Жанр: Электронное издание
krap-v19
...ая комната свободная. В ней
Костик живет, когда приезжает, да в эту зиму едва ли приедет, они с женой маленького ждут...
Пространство опять перелистнуло прозрачный лист. И мне показалось вполне логичным
жить в этом старом доме, недалеко от парка, и ждать окончания событий. Я чуял, что именно
здесь меня не оставит надежда разыскать в конце концов Еську и Ерошку.
"А зачем они тебе? Боишься, что придется отвечать - увез и потерял?"
"Не в этом дело..."
"А в чем?"
"Не знаю... Я без них не могу. У меня больше никого нет".
Евдокия Власьевна не брала с меня плату за жилье. Я жил словно приезжий родственник.
Помог отремонтировать в погребе лари для картошки. Починил модель парусника, которую в
школьные годы построил Костик. Она, кстати, была похожа на придуманную мной шхуну
"Томас Манн", только называлась "Индеец". Чтобы проверить это сходство, я достал из
бумажника старый календарный листок (там, у реки, я так и не вернул его Ерошке). А достав,
сразу вспомнил: на нем ведь номер телефона, по которому Ерошка звонил Еське.
В доме телефона не было. Пришлось купить в киоске карточку для автомата. С
колотящимся сердцем я поспешил в ближнюю будку. Вот наберу сейчас 00-22-34 (ой, нет,
200-22-34!) и услышу Еськин голос...
Голос оказался другой, хотя тоже знакомый.
- Неправильно набран номер... Неправильно наб... - задолдонила механическая
девица.
- Дура безмозглая, - с великой горечью сказал я.
- Сам такой... - тем же голосом ответствовала девица. - А Еське больше не звони. До
весны ты ее все равно не найдешь... - И запикало в трубке.
Я обалдело постоял с трубкой в руках. И с досадой, и... с надеждой все-таки. Ведь
наступит же когда-нибудь весна. И, выходит, девица что-то знает? Или не она, а Синий
Треугольник...
Надо сказать, дни бежали быстро. Пришла зима. Я колол дрова для изразцовой высокой
печки и кухонной плиты. Ходил по заданию хозяйки на рынок. Чинил ходики, которые то и
дело сбивались с ритма. Поправил покосившийся навес над крыльцом... Часто налетали густые,
но не холодные метели.
В доме обычно было пусто. Евдокия Власьевна уходила в магазины, к соседкам или в
контору паркового хозяйства. Серафимы тоже не было: она работала в той же конторе, в
проектном отделе. Только Маська бесшумно ходила по плетеным половикам и терлась худыми
боками о мои джинсы.
Иногда я читал старые "Огоньки", во множестве накопившиеся на полках и антресолях.
Порой разглядывал фотографии на стенах. Это были Никита Юрьевич в разные годы жизни (но
неизменно во флотском кителе), Евдокия Власьевна (от молодости до наших дней) и Костик.
Костик в пеленках, Костик в школьном костюмчике, Костик в форменке флотского курсанта,
Костик с шевронами речного штурмана... Была и Серафима - тоже начиная с малых лет...
Иногда мы с Серафимой ходили в типографию: выбивать заказ. Но билеты все не
печатали - под разными предлогами. Правда, разговаривали работники типографии с каждым
разом все виноватее ("Мы все понимаем, но войдите в наше положение..."). Тот "нахальный",
на которого жаловалась Серафима, со мной держался почтительно. А однажды отвел в сторону
и заговорщицки спросил:
- Верна ли поступившая к нам информация, что вы автор книжки "Под синим
кливером"?
- Верна. Ну и что? - Здешнее издательство, к которому я имею некоторое отношение,
попросило узнать: не согласитесь ли вы на переиздание?
Предложение было заманчивое. Но я сурово сказал:
- Сначала билеты.
- Понял...
Казалось бы, для чего мне теперь билеты? И все же была у меня с ними связана
непонятная надежда. А в глубине сознания тупо, без боли, но непрестанно стучало: "Еська,
Ерошка, где вы..."
Мне нравилось ходить в типографию. Она располагалась в том длинном кирпичном доме
с башней и часами, который я видел при подъезде к Ермильску. Только теперь это здание
оказалось почему-то не в стороне от города, а среди центральных кварталов.
