Жанр: Электронное издание
krap-v19
...ины...
Я летел навстречу, за мной прыгала и гудела слетевшая с верхушки пирамиды бочка.
- Ма-ма! Я здесь!..
А на пароходе "Победа" играли "Рио-Риту".
Эта неслышная музыка звучала и сейчас над Точкой. Звучала сквозь безмолвие и шелест
бабочек (стрекоз нынче не было), сквозь посапывание притихшего Ерошки, что устроился в
двух шагах от меня.
Я лежал в траве навзничь и видел над собой пухлые облака. А еще видел - не глазами
уже, а всем существом - излучину, пушистые верхушки белоцвета, лиловый иван-чай и
стройную церковь, что ярко белела вдали, за тростником и высокими травами.
Потом я перевел взгляд вбок, на Ерошку. Он сидел, чуть откинувшись и опираясь позади
себя ладонями. Смотрел вперед, приподняв подбородок, и шевелил губами. Трикотажную
кофту с кенгуренком он сбросил в траву и был в безрукавной белой маечке с дыркой на боку.
Тощий, ребристый, беззащитный какой-то. И быстрая тревога за это щуплое существо вдруг
мгновенно кольнула меня - как в давнем сне про поезд и озорного Ванюшку. Но... кольнула и
растаяла под тихим безмятежным солнцем. Ерошка шевельнулся, подтянул к подбородку
колени. Широкие штанины съехали от колен далеко назад. Худенькое незагорелое бедро
засветилось, как свежая древесина. Я увидел на коже расположенные подковой коричневые
шрамики-бугорки. Словно след укуса.
Ерошка торчком поставил на пятку ступню. На оттопыренный мизинец села лимонная
бабочка. Ерошка быстро шевелил мизинцем, но бабочка не улетала. Да он этого, наверно, и не
хотел, играл с ней.
Я посмотрел на свою левую ступню. Но мой мизинец давно уже стал нормальным, не
высовывался из общего строя.
Потом бабочка все же улетела, а Ерошка, не глядя на меня, попросил:
- Дядя Слава, выключи "Рио-Риту"...
Я не стал удивляться, что он слышит мою "мысленную" музыку. (Наверно, в такой
тишине все возможно.) Только сказал:
- Это старинная мелодия... Тебе не нравится?
- Нравится. Но может разонравиться, если очень долго... Я сделал усилие, представил,
что убрал с пластинки иглу.
Стало еще тише. Ерошка погладил шрамики на бедре (может, ощутил мой жалостливый
взгляд).
- Кто это тебя так цапнул? - осторожно спросил я.
- Это не "цапнул". Это колючая проволока. В мае приезжал зверинец, клетки стояли на
площади, где водокачка. А кругом забор с проволокой.
- И ты полез без билета...
- Я и еще два пацана... Денег не было, а очень хотелось поглядеть на обезьяну. А сторож
увидел... Дядя Слава...
- Что?
- А ты не думаешь, что Травяной и Песчаный Заяц был сперва обезьяной?
- С чего ты взял?
- Не знаю... Мне помнится, что давно-давно у меня, у трехлетнего, была тряпичная
обезьяна. Я, наверно, с ней плохо обращался, потому что она куда-то пропала...
Ерошка говорил тихо и сипловато, и мне в его голосе вдруг послышалась нешуточная
печаль.
- Нет, Ерошка. По-моему, раньше он был котом. Хвост у него до сих пор кошачий...
- А по-моему, он все же был обезьяной, - вздохнул Ерошка, словно о чем-то важном. -
Дядя Слава...
Что его еще беспокоило?
- Слушаю вас, сударь...
- Дядя Слава, а у тебя есть сейчас жена?
- Нету... сейчас.
- А почему?
Не хотелось мне дипломатничать. И лень было, и... горьковато стало.
- А вот так... Разные мы оказались. Я хотел, чтобы у нас был ребятенок, а она желала
светской жизни. И сделала аборт... небось, знаешь, что это такое...
Он только хмыкнул. Конечно, современный ребенок...
- И ты ее прогнал?
- Просто расстались. Причем не сразу и по-мирному... Не мог я дальше...
- Потому что она будто предала... да? - понимающе сказал он.
