Жанр: Электронное издание
repent
...Лидия Игнатьевна ждала конца встречи за дверью.
- Я разыскала профессора Желтякова! - заговорила шепотом, поправляя
потревоженную гостем руку академика. - Он уже в Москве и остановился в гостинице
"Космос". Через сорок минут будет здесь.
- Это поздно, - не выражая чувств, проговорил умирающий. - Уходят силы... И
начинаются головные боли.
- Позвольте доктору сделать укол. Прошу вас!
- Нет... Наркотики подавляют волю и разум. Хочу умереть в сознании. -
Академик потянулся к виску, но не донес руки. - И не могу, пока не увижу
профессора... Да, сделайте милость, положите к ногам грелку...
Сиделка метнулась за дверь и через минуту принесла электрический сапог,
бережно натянула его на желтые ноги и включила в розетку.
- Сорок минут жизни... - скрипуче и сквозь зубы произнес Мастер. - Возможно,
они станут самыми важными... И трудными.
- Закройте глаза и постарайтесь уснуть, - посоветовала Лидия Игнатьевна. -
Это вам поможет, и быстрее пройдет время.
- Уснуть? - Его длинное лицо ещё чуть вытянулось - кажется, негодовал. -
Проспать последние минуты жизни?. А может, и умереть во сне? Нет, слишком
великая роскошь... закончить одну-единственную жизнь.. Желтяков заставляет меня
жить... И страдать.
- В передней находятся тележурналисты, - мягко напомнила сиделка, чтобы
отвлечь его от самого себя: академик любил встречаться с прессой, хотя в
последнее время редко появлялся на экранах. - Ждут с утра... Уделите им несколько
минут.
- Какое бездушие. - Он зашевелил кистями рук, будто хотел сжать кулаки. -
Какая мерзость... Чему я учил? Неужели они хотят взять интервью у умирающего
человека?
- Не простого человека. Вы - эпоха...
- Помолчите, Лидия Игнатьевна. Я учил красоте, эстетике... С такой скоростью
деградации... Они станут делать репортажи из секционного зала анатомки... Не
впускайте. Не давайте снимать меня мертвого. Хотя бы пока я в своем доме...
- Простите, - повинилась она. - Не позволю... Но мне нужно обзвонить всех,
по списку... Не хочу оставлять вас одного.
- Хорошо, кто ещё в приемной? - Его руки медленно успокоились.
- Господин Палеологов и аспирантка, дежурит у дверей...
- Кто это - Палеологов? Странная фамилия... Не знаю такого господина...
- Он сказал, вы знакомы. - Лидия Игнатьевна торопливо полистала записную
книжку. - Но я тоже никогда не видела его у вас... Да, вот... Предводитель стольного
дворянского собрания.
- Предводитель? Дворянского?.. - Уголки синюшных губ академика слегка
оттянулись книзу - должно быть, улыбнулся. - Какое недоразумение...
- Еще он возглавляет исследовательскую группу при правительстве Москвы, -
уточнила сиделка, разбираясь в своих записях. - Личный патронаж мэра...
- Что же исследуют?..
- Ведут розыск библиотеки Ивана Грозного... Весьма настойчивый молодой
человек.
- И что же он хочет?.. - Академик наконец-то дотянулся до виска, но лучше
от этого не стало. - Библиотека... Грозного... Какая несусветная глупость... Почему
мэр никогда не говорил, что ищет либерею? Нет, скорее всего, он не тот человек,
за которого себя выдает... Не впускайте, прошу вас...
- Хорошо, хорошо...
- Пригласите аспирантку... Как её зовут? Лена?
Молодая женщина в строгом темном платье переступила порог и на миг
замерла, не зная, что делать дальше. На бледном личике оставались живыми лишь
большие влажные глаза, и причиной её смущения и испуга было то, что она видела
перед собой не известного на весь мир академика и нобелевского лауреата, допуск
к которому даже в самые лучшие времена был строго ограничен, а просто умирающего
человека.
- Не бойтесь, - подбодрил он. - Подойдите ближе... сядьте вот сюда, в
кресло... И дайте руку.
Противясь своим чувствам, она механически выполнила просьбу - узкая, белая
её ручка оказалась холоднее, чем у остывающего академика.
- Какие глубокие и голубые глаза, - проскрипел он. - И ледяная рука... Вам
не приходилось быть у смертного одра... Это не страшно... Смерть, как и рождение...
- Я не боюсь, - вымолвила она. - Волнуюсь... А руки... всегда холодные.
