Жанр: Электронное издание
krap-v19
...- Никуда не денетесь, - вслед им сказал Ерошка. Стал натягивать кроссовки.
Поморщился, ойкнул.
- Что такое? - сразу испугался я.
- Да так... Наколол где-то...
- Покажи!
На белой отмытой ступне был черный след укола с розовой припухлостью вокруг.
- Еще не легче!
Не хватало какого-нибудь заражения!
Средство было пока одно: я нашел на берегу подорожник, намочил, приклеил к
Ерошкиной ноге. Растоптанная "лёпа" наделась на ступню без сопротивления. Но сможет ли он
идти?
...Сразу скажу: никаких дурных последствий эта Ерошкина ранка не принесла. Но
какое-то время я нес Ерошку на плечах, потому что ступать ему было больно - морщился и
сопел.
Конечно, он сперва побрыкался:
- Ну, чего это я поеду на тебе, как детсадовское дитя! Я тяжелый!
Но я сгреб его и закинул себе на шею.
- Тоже мне тяжесть. Три кило макарон... - Не разуваясь, перешел ручей и резво
зашагал через луг. Ромашки и колокольчики захлестали по мокрым штанинам. Солнце стало
белым и жарко светило мне в левую щеку.
Ерошка, смирившись с ролью "детсадовского всадника", сперва молча побалтывал
ногами. Потом хихикнул:
- А что тяжелее? Три кило макарон или три кило чугуна?
- Старая шуточка, - сказал я.
- Старая, а ответа никто не знает. Думаешь, одинаковая тяжесть?
- А разве нет? - А вот и нет. Три кило чугуна тяжелее.
- С чего ты взял?
- А конечно! Вот урони себе на ногу макароны и чугун одинакового веса! Сразу
убедишься.
- Спасибо за совет. Хорошо, что на ногу, а не на голову... Он хихикнул опять. Привычно
так, будто в прежние времена. Потом озаботился:
- Тебе не очень тяжело?
- Мне совсем не тяжело, - соврал я, стараясь дышать ровно.
- А то, может, спустишь меня? Нога уже не болит...
- Сиди, не ерепенься. А то спущу и... дам тумака.
Он обрадованно фыркнул:
- Надо говорить "тумака"!
- Ты же сам говорил "тумака"!
- Это раньше. А теперь...
- А что теперь?
- Подожди, - отозвался Ерошка рассеянно. И примолк.
Мы наконец вышли к луговой дороге. Передохнули, присев на валявшуюся у обочины
шину самосвала. Потом я снова преодолел Ерошкино (не очень энергичное) брыканье и
посадил его на плечи. Поскольку мы не знали, в какую сторону идти, я пошел так, чтобы солнце
светило в спину.
Ерошка вдруг сказал сбивчиво:
- Па... послушай, дядя Слава. Я стихи досочинил. Те, про макаку.
- В самом деле? Когда досочинил? Сейчас?
- Нуда...
- Читай давай, - велел я.
Он смущенно попыхтел у меня над головой и заговорил. Без выражения, но внятно:
Заведу себе собаку,
Дам ей имя Макака
И совсем ни разу даже
Я не дам ей тумака,
Никогда.
Пусть она на кошек лает,
За штаны меня хватает,
Все же на своем веку
Никогда я, никогда я
Не обижу Макаку.
Ни за что...
- Да... - сказал я вполне правдиво. - Очень такое... проникновенное стихотворение.
По-моему, у тебя талант... - И почему-то сразу испугался: вдруг он скажет: "Есть в кого..."
Но Ерошка не сказал эту непонятную фразу. Только посопел со скромным авторским
удовольствием.
Дорога стала подыматься на взгорок.
- Отпусти, пойду сам, - опять сказал Ерошка.
- Сиди тихо... Макака.
Он притих с дурашливой послушностью.
Кругом до горизонта лежали луга. Роса уже высохла, не было сверкания, но травы
пестрели цветами. Густо носились бабочки, заливались пичуги.