В длинных сводчатых коридорах пахло как в музее. В готические окна проникал
пасмурный зимний свет. Желтели в простенках горящие лампы на бронзовых кронштейнах.
Коридоры делали плавные повороты и приводили к винтовым чугунным лестницам. Гулко
разносились голоса, и порой с башни доносился бой часов. А еще мне казалось, что где-то за
стенами порой возникает гул проходящего поезда. Это нагоняло воспоминание об утре, когда
мы приехали в Ермильск. И возникало ощущение недосмотренного сна. И ожидание...
Странное ожидание, что вот сейчас разнесется стук деревянных ножек и в коридор на всем
скаку примчатся Ерошка и Еська...
Один раз такое мне даже приснилось. И все было так ясно! Их виноватые рожицы ("Не
сердись, что мы долго катались..."), капельки растаявшего снега в волосах и на голых ногах,
лукавые (хотя и нарисованные) глаза коняшек. Лужицы от их копыт... Когда сон стал угасать, я
вцепился в него с отчаянной силой: "Не надо, не уходи! Пусть это будет правдой!" Но сон все
же кончился (хотя, как я сейчас понимаю, мог не делать этого). Я открыл глаза. Мутно светила
сквозь штору луна. В ногах у меня зашевелился Травяной Заяц.
- Ну, хоть ты здесь появился! - обрадовался я. - Придумай что-нибудь!
- Мр-р... - сказал Заяц, потому что это была Маська.
У меня, как у мальчишки, от горечи намокли ресницы. Я закрыл глаза и почти сразу
увидел другой сон. Тот, что снился мне иногда и раньше (правда, не часто).
Будто я - старый и хворый писатель, автор многотомного собрания сочинений. (И когда
я столько успел написать?) Мне порой приятно смотреть на этот ряд книжек с моим именем на
корешках. Но постоянно гнетет тяжесть обрюзгшего тела и груз многих забот и тревог, которых
с возрастом почему-то все больше и больше. И, пожалуй, чувствует мое состояние только
рыжий кот, который живет у меня много лет. Он, в переводе на кошачий возраст, такой же
старик, как и я.
Кот любит меня. Пожалуй, даже чересчур назойливо любит. Часто лезет на колени и
трется мордой о мой живот, оставляя на рубахе и штанах рыжие клочья. Порой мешает
работать. Тогда я сгоняю его с колен; "Не лезь, я занят!" Кот не обижается, но смотрит
жалобно. Меня тут же начинает кусать совесть. "Ладно, иди сюда... Эх ты, чучело... Не
сердись. Мы с тобой оба старики, неизвестно, кто кого переживет..."
Кот с удовольствием устраивается на коленях. Это все, что ему надо для радости жизни.
Он не думает о бренности. О ней думаю я. Но больше почему-то тревожусь за кота, а не за себя.
Есть на то основания. Несколько лет назад с беднягой случился припадок. У меня даже
сохранилась в дневнике запись. (Не забывайте - это мемуары.) Вот она.
"...Хорошее настроение вечером было разбито грустным случаем с котом Максом. Он
резвился, ловил на полу таракана и вдруг вскрикнул почти по-человечески. Упал на бок,
высунул язык, из-под хвоста выпали какашки. Лежал, не мог подняться, дышал очень часто...
Началась суматоха, я дозвонился до диспетчера службы "Помощь животным", она
сделала вызов врача и посоветовала дать Максу сердечные капли. Я дал немного валокордина.
У бедняги пошла пенная слюна. Но потом он притих, стал дышать спокойнее.
Через час приехали две милые девушки, которые возились с Максиком часа полтора -
умело, заботливо, ласково: мерили температуру, прослушивали, смотрели глазные яблоки,
сделали укол. Сказали, что у него микроинсульт. Выписали много лекарств. Сегодня утром
сходил в аптеку, выкупил кучу медикаментов, дал Максу две крошки от таблеток, понижающих
давление.
Врач утром звонила, справлялась.
Максик вроде бы оправился, мурлыкал в ответ на ласки, просил есть и ходил в туалет.
Сейчас спит в кресле.
Кстати, врачебная услуга стоила около сотни, но это, по-моему, совсем не дорого,
учитывая то, как девушки возились с беднягой.