- Это хорошо... Кто ваш руководитель?
- Владимир Львович... Страхан.
- Вам повезло... А тема диссертации?
- Если коротко... Понятия судьбы, рока в древнерусских литературных
произведениях, народном эпосе, фольклоре.. - Она чуть расслабила руку в вялой
руке академика.
- Да... Непростая тема... И что, существовали такие понятия?
- В дохристианской Руси... Основа психологии поведения... И после...
- А как же Фадлан?.. Он утверждал... в Руси не ведают рока?
- Он путешествовал... - Рука аспирантки крепчала, однако теплее не
становилась. - Не мог вникнуть глубоко... Не понимал сути, комплекс туриста,
видеть все и ничего... А все кругом было насыщено волей судьбы... Ни соколу, ни
кречету, ни птице гораздой рока не миновати... Налево пойдешь, направо пойдешь...
Царевна-лягушка... Чему быть, того не миновать...
- Хорошо... Чему быть, того не миновать... Взять Фадлана под микитки... А вы
сами верите в судьбу?
- Верю... Я к вам пробивалась много раз... И вот как свела...
- Нет-нет. - Академик будто согревался и слегка оживал - головой
пошевелил, стараясь лечь повыше. - Я хотел спросить вас... Знаете ли вы свою...
- Знаю...
- Так самоуверенно?..
- Судьба ученого-гуманитария известна в наше время...
- Ничего вы не знаете, сударыня. - Мастер вдруг указал на стол. - Прошу
вас, подайте мне вон ту подставку... Бумагу и карандаш... Нет, черную авторучку, с
чернилами.
Аспирантка пошла к столу, и в это время дверь тихо и коротко распахнулась,
впустив незнакомого молодого человека в сером костюме и жизнерадостным,
комсомольским взором - эдакий пламенный вожак молодежи.
- Простите великодушно. - Он приблизился к постели. - Вы должны меня
помнить, был у вас на приеме в прошлом году. Моя фамилия - Палеологов, Генрих
Сергеевич...
- Нет, не помню, - с уверенностью проговорил академик, неожиданно для себя
любуясь его открытым, вдохновляющим лицом. - Говорите... Говорите, что вам нужно?
- Я от московского правительства. Мы занимаемся поиском феномена...
известного как библиотека Ивана Грозного.
- Да, что-то слышал...
- Скажите, уважаемый академик... Вы как величайший специалист в области
древнерусской истории и культуры можете подтвердить её существование?
- Это весьма интересный... и более того, спорный вопрос, молодой человек...
- Библиотека была привезена в Россию.
- Некоторые свидетельства имеются...
- Это мне известно, - заспешил Палеологов. - Меня интересует... Вы сами
видели рукописи, книги, принадлежащие к этой библиотеке?
Его напор и дилетантская конкретность вдруг стали неприятными.
- Вам что угодно?..
- Я хочу услышать внятный и исчерпывающий ответ!
- Не понимаю, о чем он говорит, - пожаловался аспирантке Мастер. - Зачем
он пришел?
- Вам лучше выйти, - обрела голос Лена. - Или я позову Лидию Игнатьевну.
- Не с вами разговариваю, - отрезал молодой человек. - Не мешайте...
Секретарша была легка на помине, стремительно вошла в кабинет и мгновенно
оценила обстановку.
- Как вы посмели? - Взяла за рукав Палеологова. - Немедленно выйдите!
- Очень жаль, - ведомый к двери Лидией Игнатьевной, проговорил тот. - Я
ещё приду. Дождусь очереди и приду. Вы не умрете, пока не скажете.
Аспирантка принесла то, что требовал академик, и в нерешительности стала
возле постели.
- Странный молодой человек. - Умирающий попросил надеть на него очки и
потом заставил держать над ним подставку с бумагой, но ручку взял сам и
дотянулся золотым пером до листа.
- По-моему, этот человек... Хам и наглец, - сказала Лена. - Сначала
уговаривал меня пропустить, деньги предлагал...
- Как вы думаете... У него счастливая судьба?
- Наглость - второе счастье...
- И вы будете... - Мастер поднял глаза. - Никто не знает своей судьбы...
Напишу в ученый совет... Утвердят без защиты...
- Наверное... это невозможно...
- Ваша судьба - на кончике моего пера... - Он начал писать, но рука была
настолько неуправляема, что получались неразборчивые каракули, однако это ничуть
не смутило академика. - Как вас... Полное имя...
- Я не верила, чтобы вот так, вдруг, - проговорила она отрешенно. - И
можно быть счастливой...