Вот уж не думал, что когда-нибудь стану обсуждать эти проблемы с десятилетним
сорванцом. Но чего только не случается, если в Синем Треугольнике узлами перетянуты
пространства и события... Или Заяц уже отпер ящик и развязал узлы? От него всего можно
ждать...
Я сказал честно (и даже в горле щекотнуло):
- Понимаешь, я ждал: будет, мол, мальчонка или девчурка... а вместо этого...
Помолчали мы, и под мирным солнцем горькие мысли снова быстро исчезли. Но не
совсем. Потому что Ерошка спросил:
- А ты хотел, чтобы кто был: он или она ?
- Я... да лучше, чтобы сразу оба. Так ведь случается иногда.
- Но хлопот-то сколько... - серьезно заметил Ерошка. Словно речь шла о реальных
планах.
- Ну и пусть, - так же серьезно отозвался я.
- Тогда что... тогда уже пойдем, наверно? - Ерошка легко вскочил. Поднял из травы и
накинул на себя кофту.
Мне еще не хотелось уходить. Но Ерошка... может, он спешит куда-то? В самом деле,
сколько он может нянчиться со мной!
Перед уходом я попрощался глазами с церковью. Теперь она была с целым, покрытым
зеленой краской куполом, с большим крестом из тонкого золоченого кружева. Неподалеку от
нее стояла новая, тоже белая колокольня.
8
Обратная дорога показалась более короткой и легкой. Хотя на пути опять попадались
тележки с панелями и хмурыми возчиками.
- Ерошка, а почему они снова едут навстречу? С грузом!
- Наверно, потому, что туннель кольцевой, - не очень-то понятно откликнулся он.
От пристани мы решили идти верхними улицами - хватит прибрежной экзотики. На
мостках рядом с дебаркадером помыли ноги, я наконец обулся, и мы двинулись по лестнице,
что вела вверх от дощатого речного вокзала. Лестница была извилистая, скрипучая. Время от
времени она прерывалась площадками с некрашеными перилами и скамейками. На полпути мы
присели отдохнуть. Ерошка сел боком к перилам, положил подбородок на занозистый брус.
Стал смотреть куда-то за реку. Его плечо остро торчало под пыльным обвисшим трикотажем.
- Замучился ты со мной, - нерешительно сказал я. Он шевельнул плечом:
- Да нет, все о'кей... - Это молодецкое "все о'кей" прозвучало у него как-то не
по-настоящему. Потом Ерошка встряхнулся, начал машинально приглаживать облизанной
ладошкой растрепанную прическу. Посмотрел на меня, рассмеялся, разлохматил себя снова. Но
мне показалось, что за смехом его - какое-то беспокойство.
- Тебе небось домой пора. Наверно, уже волнуются: куда ты девался...
- Кто волнуется? - бесцветным голосом отозвался он.
- Ну, кто... не знаю... - (Может, он сирота?) - Или дядя Альберт тебя одного дома
оставил, когда уехал?
Ерошка поставил пятки на скамью. Обнял колени, уткнулся в них подбородком. В таком
положении развернулся ко мне лицом. Серо-зеленые глаза стали очень темными. Даже тени
появились под ними.
- Какой дядя Альберт? - с усталым вздохом сказал Ерошка.
- То есть... как какой...
Он выговорил, глядя в упор:
- Ну, неужели ты не понял до сих пор? Никакого дяди Альберта нет.
Холодок прошел у меня под рубашкой. Потому что я сразу поверил, понял: никакого
Альберта нет. И не было . Пространство как бы перелистнуло прозрачную страницу, слегка
изменив свою структуру.
Однако, все еще цепляясь за прежнюю реальность, я попытался спорить:
- А как же дом, у которого мы были? Крыльцо... Они чьи?
- Понятия не имею... - искренне сказал Ерошка. И сильно пожал плечами. Потом левой
рукой взялся за оттопыренный мизинец на ноге, стал шевелить его и внимательно разглядывать.
- Послушай, а... сарай? Мой чемодан там...
- Нашел о чем думать... - бормотнул он.
"Но у меня же там рубашка чистая, носки, бритва. Я не могу ходить обормотом, как ты! И
вообще, что все это значит..." - запрыгали в голове заготовки правильных фраз. Вместо этого
я тихо спросил:
- Тогда объясни: зачем ты пришел на вокзал? Он оставил в покое мизинец. Глянул
исподлобья.