- Ого... - вдруг сказал Ерошка. И даже взлягнул.
- Что такое?
- Уже видно, - со значением произнес он. И, кажется, с опаской.
- Что видно?
- Город...
- Какой город?
- Просто Город , - сказал он.
Мы были на верхней точке пологого перевала.
- Я ничего не вижу... - (Но сердце у меня почему-то стукнуло вразнобой с обычным
ритмом.)
- Потому что ты внизу, а я над тобой.
- И... что же ты видишь?
- Город , - опять сказал он.
Я потоптался на месте и спросил (потому что догадался):
- Тот, где Еська?
- Ну... да. И Еська тоже...
Я опять хотел сказать, что ничего не вижу. Только травы и неясные облака. Но город
(Город ?) уже поднимался над травами.
Прежде всего я увидел золотые искры. И понял, что это купола. Потому что вспомнил
белую церковь в лугах за Малогдой.
- Ерошка! Это, кажется, купола блестят!
- Ну да!
Затем выросли из трав башни. Всякие. Были там и колокольни, и ретрансляторы, и
водонапорные башни, похожие на средневековые постройки. Появились белые хребты
многоэтажек. И было ясно (чувствовалось!), что среди этих современных кварталов прячутся
деревянные переулки с резными воротами, лестницами на косогорах, мостиками через овраги,
голубятнями и садами, где журчат старые фонтаны с чугунными фигурами журавлей, оленей и
ребятишек, сцепивших руки в вечном, безостановочном хороводе...
- Что же это все-таки за город? - опять спросил я. Как-то по-глупому строго, словно
дотошный учитель. Хотя, конечно же, я знал...
- Опусти меня на землю, тогда скажу.
Я снял Ерошку с плеч. Он встал рядом. Прямой, независимый и чуть отстраненный.
- Это Город, который ты придумал.
- Ничего такого я не придумывал! - насупленно сказал я.
- Нет, придумывал! А потом забыл...
- Я никогда ничего не забываю, - сообщил я Ерошке с глупым упрямством пенсионера.
- Хы! А шхуну с синим кливером?
- Я ее не забыл!
- Ты забыл, что по правде плавал на ней...
- Ерофей! Ты издеваешься? Он дурашливо нагнул голову.
- Ну дай, дай мне по шее тумака!
- Дурень ты все-таки...
- Ага... - вздохнул он. - Ну, идем?
Но я не пошел. Вдруг пришло отчетливое понимание, что мне идти туда не следует. Я
довел Ерошку. И все. Дальше пусть он идет один - это его дорога. Встретится там с Еськой,
будут жить-поживать... Мне, конечно, тоже хотелось увидеть Еську. Но опасение, что мое
присутствие снова осложнит им жизнь, было сильнее.
- По-моему, нам пора попрощаться, - заявил я, решительно скрутив в себе печаль. -
Ты не находишь?
Ерошка этого не находил. Он взметнул отчаянный зеленый взгляд.
- Зачем?!
- Ну... по-моему, ты дальше доковыляешь один. А мне пора возвращаться.
- Куда?! - Он спросил это с искренним изумлением.
- Что значит "куда"? Меня ждут в газете "Наши задачи". В отделе писем. Пора
приступать к работе... И вообще...
- Это в каком же городе? - спросил он с ядовитой ноткой.
- В N-ске...
- В самом деле? - сказал он еще ядовитее.
- А что такое?
- И ты еще не понял, что там тебя давно похоронили?
- В каком смысле?
- В обыкновенном, - увесисто сообщил этот юный негодяй.
- Ты что, офонарел? - почему-то сильно испугался я. Он отскочил на несколько шагов,
запританцовывал, чуть хромая.
- Да пошутил я, пошутил! Что такого?
- Шуточки у вас, боцман... - сказал я словами старого анекдота.
- А что, пошутить нельзя? Люди всегда шутят, если им хорошо.
Я прислушался к себе. Мне было не очень хорошо. Оно и понятно - горечь близкого
прощания.
- А тебе хорошо , Ерошка?