- И будете... Фадлана под микитки... А я умру...
- Не умирайте...
- Еще напишу в Петербург, профессору Желтякову... Чтобы позаботился... о
судьбе... - Рука Мастера не выдерживала напряжения, валилась вниз, и ручка
оставляла на бумаге черные молнии зигзагов. - Впрочем... скажу ему сам, без
письма... Эпистолярный жанр дается трудно...
Он передохнул, подняв на аспирантку выцветшие, почти неживые да ещё
увеличенные стеклами очков глаза, и она не выдержала, отвела взгляд.
- Понимаю, сударыня... Смотреть на умирающего... Но вы прорывались. Судьба, в
которую вы верите...
- Неужели... это возможно?..
- Я написал... в ученый совет, - сообщил ей Мастер и, выронив ручку,
запачкал постель. - Ах, какая досада... Прошу вас, Елена, возьмите в руки... свою
судьбу.
Она сняла лист с подставки, растерянно взглянула на письмо.
- Благодарю вас... Но тут...
Академик внезапно захрипел, стал вытягиваться и выгибаться. Зрачки
исчезли, белые, страшные бельма выкатились из глазниц, и аспирантка в ужасе
закричала. Сначала в кабинет влетел дежурный врач, кинулся к академику со
шприцем, но отступил.
- Агония...
Лидия Игнатьевна вошла через несколько секунд, взглянула на умирающего и
прошипела аспирантке:
- Убирайтесь отсюда! Быстро!
А та, перепуганная насмерть и до крайности возбужденная, обезумела,
протягивала листок с иероглифами и шептала:
- Он написал!.. Судьба!.. По собственной воле!..
Тем временем академик расслабился, затих, и наступила звенящая пауза. Даже
врач замер и подогнул колени. Потом Лидия Игнатьевна спохватилась, вывела
аспирантку из кабинета и, приблизившись к покойному, всмотрелась в его лицо.
Врач тоже опомнился, пощупал пульс, приставил фонендоскоп к сердцу и долго
выслушивал.
- Ничего не понимаю... Кажется, он жив.
- Укол! - скомандовала Лидия Игнатьевна.
- Не приказывайте тут! - внезапно рассердился доктор. - Я доктор
медицинских наук и знаю, что нужно делать!
- Я не приказываю, - сразу же сдалась секретарша. - Просто приехал
профессор Желтяков, которого он так ждал... И не дождался.
- Простите, - так же внезапно повинился врач. - Нервы... Наблюдаю два удара
в минуту. Ни жив, ни мертв...
- Может, все-таки инъекцию?..
- Да, пожалуй... Хотя мы лишь увеличиваем муки. После укола тело академика
дрогнуло, появилось дыхание.
- Вы что, медик? - спросил доктор, сворачивая свою сумку.
- Нет, я просто очень хорошо знаю его.
Через двадцать минут академик открыл глаза и вяло огляделся.
- Опять здесь... Я запретил ставить стимуляторы.
- Но профессор Желтяков приехал, - мягко проговорила Лидия Игнатьевна. -
Ждет на черной лестнице.
Он заметил пятно на простыне, оставленное выпавшей ручкой, попытался
затереть чернила, но только размазал и испачкал руку.
- Оставьте, заменим! - поспешила секретарша.
- Я бы хотел... Эта барышня... аспирантка Елена... Представляете, фаталистка.
Самого Фадлана... Пригласите её ко мне.
- Но на черной лестнице стоит профессор, которого вы так ждали, -
напомнила Лидия Игнатьевна. - И подъезжают остальные, кто был вызван...
- Да-да-да... - опомнился Мастер. - Разумеется... Откройте ему и впустите. Вот
ключ... И все равно, прошу вар, позаботьтесь о её судьбе...
Прежде чем наградить академика прозвищем, журналистам основательно
пришлось покопаться в архивах, и по отрывочным, косвенным свидетельствам удалось
лишь приоткрыть завесу таинственного прошлого. Далекого прошлого - настоящее так
и оставалось непроницаемым, непрозрачным, как модно сейчас говорить. Всем было
известно, что он мученик сталинских концлагерей, претерпел все вплоть до
расстрела, но мало кто знал, за что его приговорили к пяти годам, да ещё в пору,
когда не было тотальных репрессий, - в конце двадцатых. А статья была известная,
знаменитая - 58-5, под которой шли враги народа самого разного пошиба - от
мужика, рассказавшего анекдот про Сталина, до членов контрреволюционных
заговоров.