А Макса, это рыжее создание, я очень люблю. И он меня... Без него мне было бы совсем
худо..."
Ну и вот, приснилось мне, что у Макса опять приступ. Я проснулся, чуть не подвывая от
тоски. И не сразу понял, где я и что со мной. Потом сообразил наконец, что никакого Макса
нет, а если и есть, то живет он где-то в ином мире вместе со своим старым хозяином и
приятелем Тяпой. А здесь он - просто сон. В этом краю, где Малогда, Ермильск и неизвестно
куда канувшие брат и сестра, Ерошка и Еська...
С Серафимой мы подружились. По вечерам она училась на каких-то курсах, там
требовали знание компьютера, и она от подруги притащила старенький компьютер к себе
домой - чтобы набираться опыта. Я помогал ей осваивать эту технику. Иногда засиживались
до ночи. Ну и...
Да нет, не было ничего похожего на мои прежние отношения с женским полом. Совсем
по-иному было. Спокойно так, тепло. Мы ничего и не говорили друг другу. Иногда только дуну
ей в завитки на затылке, а она засмеется, проведет мне пальцем по носу, от лба до губ (как
однажды Еська Ерошке). Ну, прямо как у семиклассников, причем не у нынешних, а полвека
назад...
Дни бежали. Я не помню, как миновал Новый год. Казалось, пошли с Серафимой
выколачивать из типографии билеты в декабре, а домой вернулись в середине февраля...
Может быть, не цокот деревянных копыт отдавался там, в старинных коридорах, а стук мячика
о панели времени?..
А в марте Евдокия Власьевна уехала однажды на несколько дней в деревню, к какой-то
знакомой. И вечером после "компьютерной школы" Серафима посмотрела на меня более
долгим взглядом, чем обычно. Опять провела пальцем по носу. И сказала:
- Ну, пойдем... - словно все было решено давно. И мы пошли к ней в комнату...
А утром она поцеловала меня и шепотом велела:
- Теперь уходи.
- Сейчас... Только вот... рубашка где-то...
- Ты не понял. Совсем уходи... - Но...
- Иди, иди, - повторила она ласково, но непреклонно. - Или не понимаешь? Иначе
ничего не выйдет.
- Что не выйдет?
- Чудо ты гороховое. Ступай, потом поймешь...
- Но... куда?
Она глянула укоризненно:
- Ты что? Все еще не вспомнил адрес сестры?
- Но она же в Малогде! А я не могу уехать отсюда!
- Какая разница, в Малогде или здесь? - сказала Серафима с потемневшими глазами. -
Все равно Город ... Улица Запольная, дом одиннадцать...
И я сразу вспомнил! Двухэтажный деревянный дом, вроде того, во дворе у которого, в
сарае, я оставлял чемодан. И не важно, в Малогде, в Ермильске или еще где. В Городе ...
- Ступай, - тихо сказала Серафима. - Чемодан я с вечера собрала.
- Но я ведь еще приду, да? Можно?
- Если все сделаешь как надо... - Глаза у Серафимы были Ерошкины.
15
На улице оказалась уже полная весна. Похоже, что начало апреля. Грязный издыхающий
снег лежал полосами вдоль дорог и заборов, а на черной земле проклевывалась трава и даже
кое-где желтела мать-и-мачеха.
Пролетели две бабочки - белая и коричневая.
Солнце припекало. Я был в зимней куртке, которую купил, кажется, в декабре. В толстой
вязаной шапке, в сапогах на меху. Шапку я сунул в карман, куртку распахнул, а из сапог не
выпрыгнешь. Не босиком же шлепать по широким лужам.
В лужах отражалась яркая голубизна с желтыми пухлыми облаками. Где-то горланил
петух. Несмотря на печаль расставания, на душе было по-весеннему. Я чувствовал себя
медведем, очнувшимся от зимней спячки.
Я теперь точно помнил, где Запольная, и знал, как туда добираться. Можно сесть на
ближней остановке на автобус и ехать через город. А можно двинуться пешком, напрямик,
через пустыри. Их пересекала раскисшая, блестящая от солнца дорога. Я пошел по дороге, по
обочине. Там было меньше сырости.