- А ты... так ничего и не понял?
Глаза были все те же - темные, с тенью под нижними веками. Но вроде бы мелькнули в
зрачках желтые искорки. И я спросил, приблизив к нему лицо:
- Ерошка, ты кто?
Он сбросил пятки со скамьи. Отвалился спиной к перилам, раскинул по ним руки. Стал
совсем другим Ерошкой - спокойно-озорным, без всякой печали.
- Посмотри как следует! Разве не видишь? Я - это ты.
Вопреки всякой логике его неожиданное озорство передалось и мне. Будто самое главное
было теперь - победить в веселом споре.
- Ничего похожего! Вот ни настолько! - Про оттопыренный мизинец я помнил, но
осторожно умолчал.
- Конечно! - обрадованно согласился он. - Потому что я состою как раз из того, чего у
тебя никогда не было. Оно в тебя не влезло, когда тебя делали, и осталось, как лишние детали.
И пошло на меня.
Я не сдержал ехидства:
- Боюсь, что это не лучшие детали...
- Ну, как сказать! Кое-что тебе не помешало бы!
- Например? - уязвленно сказал я.
- Помнишь, как в моем возрасте ты ужасно боялся ос и шмелей? А я запросто ловлю их в
кулак.
- Не было такого! Никогда я не боялся!
- Здесь не боялся. А когда жил в Ермильске...
- В каком еще Ермильске! Даже и не слыхал про такой!
- Ох уж... - брызнул Ерошка насмешкой.
Мне бы рассердиться, но вместо этого в голове началась беспомощная сумятица, как при
дремотных видениях иных пространств и головоломок: задержать, запомнить хоть какую-то
деталь! Разгадать...
Я отчаянно прислушался к себе, к шелесту ветра в береговой траве, к гудкам катеров и
тепловозов. Может, пространство перевернет еще один лист, и тогда все станет ясно?
Однако ничего не случилось. А Ерошка болтал босыми ногами и поглядывал
выжидательно.
- Послушай... а сам-то ты где живешь? С кем?
На него опять словно тень легла. Не грусть, но озабоченность какая-то. Серьезность.
- Не все ли равно... Я, может, еще и не живу вовсе...
Что за дурацкая философия? У такого-то малька!
Но я не стал его поучать и воспитывать. Вместо этого поверил, что он и правда никуда не
спешит. Никуда не хочет уходить... Потому что не к кому?
В обычной реальности я, конечно же, занялся бы выяснениями и расспросами. И повел бы
ершистого пацана домой. Но сейчас действовали законы Синего Треугольника (завязанного к
тому же узлами). В его пространствах жила логика снов (порою более закономерная и понятная,
чем в моей прежней бестолковой действительности). И я без всякого сопротивления
подчинился этой логике. Принял простой факт, что данный Ерошка теперь повешен судьбой на
меня и я отвечаю за него... Перед кем? Перед собой, перед Треугольником, перед Травяным и
Песчаным Зайцем. Смешно, да? А вот окажитесь в Малогде и увидите - не смешно, а все по
правде.
- Тогда что? Идем? - сказал я. Он вскочил.
- Идем!
- А куда?
- Куда-нибудь, - беспечно сказал Ерошка.
И мы как-то сразу оказались на Ключевском спуске, недалеко от фотомастерской.
...Стекло уже было вставлено. Оно отражало улицу, деревья, прохожих, и внутри было
ничего не разглядеть. Рядом с витриной оказалось еще одно окно, поменьше. За его стеклом
были выставлены разные фотоаппараты. Старых образцов. Лейки, "Фэды", "Любители",
"Комсомольцы", трофейные маленькие камеры с гармошками. И все они - вот странно (или не
странно, а логично?) - были покрыты зеленой, точнее - военно-полевой краской. Может, их
принесли сюда фронтовые корреспонденты? (Хотя едва ли даже на фронте красили фотокамеры
в зеленый цвет.)
Лишь один аппарат был черным. Довоенного образца, "Фотокор". Ледериновая плоская
коробка с выдвинутой на никелированных полозках гармошкой и гибким тросиком у
блестящего объектива. В точности такой, каким снимал меня когда-то Мотя Гольдштейн!
На каждом аппарате был бумажный ярлычок с цифрами. Точнее, с ценами. Ясно, что
аппараты продавались. И "Фотокор" стоил буквально гроши - "22 р.".