Статья эта все и покрыла...
Но как бы ни работала специальная масонская цензура и само время,
вытравливая из письменных источников и памяти современников всяческую информацию
о связи будущего нобелевского лауреата с вольными каменщиками, свидетельства его
принадлежности сначала к Ордену рыцарей Святого Грааля, потом к Новым
Розенкрейцерам и, наконец, к Мальтийскому ордену, как космическая пыль,
проникали сквозь самые плотные слои атмосферы, накапливались до такой степени,
что становились видимыми. В основном пробалтывались бывшие члены лож, низкой
степени посвящения, когда-то избежавшие наказания или давно отошедшие от тайных
обществ и за давностью лет считавшие свои юношеские устремления своеобразной
игрой, пристанищем молодого, блуждающего ума. Сейчас же, по недомыслию или
старческому маразму, они полагали, что масонство - это что-то вроде современной
демократической партии, куда можно вступить, а потом выйти или перебежать в
другую, и что теперь никаких тайных организаций давно нет и быть не может, и
потому с радостью и даже с гордостью сообщали, что знаменитый ученый уже в то
время заметно выделялся среди братьев и имел степень Мастера, за что и угодил в
сиблаг.
Приятно было хоть так приобщиться к громкой славе академика...
А осужденный розенкрейцер ещё в лагере, когда по пояс в снегу валил
краскотом сосны в два обхвата, ощутил, как пуст и бесполезен тот мир, в котором
он жил; масонство с его тайнами, клятвами, идеями переустроить мир - не что
иное, как естественная паранойя, развивающаяся в бездеятельных умах
интеллигенции. Исправительный лагерь - вот ложа, где под руководством
гроссмейстера-начальника одновременно тысячи посвященных совершенствуют свою
душу, ищут смысл жизни, бытия и высшую истину.
Тогда он искренне раскаялся и поклялся сам себе никогда не возвращаться к
прошлому. А оно, прошлое, и здесь, во глубине сибирских руд, напомнило о себе,
когда до конца срока оставалось меньше года. Однажды в лагерь пришел очередной
этап, и на следующий же день Мастер заметил интеллигентного человека средних лет
с черной ленточкой на шее, выбивавшейся из-под нательной рубахи. И этот его
взгляд не ускользнул от новичка: в очередной раз, когда тот проходил мимо по
темному барачному проходу между нар, приложил руку к сердцу и сделал короткий
кивок. Мастер не ответил на братское приветствие, но не смог скрыть
непроизвольного внутреннего толчка, и этого оказалось достаточно, чтобы быть
признанным за своего.
Несколько месяцев подряд вновь прибывший вольный каменщик при встречах
делал ему знаки, однако Мастер не отвечал на них, и если тот проявлял
настойчивость, пытался заговорить и даже совал в руки мешочек с колотым сахаром,
он молча уходил.
Будущий академик жил в бараке с кержаками и уголовниками, которых было
примерно поровну и которые умудрялись сосуществовать под одной крышей без особых
ссор и драк - терпели друг друга, поскольку любая искра могла привести к
кровавому побоищу, а силы и невероятная страсть к воле были равны.
Кержаки попадали в лагерь в основном за то, что у них когда-то
останавливались или прятались отступающие белогвардейцы. А чтоб такого больше не
повторилось, их пытались выдавить из леса, но упрямые раскольники не хотели
оставлять привычного скитнического образа жизни, выходить и жить в селах. Тогда
с каждого скита брали несколько мужчин и сажали на исправление в лагерь. У
Мастера в напарниках оказался один из них, и когда образованный. но инфантильный
и очень уж слабый очкарик выбивался из сил и обвисал на пиле, Мартемьян Ртищев
отгонял его от лучка и в одиночку укладывал огромное дерево.
- Ты посиди, паря, мне свычней, - говорил в заиндевевшую бороду.
Несмотря на дюжую, лошадиную силу и невероятную выносливость - заключение,
исправление трудом для них было чем-то вроде отдыха от тяжелых крестьянских
работ, - молчаливые кержаки ни с того не с сего начинали ещё больше смирнеть,
отказывались от пищи и работы и тихо умирали в штрафных изоляторах.
- Тоска, паря, тоска, - объяснял Мартемьян. - Сердце съедает...