- А разве плохо? Ведь Город уже на горизонте!
Город и правда по-прежнему виднелся на горизонте. Но был он далеко-далеко, за толщей
струящегося воздуха.
"Как-то зыбко все, непрочно..." - подумал я. Нет, не подумал, а, видимо, произнес.
Потому что Ерошка веско возразил:
- Нет! Есть там и прочное. Очень даже...
- Что именно?
- Не что, а кто.
- Кто?
Тихо, но с прежней вескостью он произнес:
- Мама.
А, вот оно что! Наконец-то!
- Твоя мама?
То ли мне показалось, то ли он все же сказал одними губами:
- И твоя... Переспрашивать я не стал. Не посмел. Солнечные луга звенели тишиной и
кузнечиками. В этом звоне чего только не почудится!
Я лишь спросил:
- Ну а... кто еще там есть?
Ерошка глянул исподлобья. Быстро и лукаво. То ли случайно, то ли с какой-то мыслью
провел большим пальцем по груди. По слову SERAFIMA.
Пространство зазвенело сильнее, напряглось и последний раз перевернуло громадный, во
всю ширину лугов и неба, прозрачный лист. Я мотнул головой. В ушах шумел теплый
очищающий ветер. Было непонятно, как полминуты назад я не хотел туда ! Отчего
сомневался? Как мог думать, что обойдусь без тех, кто в Городе? И без этого вот... который
опять, забывшись, мазал пятерней волосы. И поглядывал виновато...
А Еська! Получилось бы тогда, что я так и не нашел ее!..
- Так идем же! - Я хотел опять вскинуть Ерошку на плечи. Но он откачнулся:
- Не надо... Я уже сам могу. Не болит...
- Ладно. Пошли... - Я протянул Ерошке руку. Но он отступил. Сникший,
потускневший.
- Ты иди... - И глаза его намокли.
- Да что с тобой? - Ведь пять секунд назад все было хорошо!
- Ты иди... - сипло повторил Ерошка. - Сам... - А ты?
- А мне нельзя. То есть не получится...
- Да почему?!
- У меня нет твоего таланта. Ну, воображения...
- Что за чушь ты несешь!
- Это ведь ты придумал Город. Своим воображением. А не моим...
Некогда было спорить. Ерошка опять куда-то ускользал от меня. И я сказал отчаянно:
- При чем тут воображение! Пойдем без него!
- Даль-то какая... - прошептал он.
- Ну и что? Дойдем когда-нибудь! Ерошка глянул исподлобья.
- Один-то ты можешь сразу... Представил, что ты уже там, раз - и готово. А со мной...
- А без тебя я никуда не пойду. Ты что, с ума сошел? Как я... без тебя ?
Я присел перед ним, взял за кисти рук, притянул. Он смотрел в сторону, посапывал
виновато.
- Ерошка... Почему ты захотел, чтобы я тебя оставил? Он надул губы. Все так же глядя
вбок, выговорил:
- Я не захотел. Наоборот... Но надо было, чтобы ты очень позвал меня с собой. Без тебя
мне туда не попасть...
- Я и зову ОЧЕНЬ!
- Правда? - он стрельнул в меня быстрым зеленым взглядом.
- Вот балда! Нет, ты в самом деле заработаешь по шее! Ерошка заулыбался, оттаивая:
- Тогда ладно. Тогда идем... Но учти, что это насовсем. Опять была в его словах
какая-то опаска. Но я только спросил:
- А если я возьму тебя на плечи и представлю, что оба мы уже там ? Получится?
- Не получится... Да и зачем нам это? Дойдем как-нибудь без хитростей...
- Конечно, дойдем!
- Только учти: Город гораздо дальше, чем кажется...
- Но ведь все равно он же есть !
- Да. И мне туда очень надо.
- Потому что... со мной? - осторожно спросил я.
- С тобой... И со всеми, кто там есть...
Мы пошли. Ерошка поглядывал на меня, а потом, поймав мой взгляд, начинал смотреть
под ноги. Перед ним по землистой колее прыгали два кузнечика. Будто два братишки. Или...