- Ерошка! Я хочу купить это... На память о давних временах.
Он отнесся с полным пониманием:
- Обязательно! - Подпрыгнул даже.
Мы по трем ступенькам вошли в прохладное помещение. И сразу я учуял знакомый запах
старой фотомастерской - деревянных аппаратов, растворов, лака, крашеного холста громадной
декорации. Из-за ширмы выдвинулась рослая пожилая тетка в зеленом платье до пола. Похожая
на давнюю старуху Сонечку, но, конечно, не она. И в отличие от Сонечки разговорчивая и
приветливая.
- Молодые люди пришли сниматься? Главного мастера нет, но я прекрасно управляюсь с
заказами, можете мне доверять! Спросите клиентов, испортила ли Софья Мироновна
Гольдштейн хоть один снимок! И пусть мне никогда больше не вставить стекло в эту витрину,
если найдется бессовестный человек, который таки скажет "да"!.. Двойной портрет, не так ли?
Крупный формат! Папа на стуле, мальчик справа, у плеча, в традициях давних времен. В этих
традициях немало хорошего, уверяю вас...
Все-таки она или не она !
Как-то в беседах с Треугольником я услышал от него рассказ о частичках (корпускулах!)
времени, нанизанных на так называемый темпоральный вектор. Бывает, что эта нить рвется.
Корпускулы перемешиваются в пространственно-временном континууме, и, когда их
нанизывают (кто нанизывает, я не понял) снова на вектор, они могут перепутаться. И
начинается чехарда с календарями, прыжками в прошлые времена, неожиданными встречами и
событиями, которые случаются раньше своих причин...
Это проскочило в голове быстро и как о вещах в общем-то заурядных. Я галантно сказал:
- Виноват, сударыня, но мы посетили вас по иной причине. В окне выставлены
аппараты. Если не ошибаюсь, на продажу...
- О да! Да!.. Времена непростые, иногда не имеешь, на что купить химикаты. Пришлось
пожертвовать частью коллекции... Что вас привлекло?
- "Фотокор".
- А! Вы имеете правильный выбор! Замечательная камера. И вполне действующая... У
Моти была когда-то такая же, но пришлось обменять на буханку, когда он нечаянно потерял
хлебные карточки...
- Вы позволите взглянуть?
Софья Мироновна торопливо принесла аппарат. Я немного помнил, как им пользоваться.
Вдвинул гармошку, захлопнул коробку. Потом открыл камеру опять. Взвел спуск, щелкнул...
- К нему полагается еще футляр и пять кассет, - суетилась старуха Сонечка. (Все-таки
явно она . А кто же Мотя? Сын, внук? Ну, ясно же, что не муж, тот был другой Мотя. Что с
ними сейчас? И какое в данный миг сейчас ?) - Жаль только, что не сохранился штатив. Но
можно ставить аппарат на стол, на скамейку. Мотя часто так и делал...
Она принесла черную квадратную коробку с блестящим замочком - футляр - и пять
плоских кассет.
- Пластинки в них старые, но еще вполне пригодные...
- Благодарю вас. Позвольте расплатиться.
- Ах да... А может быть, вы все-таки согласитесь на портрет? Такой замечательный папа,
такой фотогеничный мальчик...
Я прикусил губу: этот-то охламон? Впрочем, мастеру виднее. Посмотрел на Ерошку:
- Согласимся, Ерофей?
- Ага... - радостно выдохнул он.
- Чудесно! - возликовала Софья Мироновна. - А то сегодня еще не было ни одного
посетителя! Если не считать юное создание, чуть помладше Ерофея. Но как его можно считать
приличным клиентом, если оно влетело сюда сквозь стекло на этой ужасной новомодной доске
с роликами, у которой заграничное название. Дети носятся на них, не думая, какое горе будет у
мамы и папы, если ребенок свихнет себе шею...
- Но это создание не свихнуло? - опасливо спросил я (шея с готовностью заболела).
- Слава Богу, нет! Герой отделался царапинами...
- А был герой... случайно не в матроске?
- Представьте себе, да! Именно да! Матроски нынче не очень-то в моде, но этот оказался
таки с большим синим воротником и якорями на рукавах, как в свое время у Моти... А вы его
знаете, этого наездника?