А чаще всего в набожных, с виду робких и степенных бородачах внезапно
просыпался бунтарский дух; затосковавшие до сердечной хвори кержаки средь бела
дня били охрану на делянках и срывались в безумный побег - с малыми, в два - три
года, сроками. Поймать их в тайге было очень трудно, и если кого настигали -
забивали прикладами и ногами, после чего зарывали под мох или в снег, если
зимой. Зато каждый такой побег отмечался предупредительными расстрелами строили
заключенных в одну шеренгу, выводили каждого десятого или вовсе прямо в строю, и
хорошо, если в голову или сердце, а то в живот...
Мастер досиживал последние месяцы, когда таким же образом глухой осенней
ночью расстреляли Мартемьяна Ртищева, а другого напарника не дали. И начался ад
кромешный: в одиночку и полнормы не сделать, значит, и полпайки не получить, а
это как снежный ком: меньше ешь, ещё слабее на работе. Человек переводился в
разряд доходяг и сгорал в две-три недели.
Он ещё держался, царапался из последних сил, но не ведал судьбы: однажды
при выводе в лесосеку к нему пристроился кержак и сообщил, что будет ему
напарником. Этого угрюмого человека с сумасшедшими черными глазами в лагере
побаивались сами кержаки, называя его почему-то заложным; его сторонились даже
уголовники, поговаривая, будто за ним числятся страшные злодеяния на свободе, а
сидит он так, для отвода глаз. Мастеру было все равно, лишь бы не сорваться в
пропасть, над которой завис. Они благополучно и быстро спилили и раскряжевали
первое дерево, а когда стали валить второе, могучий заложный кержак внезапно
схватил своего легковесного напарника и как тряпку швырнул под комель падающей
сосны.
Спасло его то, что мох на земле был короткий и мокрый; Мастер буквально
выскользнул из-под дерева, и лишь сбитой хвоей осыпало. И немедля он ринулся в
лес, где чуть не столкнулся с охранниками, закричал, мол, помогите, но его сбили
с ног, стали катать пинками по земле и забили бы, но все происходило на болоте -
лишь втоптали в торфяную кашу и бросили. А через час вытащили, чтобы сволочь в
общую яму, но, обнаружив, что он живой, сволокли в штрафной барак.
Здесь он понял, что это смерть. Мерзкая, глупая и обидная, потому что до
свободы рукой подать. Понял и увидел непоправимую судьбу свою и оставшуюся
жизнь, короткую и сухую, как винтовочный выстрел.
И все-таки не ведал рока: среди ночи в барак в сопровождении охранника
вошел вольный каменщик с лентой на шее.
- Встань, брат, и иди за мной, - сказал просто, как Христос, собирающий
учеников.
Мастер встал и пошел.
Все основные распоряжения Желтякову были сделаны давно, ещё полгода назад,
когда академик отошел от третьего по счету инсульта. Его преемник все это время
руководил ложей, исполняя обязанности Генерального секретаря, и оставалась
последняя, завершающая и очень важная деталь: передача документов,
уполномочивающих определенных членов ложи на право совершать операции со счетами
в банках, а самого профессора - на право подписи. И еще, можно сказать,
торжественное вручение ему символа братства розенкрейцеров - тяжелого нагрудного
знака в виде золотого креста с крупными, рдеющими красным сапфирами,
обрамленного лепестками роз из рубина и цепью из звеньев в форме пентаграмм. Эту
драгоценную реликвию Мастер получил в пятьдесят седьмом году вместе со степенью
гроссмейстера из рук своего предшественника и учителя. По легенде, передаваемой
братством, она принадлежала самому графу Сен-Жермену и была привезена лично им
ещё в середине восемнадцатого века в качестве знака согласия и разрешения
Великого Востока Франции основать ложу в Петербурге. (В то время никакая
самодеятельность не допускалась.) Так или иначе, но символ розенкрейцеров
действительно представлял большую художественную и ювелирную ценность, стоил
огромных денег и, давно утратив ритуальное назначение, рассматривался вольными
каменщиками скорее не как святыня, а как золотой запас на черный день - вместе с
другими драгоценностями и тайными счетами во внутренних и зарубежных банках.
Владея знаком более сорока лет, Мастер никогда не надевал его, даже по
самым торжественным случаям, ибо к концу двадцатого века масонство почти
полностью освободилось от замысловатой наивной мистики и ритуальности. Братья
делали конкретное дело, ложа больше напоминала ученый совет, где решались важные
научные и геополитические проблемы, или совет директоров некрупного, но очень
действенного и мощного предприятия. Милые исторические глупости вроде ломания
над неофитом шпаг или укладывания его в гроб при посвящении выглядели бы как
театр абсурда.