братишка и сестренка?
Я вспомнил Еську и вдруг понял, что она очень похожа на Серафиму. Да... Несмотря на
то, что Серафима круглолицая, а Еська вся такая... остроугольная. А еще они обе были похожи
на девочку с портрета, который я, восьмилетний, видел в мастерской старого Гольдштейна.
Трава стала ниже, кое-где между нею теперь виднелись песчаные проплешины. Сам не
знаю отчего, я сказал:
- Может быть, мы встретим здесь Травяного Зайца.
- Травяного и Песчаного, - с пониманием уточнил Ерошка.
- Да...
- И он пойдет с нами! Хватит уж ему болтаться неизвестно где!
- Но он же охраняет Синего Треугольника, - осторожно напомнил я.
Ерошка хмыкнул.
- Думаешь, Треугольник все еще сидит в твоем ящике?
- А где он?
- Он... везде.
- Откуда ты знаешь?
- Ну... знаю, вот и все.
...Он и правда знал многое. Он сделался вдруг разговорчивым и, шагая рядышком, начал
рассказывать, что будет дальше.
Сначала мы встретим Травяного и Песчаного зайца ("И я скажу ему спасибо за
патефон", - подумал я.) Потом, к вечеру, дорога приведет нас к асфальтовому шоссе с
машинами, с автобусными остановками, автозаправками и уютными трактирчиками на
обочинах. И мы увидим там павильончик, одна из стен которого будет сплошь из стекла. Это -
фотомастерская Моти Гольдштейна. Для проезжих водителей, пассажиров и всякого дорожного
люда.
Мотя, качая головой и удивляясь рассказу о наших приключениях, накормит нас ужином,
а после спросит: не подбросить ли нас до Города на машине. Потому что нас там ждут. Вчера
на велосипеде приезжала большеглазая конопатая девчонка и спрашивала: не появлялись ли тут
длинный небритый мужчина и мальчик в футболке с надписью "Серафима"? Мотя сказал, что
пока не появлялись, но появятся непременно, раз она ждет.
"Ну, я задам этому трубочисту", - пообещала девочка и укатила.
"Непонятно, кого она имела в виду", - сокрушенно скажет нам Мотя.
"Меня", - гордо сообщит Ерошка и, улыбаясь, ляжет щекой на стол.
Мотя снова скажет о машине, но Ерошка уже будет спать, причмокивая губами рядом с
тарелкой, где останется недоеденной рисовая каша с повидлом.
Ерошку мы уложим на топчане, под холщовой декорацией, изображающей пароходную
палубу. Травяной и Песчаный Заяц с перемазанной повидлом рожицей уляжется у него в ногах.
А мы с Мотей будем сидеть за бутылочкой "Каберне" и разговаривать до середины ночи. О
чем? Ну, это отдельная повесть...
Утром, после завтрака, Мотя вновь напомнит про машину. Но мы с Ерошкой двинемся
пешком. Славно идти не спеша, когда впереди только хорошее. Ожидание хорошего - это уже
само по себе радость.
18
(ВРОДЕ КАК ЭПИЛОГ. ДА?..)
...Ерошка в самом деле завел себе собаку и назвал ее Макака. Это милая кудлатая
дворняга с желтыми глазами и репьистым хвостом. Очень дружелюбная. Она сразу
подружилась с котенком Томасом, которого принесла откуда-то Еська. А еще у нас живет
лошадка-пони, которую зовут Шоколад. Еська утверждает, что "шоколадное" имя приносит
счастье. Мы все знаем, что Шоколад - это обросшая коричневой шерстью деревянная
коняшка, которая принесла Еську прямо в Город, избавив ее от многих опасностей и бед...
Обитает у нас в доме и Травяной (и Песчаный!) Заяц, но он - личность, как говорится,
неконтактная. Предпочитает сидеть в полутемных закутках и кладовках. Только с Макакой у
него дружба. Ночью вместе спят на широкой летней веранде, за бочкой с громадным фикусом.