Утреннее солнце грело левую щеку. А справа... Мне казалось, что над крышами окраины
и подернутыми дымкой тополями плывет среди облаков белая церковь. Та, которую видел я
раньше в лугах за Малогдой... Нет, она была даже не белая, а прозрачная. Словно сотканная из
искрящейся паутины. Невесомая... Когда я однажды глянул прямо, оказалось, что церкви нет.
Но когда стал смотреть перед собой, церковь с правой стороны поплыла в синем воздухе снова.
И мне казалось, что это - надежда ...
Сперва никто не попадался навстречу, только перешли вереницей дорогу белые утки.
Потом стали встречаться солдаты. В одиночку и маленькими группами. Странные
солдаты. Помятые, небритые, словно вышедшие из окружения. Большинство в незнакомой
форме - сизой и коричневатой. Но были и в привычных серых шинелях, в пилотках. Все - без
оружия. На обвисших ремнях болтались пустые подсумки.
Один солдат - с монгольским лицом, в странной шишкастой каске - спросил с
акцентом, нет ли закурить. У меня, конечно, не было. Солдат безнадежно махнул рукой и
побрел дальше. Это меня ощутимо царапнуло - тревогой и непонятным укором. Но скоро
солдаты перестали попадаться, дорога опять опустела. Я заспешил. Я не столько думал о
встрече с сестрой, сколько о телефоне. Ведь у нее в доме есть телефон! Значит, можно будет
позвонить по номеру 200-22-34. Вдруг что-то узнаю про Еську? Ведь уже весна!
Пустыри кончились, я обошел территорию автобазы, миновал короткую улицу Водителей
и оказался в начале Запольной, поросшей высокими тополями. От набухших почек тополя были
в коричневатой дымке.
Все мне здесь было знакомо. Даже диким казалось, что я мог почему-то забыть адрес! Я
словно возвращался домой...
Двухэтажный деревянный дом стоял в глубине двора. По скрипучей лестнице я взбежал
на второй этаж (пахло старой краской и кошками). Пошарил в тайничке под подоконником.
Ключа не было. Значит, кто-то дома. Кулаком поколотил в обтянутую обшарпанным
дерматином дверь, поскольку звонка здесь не было ни в какие времена. Сразу послышались
легкие шаги. Дверь быстро отошла, отодвинув меня на шаг.
На пороге встал Ерошка.
Господи, неужели это он?!
Похудевший, с тенями под глазами. Он как-то по-птичьи пискнул, обхватил меня,
прижался лицом к моей куртке. Потом сразу отодвинулся. Сказал сумрачно:
- Наконец-то... Где ты был? - И сердито потянул меня в прихожую.
Там он повторил:
- Где ты был?
- Я... я был... Подожди, это долгий разговор. - Я взял его за плечо (чтобы не исчез, не
растворился, как во сне). - А где были вы?! Куда вы пропали на ваших лошадях? Зачем?
Он повесил голову, зацарапал половицу кроссовкой (все еще новенькой, будто вчера
купленной).
- Мы хотели покататься. А коняшки не стали слушаться, задурили, выскочили из парка.
И обратно никак... Разбежались в разные стороны. Еська потерялась. А меня лошадь сбросила в
канаву и ускакала... - Он виновато засопел.
- А потом?
- А потом я хотел вернуться в парк. Но туда уже не пускали. И я пришел сюда. Думал,
ты тоже придешь. Куда тебе деваться, если не к сестре?.. А тебя все нет, нет... - Кажется,
Ерошка всхлипнул.
- Но я же не знал, что ты здесь! И адреса не помнил. Мне его только нынче утром
сказали... А ты как его узнал, адрес-то?
Ерошка поднял лицо - неумытое, с полосками на щеках.
- По-моему, я всегда его знал...
- Откуда?
Он пожал плечами:
- Понятия не имею... Не все ли равно.
- Сестра и ее супруг дома?
- Нет. Они еще не вернулись из Штатов.
- И что же? Ты все это время жил здесь один?
- А чего такого? - Он глянул опасливо. - Ну да, несколько раз пришлось в
холодильник забраться, так есть хотелось... Попадет за это?
- Горе ты мое... "Несколько раз"... Сколько же времени прошло, по-твоему? Сколько
дней?
Он опять зацарапал половицу.