- Просто на улице обратил внимание на мальчика с пришитым матросским галстуком и
забинтованным коленом.
- Да-да... Ну, мы можем уже приступать, не так ли? Ерофей, голубчик, выдвини на
середину вон тот высокий стул, будь добр...
Ерошка с готовностью поволок из угла нечто вроде трона с резной спинкой и бархатным
сиденьем.
- Подожди, мальчик! А почему ты хромаешь? Разве он хромал? Я и не заметил.
- Да ерунда, - быстро сказал Ерошка. - Немного наступил на крошку от шлака.
- Мальчик говорит "немного наступил"! Там наверняка прокол!
- Да нет же, не насквозь! Просто надавило. Вот... - Он поджал ногу и вывернул
ступню.
- Ну-ка? Да, хорошо, что не до крови. Но ведь болит?
- Не сильно...
- И зачем это мальчики так любят гулять босыми? Мотя тоже... Ничего не могла с ним
поделать. Вы не поверите, один раз даже отшлепала...
- Пожалуй, мне придется поступить так же, - сообщил я, без большого труда входя в
роль папаши. Ерошка тоже сыграл свою роль: не возмутился, не отрекся от моего отцовства, а
надул губы и виновато пробубнил:
- А чего... Если кеды потерялись, а новых нету...
- Отсюда пойдем в обувной магазин...
- Зачем ходить в какой-то магазин, где с вас возьмут двойную цену! - всполошилась
хозяйка мастерской. - Я имею для недорогой продажи все, что вам надо! Жизнь такая, что
заставляет заниматься не только искусством, но и мелким ширпотребом... Вот! - Она сгребла
в сторону створчатую ширму, и у стены обнаружились наклонные полки со всяким товаром.
Парфюмерная мелочь, повисшие разноцветными языками носки и галстуки, пластмассовые
фигурки, флаконы и несколько пар летней обуви разного размера.
- Вот славные башмачки! - Софья Мироновна похлопала подошвой о подошву
бело-зелеными, легонькими на вид кроссовками. - Как раз для мальчика, который много
гуляет с папой...
Мальчик нерешительно посмотрел на нее и на "папу":
- Дорогие небось...
- Сущие пустяки! Главное, чтобы пришлись впору. Сядь и примерь.
Ерошка боязливо зашевелил ступнями.
- Да ну... Лапы вон какие грязные...
- Надень носки, они потом легко отстираются. С ними будет даже симпатичнее, ведь
сниматься-то будете в полный рост.
Софья Мироновна дала Ерошке ребячьи носочки - белые, с рисунком из крупных
зеленых кузнечиков. Похожих на кенгуренка по имени "Cicimora".
В этих носочках и новеньких кроссовках помятый Ерошка вдруг обрел вполне
интеллигентный вид. Особенно когда Софья Мироновна велела ему подтянуть штаны и
заправить в них балахонистую майку-фуфайку - под поясок со шнур-ком. А после того как
она гребешком реставрировала на Ерошке прежнюю "английскую" прическу и влажной
фланелевой рукавицей оттерла колени, получилось прямо образцовое дитя. Этакий мальчик из
чинного лондонского пригорода.
Ерошка не сопротивлялся. Кажется, был даже рад такой метаморфозе...
Съемка оказалась минутным делом.
Я расплатился за аппарат и обувь (бумажник был с собой). А про плату за снимки хозяйка
мастерской сказала, что пока не надо.
- Потом, когда получите портреты. Приходите за ними на той неделе...
"На какой "на той неделе"? - думал я, уходя из мастерской. - Будет ли она? И найду ли
я снова Ключевской спуск?"
Ерошку такие мысли не беспокоили. Он весело пританцовывал на ходу в своих новеньких
кроссовках. Сказал даже:
- Дядя Слава, спасибо. Замечательные лёпы... А потом опять:
- Дядя Слава...
- Что, дитя мое?
- Можно, я понесу аппарат?
- Сделай одолжение.
Ерошка с удовольствием надел через плечо прикрепленный к футляру ремешок.
- Дядя Слава, а ты дашь мне разок щелкнуть аппаратом? Я знаю как...
- На здоровье. Сам я и не собираюсь им снимать.
- А зачем купил?
- Я же говорил: на память...