Впрочем, иногда Заяц надолго исчезает - шастает по травяным и песчаным пустошам за
Городом. А возможно, и где-то дальше. Не исключено, что он навещает Синего Треугольника,
который, как мне кажется иногда, все еще дремлет в ящике письменного стола.
Хотя это, конечно, ерунда. Ерошка наверняка прав: Синий Треугольник везде . Например,
прямо над нами. Крыша нашего мезонина, высокая кирпичная стена-брандмауэр и стоящий на
пригорке забор соседского сада своими кромками образуют над заросшим двором треугольник.
И в этом треугольнике синеет летнее небо.
Здесь почти всегда лето (за исключением двух-трех рождественских и новогодних недель)
- в Городе, где мы живем. В Городе, где перемешаны деревянные улицы Тюмени (и Малогды)
с приморскими переулками Гаваны и Севастополя, где покрытые бурьяном откосы Туры
соединяются с желтыми слоистыми обрывами Херсонеса; где старинные крепости с
поржавевшими рыцарскими латами в каменных нишах отданы для игр и приключений
городским мальчишкам и девчонкам; где из мелкого, поросшего камышом Андреевского озера
можно городскими оврагами, по речке Тюменке за полчаса добраться до морского залива за
мысом Два Кузнечика; где добродушные (никогда не обижающие воробьев) коты сонно
греются на чугунных пушках старых бастионов и на теплых, брошенных на песке
адмиралтейских якорях...
Бывает, что Ерошка целыми днями носится с друзьями-приятелями по крепостным дворам
и заросшим откосам. Приходит к вечеру - в синяках и белых ссадинах на загаре, в колючках и
пыли.
- Чучело приморского базара, - сурово говорит Еська. - Волосы прилизывает, а нос и
локти как у папуаса...
И она берет мочалку, наливает в большущий таз горячую воду.
- Ма-а!.. - воет Ерошка. - Ну чего она! Опять хочет мойдодырить!
- И правильно, - говорит Серафима. - Если бы не Лена, ты зарос бы лишаями.
Вообще-то Ерошка и Еська живут дружно. Однако бывают изредка стычки. Или потому,
что он неряха, или оттого, что не хочет показывать сестре стихи, которые сочиняет. Бывает, что
приткнется у подоконника и выводит в тетрадке корявые строчки, а она подкрадется - и зырк
через плечо!
- Мама! Ну чего она лезет!
- Я не лезу! Я только одним глазком! Жалко, да?
- Жалко знаешь где? У пчелки в...
- Мама, а он выражается!
- А ты ябеда! - И у Ерошки намокают глаза.
Надо сказать, он характером послабее сестры, даже плаксивее. Но я читал у каких-то
педагогов, что в таком возрасте мальчики часто плаксивее девочек. Потом это проходит. К тому
же я помню (хотя уже смутно, будто давний сон), как он догонял меня. Хотя на любимой
Ерошкиной футболке с кузнечиком и надписью "SERAFIMA" не осталось ни малейших следов
мишени и бурых пятен.
Иногда я все же считаю долгом укреплять Ерошкин характер. И говорю:
- Что ты скандалишь, как девчонка. Будешь так себя вести, ухи накручу.
Ерошка не оспаривает отцовское право накрутить ему "ухи". Но тут же делает финт:
- Ладно, накрути... А за это возьмешь меня с собой на шхуну! Ну, па-а...
Дело в том, что я готовлюсь к путешествию. Шхуну "Томас Манн" недавно передали
местному обществу журналистов-географов, и я собираюсь в плавание - до Панамского
перешейка, потом через канал, вдоль берегов Южной Америки, мимо мыса Горн, в Австралию
и дальше до Владивостока. Что делать, раз книжка издана и продается, а я еще не ходил в море.
Кто-то перепутал корпускулы времени на темпоральном векторе, и теперь надо исправлять
положение, чтобы в мире, где живет Город, не было путаницы. Впрочем, я ничуть не жалею.