- Я не знаю... Мне казалось, что один длинный день. Иногда только делалось темно. Как
при грозе... Я не помню, я печатал фотографии...
Я наконец сбросил куртку и раскисшие сапоги, мы вошли в комнату. Мне все еще
казалось, что Ерошка может исчезнуть. Я посадил его рядом с собой на скрипучую тахту, обнял
за плечо. Ерошка был настоящий, острое плечо твердо торчало под трикотажем.
А Еська?
Я понимал, что Ерошке про нее неизвестно. И все же спросил:
- Про Еську ничего не знаешь?
- Не-а... - отозвался он тоном более беззаботным, чем, казалось бы, диктовали
обстоятельства.
- А звонить по тому номеру не пробовал?
- Да сколько раз! Только никакого проку! То "неправильно набран номер", то вообще
одни писки и трески... Может, она все еще скачет на своей лошадке... Я знаешь почему не
очень беспокоюсь? Потому что лошадка гнедая, даже коричневая. С теми, кто ездит на таких,
никогда ничего не случается...
Мне показалось, что Ерошкины глаза чересчур блестят. Уж не жар ли у него? Я как бы
случайно тронул его лоб. Он был совсем холодный. Кстати, волосы, несмотря на Ерошкину
неумытость, были снова расчесаны на "английский" лад. Ерошка отвел голову. Объяснил чуть
виновато:
- Я знаешь еще почему не сильно тревожусь? Потому что Еська на фотоснимках всегда
улыбается. А раз улыбается, плохого не случилось...
- На каких снимках?
- Ну, я же говорил! Я печатал их все время! - Ерошка вскочил. - Смотри!
В самом деле, на подоконниках, на покрытом клеенкой столе, на полу у плинтусов лежали
куски оберточной бумаги с темными оттисками. Некоторые были еще сырые. Я пригляделся к
тем, что на столе. Некоторые снимки были знакомые, те, что Ерошка делал на берегу. Я узнал
себя и Жору, узнал буксир "Слава". Только на кожухе колеса над названием "Слава" было еще
одно слово, поменьше: "Дядя". Я мигнул. Ну да ладно, про это потом. Главное было -
Еськины портреты. Не очень четкие, но ясно, что ее. И каждый с улыбкой...
- С каких же негативов ты ее печатал?
- С пятой пластинки. Помнишь, она одна тогда осталась неиспользованная... А здесь
мне кто-то будто прошептал: прояви. Я и проявил. А там - она. И каждый раз печатается
по-новому...
- Дела-а... - только и сказал я.
- Да... И лишь один раз получилась без улыбки. Я тогда сразу хотел побежать искать ее.
Сунулся на улицу, а там почему-то лютый холод. А у меня ведь только вот... - Ерошка дернул
себя за трикотажный рукавчик.
Ну да, я лишь теперь сообразил: ничего теплого у него, конечно, нет. Он был в прежней
своей одежонке.
Хотя не совсем в прежней. Кенгуренок (или кузнечик?) был тот же и буквы, кажется, те
же, но в одежде уже никакого намека на балахонистость и складчатость. Штаны и кофта
уменьшились до размеров обыкновенных шортиков и футболки. Сели еще сильнее? Или
Ерошка вырос? Нет, он, как и раньше, был мне чуть выше локтя, только выглядел более
длинноногим и тонкоруким, чем прежде.
- Ты, наверно, стирал тут свой костюм? - Ага, два раза. Потому что один раз опрокинул
на него яичницу, а другой раз вымазал вареньем... А он после каждой стирки съеживается.
- Ничего, так даже лучше стало. А то похож был на обвисшее чучело.
- Может, и лучше. Только непонятно... Буквы каждый раз перепрыгивают...
Я пригляделся. Да, под белым кругом с кенгуренком было теперь не "CICIMORA" и не
"CICIROMA", a "CIROCIMA". Это меня слегка царапнуло: похоже на "Хиросиму". Будто
намек какой-то. Вспомнились почему-то бредущие по дороге солдаты. Хотя какое нам до них
дело? Они были явно из другого пространства, и видел я их словно сквозь прозрачную стенку.
Даже того, который попросил закурить...
А Ерошка был вот он, рядышком! И радость от этого опять обдала меня как горячим
воздухом.