Ерошка присмирел. Кажется, он чутко уловил в моем голосе нотку раздражения. Оно и
правда зашевелилось во мне. От неожиданно трезвых мыслей. "Ну а дальше-то все-таки что ?
Куда идти, чем заниматься? И кто же все-таки он ? Как с ним быть дальше?"
Ерошка сбил шаг, сказал вполголоса:
- Ты на меня злишься, да?
- С чего ты взял?
- Ну... про дядьку Альберта наврал. Новые башмаки выпросил...
- Ничего ты не выпрашивал, я сам купил! Подумаешь, расход какой...
- И вообще. Приклеился и таскаюсь следом... Но я не виноват...
- Дурень, - сообщил я с моментальным раскаянием. - Ничего такого я не думаю. А
думаю... что оба мы голодные. Где-нибудь поблизости есть столовая?
- Есть... Только опять будешь на меня тратиться. Сперва кроссовки, потом обед...
До чего щепетильный субъект! Я уже собрался заявить, что если он готов глотать слюни,
когда я буду лопать щи и котлету с макаронами, то пожалуйста...
И тут нам встретились знакомые - на тротуаре у входа в компьютерный салон "Семь
измерений". Вышли оттуда и округлили глаза.
Это были "Нэлька и Зинка Патраковы", дочки кожевенного бизнесмена.
- Здрасте, - сказали они мне. А Ерошке: - О-о! Кого мы видим! Сам Ерофей Ерофеич!
И в каком-то непривычно джентльменистом обличий...
- Ты, Зинка, помолчи лучше, - сумрачно ответствовал Ерошка девице с кристалликами
на ушах. Другая (очевидно, Нэлька) обратилась ко мне:
- Вы не доверяйте этому типу. Внутри он знаете какая коварная личность. И про нас
небось наговорил вам всякое...
- М-м... нет...
- Небось, что мы дочки миллионера или торговки наркотиками. Или еще кто похуже...
- Ничего я не говорил! - Мы стояли посреди тротуара, и Ерошка тяжко сопел,
растопырив локти.
- Говорил, говорил, - не поверила ему и мне Зинка. - А знаете почему? Сводит счеты.
Мы ему три дня назад на пляже ухи накрутили.
- Молчи, козлиха крашеная, - с пружинистой угрозой произнес Ерошка и качнулся
вперед. Я удержал его за плечо.
- За что же вы подвергли ребенка столь мучительной процедуре? - Ха! Еще не так надо
было подвергнуть! - разом воскликнули красавицы. А Зинка, мотая клипсами, разъяснила: -
Он знаете что? Он вертелся там у женских раздевалок и подглядывал...
- Врете! - взвыл Ерошка. - Дядя Слава, врут! Вот хоть кто буду, врут! Было бы на что
глядеть, воблы драные!.. - Он рванулся, сжав кулаки, я опять ухватил цыплячьи плечи. В
голосе Ерошки звучали нешуточные слезы. Девицы обворожительно просияли и пошли прочь,
умело двигая попками.
- Шкыдлы паршивые! - взвыл им вслед Ерошка. - Дядя Слава, ну врут же совсем
по-гадючьи!.. - В глазах его дрожали капли. Лопухастые уши были помидорными, словно их
накрутили сей момент.
- Будь мужчиной, Ерофей. Стоит ли так реагировать на девчоночий треп! Я и сам вижу,
что врут. Ты небось просто шел там, а они привязались...
Он все еще колюче растопыривал локти и дышал, как перегретая скороварка.
- Я... не просто шел... Мне там... надо было...
- Искал кого-то? - подсказал я.
- Да... - Он стал дышать потише, указательным пальцем почесал под носом. - Хотел
встретить Еську...
- Кого?
- Одну... девочку. Она должна приехать сюда... и оказаться у реки... - Он еще раз
чиркнул пальцем под носом и крепко замолчал. Будто понял, что сказал лишнее.
"Ну и ладно, не хочешь - не говори", - слегка обиделся я. Но сказал бодро:
- Инцидент исчерпан. Идем искать заведение общепита. Ерошка вскинул глаза. В них
все еще был излишек сырости, но "ухи" уже принимали нормальную окраску.
- Если еще раз коснешься финансовых вопросов, поступлю с тобой как Нэлька и
Зинка, - сурово предупредил я. - Или как Софья Мироновна с Мотей. Она сочла меня твоим
папашей, значит, имею право...