Путешествие будет замечательным. Я беру с собой клеенчатую тетрадь с листами в клеточку.
Может быть, именно она станет заветной тетрадью, которую я безуспешно искал во многих
своих снах...
Капитан шхуны Станислав Язвицкий и боцман Жора неторопливо и тщательно готовят
судно к долгому рейсу. Не спеша, внимательно подбирают экипаж. Предусмотрительный Жора
заранее заказал в мастерской треугольный парус-кливер из ярко-синей парусины. Катерную
пристань в Малогде Жора оставил на Танкиста. Говорит, что якобы тот за последнее время
поумнел и обрел кой-какое трудолюбие. Ох, не знаю... Впрочем, ну его, Танкиста. Мне хватает
проблем с Ерошкой. Ерошка то и дело пристает, чтобы я взял его в плавание. Конечно, это
бред! Серафима тоже так говорит. И даже Еська. Но Ерошка все равно канючит каждый день.
- А школа! - говорю я тоном самого рассудительного папаши на свете.
- Я буду читать учебники самостоятельно! Каждый день по шесть часов!
- Тебя и на полчаса за уроки не усадишь, - напоминает Еська (ей-то совсем не хочется в
плавание; она занимается в детской студии "Волшебная кисть" и собирается стать дизайнером).
- Это здесь не засадишь! А там...
- А там ты свернешь себе шею, - сообщает Серафима. - В книжке что написано?!
"Ерофей был неугомонен и то и дело забирался на верхушку фор-мачты..."
- Не "фор", а "фок"! - голосит Ерошка. - И не на "верхушку", а на "клотик"! И не я
это вовсе, а корабельный кот!
- Ты же сам говоришь, что кота звали Томас, - напоминает Серафима.
- Это на верфи был Томас! А на шхуне... Сама ничего не помнишь, а сама говоришь!
Или ты нарочно, да?!
- Ты как с матерью разговариваешь! - считаю я необходимым возвысить голос.
Ерошка обижается всерьез. И уходит жить к любимой бабушке. К моей маме. (Я до сих
пор содрогаюсь, вспоминая дурацкие сны, будто мамы нет на свете.) Бабушка жалеет Ерошку.
Ей, конечно, тоже не хочется, чтобы любимый внук уходил в моря-океаны (страх такой!), но
еще больше не хочется, чтобы он ронял слезы. Мама звонит нам и укоряет за бесчувственность
к ребенку. Еська начинает печалиться. Мы с Серафимой тоже. Сперва не подаем вида, но к
вечеру печаль и муки совести делаются сильнее педагогических принципов. И мы отправляем
за Ерошкой Травяного Зайца. Тот, поворчав, садится на Шоколада и едет на Шестую
Бастионную, к моей маме. Привозит несчастного "изгнанника".
- Хватит уж дуться-то, - говорю я Ерошке. - Стыдно, честное слово. Не маленький
уже...
- Ладно... А возьмешь на шхуну?
Ну, что тут делать? Начинать все снова?
Приходится сказать:
- Посмотрим на твое поведение.
- Ура!! - Ерошка встает на голову и стоптанной "лёпой" сшибает с полочки
разноцветную Еськину гуашь. Еська - ради всеобщего мира - делает вид, что это пустяк.
Вот так и живем...
Ерошка, уже уверенный в будущем, для пущей готовности к плаванию записался в отряд
юных моряков-парусников. Ходит в серой рубашке с погончиками и с шевронами, с
золотистым якорем на рукаве. Сыплет корабельными терминами, будто трясет морской
справочник. Поверх рубахи Ерошка носит шелковистый треугольный галстук. Вроде
пионерского, как у меня в детстве, только не красный, а ярко-синий. Когда Ерошка завязывает
его, в душе у меня возникает легкая опаска. Но ничего не случается. Ерошка поглаживает узел
и говорит, что называется он (этот узел) "шкиперский шиш". Серафима вздыхает. А в общем
все идет как надо.