- Наплевать на буквы! Главное, что ты нашелся!
- И ты нашелся!
- Больше я тебя не отпущу ни на шаг!.. Сейчас найду себе какую-нибудь обувь по сезону
и пойдем искать Еську!
- Ура! - Ерошка подскочил так высоко, что успел сделать в воздухе ногами несколько
"ножниц".
- Постой. А ты-то как пойдешь? На улице еще снег кое-где... Сейчас разыщу
спортивный костюм Людмилы, сестра у меня худенькая...
- Да зачем?! - Ерошка в радостном прыжке опять постриг воздух ногами (волосы
взлетели, но он тут же пригладил их). - Смотри! За окном лето!
Ну, лето не лето, а конец весны точно. Со второго этажа видно было, как цветет дворе
сирень, а на кустах желтой акации проклевываются лимонные клювики...
Похоже было на май, но солнце грело как в июле. Я шагал, конечно, без куртки. На ногах
- старые полуботинки Николая, моего зятя (кажется, так называется муж сестры). Ерошка
скакал сбоку от меня. Видать, насиделся дома, теперь не мог идти спокойно.
- Экий ты прыгучий нынче, - одобрительно заметил я.
- Ага! Кузнечики пятки щекочут!
- Какие кузнечики?
- Те, что раньше были на носках. Во время стирки они смылись... Ну, смылись, то есть
сбежали. И поселились в кроссовках. - Ерошка в новом скачке дрыгнул ногами. В самом деле,
на белых носочках теперь не было кузнечиков.
- А ты сочинитель... Он хихикнул:
- Есть в кого.
- Это в кого же?
- Не скажу, - хихикнул он снова. И посерьезнел: - А куда идем-то?
- Как куда? Конечно, в парк!
Я был уверен, что в решетке теперь опять проделана дыра. Или, в крайнем случае, купим
у главного входа билеты. Наверняка уже начался новый летний сезон. И конечно же, в парке
вновь работает карусель. Едва мы там появимся, примчится на своем темно-гнедом
скакуне-лилипуте Еська.
Я был в этом убежден. Потому что нынешним утром события сделали явный разворот к
счастливой развязке.
Ерошка, однако, поскучнел. Неуверенно глянул сбоку:
- Дядя Слава, а надо ли? - Что?
- Ну... идти на прежнее место.
- А что же еще? Конечно, надо!
Ерошка опустил голову, но больше не спорил.
Его сомнение не испортило мой радостный настрой. Я представлял, как мы встретим
Еську, а потом втроем явимся к Серафиме. И все будет хорошо. Ведь она сказала: "Если все
сделаешь как надо". А я сделал... то есть скоро сделаю все как надо!
Правда, что-то смутное все же слегка царапало меня. Во-первых, эта почти "Хиросима" на
Ерошкиной футболке. А еще - воспоминание о солдатах, которые недавно брели мне
навстречу.
Впрочем, сейчас они не попадались, хотя дорога была все та же, по пустырям. Может,
оттого, что мы шли в другую сторону?
На дороге не было уже ни снега, ни луж. Колеи высохли. По обочинам густо цвели
одуванчики. Тепло струился солнечный воздух. И все же солдаты не забывались.
Лучший способ избавиться от беспокойства - поделиться им с кем-нибудь.
- Слушай, Ерошка, недавно я встретил здесь странных солдат. В каких-то незнакомых
формах, измотанных, грязных...
Ерошка не удивился.
- А, это где-то кончилась война! Не победой кончилась, а так... общей усталостью. Заяц
говорил...
- Какой заяц?
- Травяной и Песчаный. Он один раз приходил ко мне.
- Как... приходил?
- Ну, однажды... - не очень охотно сказал Ерошка. - Мне спать захотелось, я взял на
вешалке какое-то пальто, укрылся на тахте, и вдруг сделалось как-то не по себе. Потому что
один... И тут кто-то завозился в ногах. Я глянул, а это он, я сразу узнал... И стали
разговаривать...
"Дела-а..."
- И о чем же разговаривали?
- О всяком... Он про Синего Треугольника рассказывал. Говорил: хорошо, что он... то
есть ты... завязал его. От этой завязки в каком-то дальнем месте кончилась война, больше не
стало крови... А еще сказал, что, может быть, ты скоро придешь ко мне. Но ты еще долго не
шел...