Он не возмутился. Конфузливо шмыгнул носом, хихикнул:
- Не надо как Мотю, я уже большой. Лучше просто дай по шее тумака.
- Чего-чего?
- Тумака, - увесисто повторил Ерошка. И на ходу пнул кроссовкой блестящую пивную
пробку.
- Могу и дать. Только надо говорить "ту-ма-ка". Грамотей...
- Можно и так... Но "тумака" больше подходит.
- Для твоей шеи? - хмыкнул я. Он глянул искоса и буркнул:
- Не для шеи, а для стихов...
- Это для каких же?
Ерошка поддал ногой очередную пробку. Вздохнул:
- Которые... я сочинил.
Я помолчал, переваривая информацию. Надо же - он сочиняет стихи! И сказал очень
осторожно:
- А про что они?
- Ну, так... про обезьяну...
- Из-за которой ты ногу ободрал? - вспомнил я.
- Не... Про другую. - Ерошка шел сбоку от меня, с опущенной головой, на которой все
еще сохранялась "интеллигентная" прическа.
Я сказал с прежней осторожностью:
- Может, расскажешь... стихи-то?
Ерошка не стал упрямиться. Лишь спросил тихонько:
- Смеяться не будешь?
- Я, по-твоему, кто? Полная скотина?
- Ну ладно... - И, не поднимая головы, он забубнил на ходу. Негромко, но разборчиво:
У меня жила макака -
Очень вредная была.
Я разок ей дал тумака,
И тогда она ушла.
Насовсем...
Хоть была она вреднюга,
Но меня печаль грызет.
А она живет на юге
И обратно не придет.
Никогда...
Иногда меня заплакать
Даже тянет по ночам -
Так мне жаль мою макаку,
Что я стукнул сгоряча
Кулаком...
Он попыхтел, словно закончил тяжкую работу. И буркнул:
- Ну вот... все...
- М-м... у тебя несомненный литературный дар, - сказал я почти честно.
Он хихикнул - знакомо так, "по-ерошечьи":
- Есть в кого...
- Это в кого же?
- Мало ли... А тебе понравилось?
- Да... Ощущается в твоих виршах этакая... драматическая струна...
Ерошка вдруг развеселился:
- Чего-чего? Это же дурацкие стихи! Шуточные! А ты думал, в них душевное страдание?
Ха!..
Я хотел сгрести его за кофту и дать тумака. Или поступить как с Мотей. Но этот
"Кикимора" отскочил и заприплясывал в трех шагах.
- Иди сюда, пиит недозрелый! А то хуже будет! - зверски сказал я.
Он, танцуя, вытянул руку:
- Смотри! Вон столовая.
Мы подошли. Дверь была распахнута, но поперек прохода висел шнурок с табличкой
"Обед".
- Кому обед, а кому шиш без масла, - резюмировал я. Впрочем, без большой досады.
Запах, доносившийся из полутемного помещения, не повышал аппетита: кислая капуста и
вчерашняя вермишель.
Ерошка примирительно взял меня за рукав.
- Дядя Слава, да ну ее, столовую. Пойдем на Катерную пристань. Там есть один человек,
мой знакомый. Он в это время всегда варит обед. Хватит на всех...
- Что за человек? - спросил я без удовольствия.
- Ну, заведующий пристанью, дядя Жора. Он с дядей Альбертом учился в одном
классе...
- Слушай! Но ты же знаешь, что никакого дяди Альберта нет! И не было...
Ерошка опять весело отодвинулся.
- Дяди Альберта нет, а дядя Жора есть.
- С тобой не заскучаешь, - только и сказал я.
- Ага... - выдохнул Ерошка, но уже без прежней веселости.
...Мы прошагали через новые многоэтажные кварталы, которые были мне совсем
незнакомы. И снова оказались на берегу - неподалеку от похожего на крепость монастыря.
Здесь берег был особенно высок. И он спускался к воде не просто крутыми откосами, как
помнилось мне с малых лет. Теперь откосы эти перебивались длинными террасами, по которым
тянулись одноэтажные улочки с тесовыми крышами, с рябиной и сиренью в палисадниках. Вот
удивительно: улицы старые, с кривыми домишками явно довоенной постройки, а я
...Закладка в соц.сетях