Лишь один неразгаданный вопрос временами досадливо скребет меня: кто же такой
Альберт Гавриков (или Тавриков)? Есть он на свете или нет его? С одной стороны, вроде бы
все-таки есть. А с другой...
А может быть, он из тех непрошеных глупых снов, что до сих пор иногда (правда, все
реже и реже) портят мне настроение?
Они не страшные, эти сны, но какие-то унылые, в серо-коричневой дымке. Снится опять,
будто я старый писатель с многотомными сочинениями и вечным страхом, что ничего в жизни
путного уже не напишу. Будто у меня взрослые дети и внуки... Ну, дети и внуки - это хорошо,
это по-настоящему. А вот всякие хвори, что ломают все тело и гнетут душу... А главное - что
дальше-то? Заветную тетрадь, где осталась недописанной лучшая повесть, я так и не нашел. Ни
в какое плавание мне уже не уйти. Любимые коты (особенно Макс), как и я, сильно постарели.
Тряпичный заяц (не Травяной и Песчаный, а другой) целыми днями молчит на подоконнике,
вспоминая прежние годы и путешествия. А в мире - бьются самолеты и тонут корабли,
взрываются дома и рушатся от землетрясений города. И люди стреляют, стреляют, стреляют.
На экранах, на улицах, в полях, в горах... Стреляют с каким-то унылым упорством, словно в
этом единственный смысл человеческого бытия... Я выключаю телевизор. Тихо. Только за
окном визжит бензопила. Это небритые кретины в грязных фуфайках по приказу других
кретинов - в галстуках - снова сводят под корень вековые тополя... А дома никого нет, я
один. Один, один, один... Давно уже...
Но сон уходит оттого, что кто-то бодро колотит в дверь. Это боцман Жора явился ни свет
ни заря - посоветоваться о корабельных делах. Костлявый коричневый Ерошка выскакивает из
двери, с размаха впечатывает свою ладошку в крепкую боцманскую ладонь.
- Дядя Жора, привет! Скоро "долой швартовы", да?
- Это как начальство скажет, - осторожно говорит Жора. Он суеверен, как все
настоящие моряки, и не хочет загадывать наперед.
Появляется растрепанная спросонья Еська с Томасом на руках.
- Дядя Жора, вы смотрите, чтобы Ерофей не очень там носился по всяким
вантам-барабантам...
- Это уж само собой. - Жора подмигивает Ерошке. Тот, поглядывая на меня, говорит
сладким голосом:
- Я буду самый дисциплинированный юнга на свете. - И усаживается на корточках под
окном. Еська - рядом с ним. Из кухни выглядывает Серафима.
- Жора, здравствуй! На твою долю жарить яичницу?.. Замечательно! - И ребятам: - А
умываться кто будет? Травяной Заяц?
Ерошка дотягивается до сидящего в углу Зайца, сажает его на торчащее колено.
- Травяные Зайцы не умываются. И Песочные... И Морские...
- Возьмешь его с собой? - шепотом спрашивает Еська.
- Не знаю. Если захочет... Поплывем, Котозай?
- Видно будет, - почти неразличимо бормочет Заяц. И дергает полосатым длинным
хвостом. Котенок Томас на руках у Еськи пытается цапнуть этот хвост растопыренной лапой.
У Травяного Зайца трудное положение. И в плавание хочется, и Еську оставлять жаль.
Потому что сестру и брата он любит одинаково и крепко.
Он, кстати, всегда за них заступается, если я и Серафима начинаем "воспитывать" обоих
сразу. Ворчит из своего угла:
- Ну, чего опять напустились на ребятишек? Будете обижать, пойду и развяжу Синего
Треугольника.
Мы с Серафимой снисходительно помалкиваем. Знаем, что давно уже Треугольника в
ящике нет. Впрочем, если и есть, никакие узлы Травяной и Песчаный Заяц развязывать не
станет... А если и развяжет, что за беда? Ничего не случится. Или только одно: я наконец
перестану видеть унылые серо-коричневые сны.
Владислав Петрович Крапивин: "Синий треугольник"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