- Прости, малыш. Так получилось...
Он не обиделся на "малыша". На ходу притиснулся ко мне. Сказал шепотом:
- Ну, ничего. Теперь-то уж все будет хорошо.
Но получилось так, что ничего не хорошо.
Когда мы вышли в переулок вблизи от парка, на месте не оказалось знакомого дома. Того,
где я прожил осень и зиму!
На косогоре виднелись сгнившие остатки лесенки, а на месте дома был заросший
репейником пустырь. Так заросший, словно здесь не было ничего давным-давно.
Я обмер. Обмяк. Ерошка смотрел на меня перепуганно: мол, что стряслось? Ведь он-то
раньше про этот дом не знал.
- Дядя Слава, что с тобой?
Я взял себя в руки. У парковой решетки опять возились рабочие. Кажется, проделывали в
арматурных прутьях дыру. "Бесплатный вход"! Я взял Ерошку за руку, мы подошли.
Рабочие были незнакомые. Я спросил у самого пожилого:
- Вы не скажете?.. Недавно здесь дом стоял, Евдокии Власьевны... И вдруг нету...
Мужчина распрямился. Вытер лоб холщовой рукавицей со следами ржавчины.
- Да ты что, мил-человек, говоришь. Какое "недавно"! Власьевна уехала с племянницей
к сыну в Архангельск в аккурат двенадцать лет тому назад. Дом продала кому-то, а он вскоре
сгорел дотла. Такая вот история...
Действительно, "такая вот история"...
При мысли, что я никогда не увижу Серафиму, мне захотелось тихонько завыть. Или...
проснуться. Но тогда... Нет! Я вцепился в Ерошкино плечо. Он даже ойкнул. Потом быстро
сказал:
- Дядя Слава, пойдем отсюда! Я же говорил: не надо сюда приходить!
Он, конечно, ничего не понимал, и все-таки... да, он был прав! Мы быстро пошли прочь,
опять оказались на дороге, ведущей через пустырь. Мне стало поспокойнее. Подумалось:
"Сколько уже случалось такого . Может, все обойдется и на этот раз. Наверно, просто
девочка-подсолнух слишком часто стучит мячиком о панель..." И Ерошка сказал:
- Дядя Слава, все будет как надо... Ой, смотри!
Из кустов желтой акации выскочила и запрыгала по обочине нам навстречу деревянная
лошадка. Черно-белая, на прямых ногах, с лукавой улыбчивой мордой.
- Дядя Слава, это моя!
Ерошка подскочил к лошадке (она была ему головой до подмышки). Обнял за выгнутую
шею. Оглянулся на меня, глаза сияли. Теперь они были совсем зеленые.
- Дядя Слава, она меня нашла! Понимает, что виновата, сбросила тогда и удрала... - И
Ерошка живо вскочил в фанерное седло. Ухватил повод. Лошадка вскинула передние ноги,
ломая их в коленях. И кажется, даже тихонько поржала. А меня обожгло новым страхом: вот
сейчас Ерошка ускачет опять - и поминай как звали! - Постой!
А он смеялся:
- Дядя Слава, не бойся! Раз уж она вернулась, будет послушная! Она... знаешь что? К
Еське нас приведет! Обязательно! Пусть идет, куда хочет! Я на ней, а ты рядом!..
Да уж, конечно, рядом! Не отставая ни на полшага! Хватит с меня всяких расставаний...
Лошадка свернула с дороги на тропинку в белоцвете и вдоль длинного кирпичного забора
вывезла Ерошку (и вывела меня) на улицу Утренних Звонков. Я про такую и не слыхал раньше.
По этой улице (похожей на Ключевской спуск) мы вышли на другую. Здесь был уже почти
центр. Всадник Ерошка во всей красе отражался в магазинных витринах. Деревянные копытца
четко стучали по асфальтовому тротуару.
Никого из прохожих не удивляло, что мальчик едет на деревянной карусельной коняшке.
Меня, разумеется, тоже. Встречные мальчишки и девчонки смотрели с открытой завистью.
Ерошка сидел гордо.
...Закладка в соц.сетях