Встреча ученика и учителя была деловой и короткой. Правда, бледный и
взволнованный важностью момента Желтяков потянулся было к руке Мастера, но
наткнулся на массивный сейфовый ключ. И помимо воли, зная, от чего этот ключ,
потянул его на себя, однако академик не выпустил ключа из ладони.
- Вы заставили меня ждать...
- Простите, брат, я заставил вас жить, - поправил профессор. - Почти целый
час.
- Да-да... Вы правы, благодарю. Но я не жил, а страдал. - Мастер вспомнил
аспирантку и выпустил ключ. - Заприте дверь и откройте первый сейф.
Желтякову можно было ничего не подсказывать; он давно знал, как следует
поступать в таком случае, и делал все с размеренной четкостью. Нашел защелку и
осторожно отвел в сторону дубовый книжный шкаф, укрепленный на незаметных
шарнирах, после чего отогнул край обоев на стыке и вставил ключ в скважину.
Дверь засыпного сейфа открылась с легким гулом, будто чугунное колесо
прокатилось по рельсу и стукнуло на стыке. Профессор увидел толстую
пластмассовую папку на полке, однако спохватился и решил соблюсти не ритуал, а
правила приличия - выжидательно обернулся к Мастеру.
- Возьмите её, - бесцветным голосом разрешил тот. - Будьте осторожны, не
выключайте... самоликвидацию.
Исполняющий обязанности Генерального секретаря представлял, зачем идет к
ложу умирающего, и взял с собой вместительный кейс, куда теперь вложил
заминированную папку, а потом и ключ от сейфа, но крышку не закрыл - ждал
дальнейших распоряжений, искоса поглядывая на китайскую картину с иероглифами,
висящую в изголовье.
В руке академика оказался второй ключ, меньше первого, с причудливыми и
длинными бородками.
Желтяков снял картину, слегка расшатал и вынул дюбель из стены, им же
выковырял деревянную пробку и всунул ключ.
- Четыре оборота против часовой... - подсказал Мастер, не видя, что там
делает профессор. - И пол-оборота назад...
- Да, я помню...
Небольшая дверца сейфа за долгие годы была заклеена пятью слоями обоев, и
потому дело застопорилось - просто так открыть оказалось невозможно.
- Возьмите в ящике с гола... - с трудом выговорил академик. - Для бумаги...
Желтяков послушно достал нож и с треском разрезал обои по наметившемуся
квадрату - освобожденная массивная дверца открылась сама. Овальный футляр из
черного дерева занимал почти все пространство сейфа; несмотря на то, что более
сорока лет пролежал чуть ли не замурованным, он все же покрылся довольно толстым
слоем пыли.
Желтяков бережно вытянул футляр, и когда взял на руки, сказал
непроизвольно:
- Тяжелый...
- Это тяжелый крест, - согласился Мастер.
- Я снимаю его с ваших плеч, брат.
- Благодарю...
- Да, на черной лестнице ждет мой специалист, - деловито проговорил
Желтяков. - Вы позволите... снять гипсовую маску?
- Прямо... сейчас?
- Разумеется, нет... Потом...
- Вот и спросите потом... У покойного.
- Мой долг перед братьями... И традиция.
- Поступайте, как считаете... Я уже не властен... Скажите Лидии Игнатьевне,
она распорядится...
Профессор уложил футляр в кейс и не удержался: стоя спиной к умирающему,
приподнял деревянную крышку.
- У вас... будет время... - напомнил о себе академик. - У меня его... слишком
мало...
- Извините, - опомнился Желтяков, торопливо закрывая кейс на кодовые
замки.
- И прошу вас... Отключите грелку... И снимите её с моих ног... Сделайте и эту
милость.
Профессор исполнил просьбу, аккуратно смотал шнур, свернул сапог и зачемто
сунул его под стол.
- Ступайте, - поторопил Мастер. - И несите крест.
- Прощайте, брат. - Не выпуская кейса, Желтяков приложил руку к сердцу и
кивнул головой, однако торжественность момента была нарушена тяжелой ношей в
руке - хрупкую фигуру профессора перекосило, и пиджак сполз с плеча на сторону,
увлекая за собой рубашку и галстук.
Таким он и удалился в дверь, которая вела из кабинета на черную лестницу.
Академик же. на короткое время оставшись в одиночестве, вытянул ноги,
распрямил спину, словно и в самом деле снял с себя тяжесть, и, закрыв глаза,
вновь ощутил холод, бегущий по телу от конечностей. Но теперь он оставался
спокойным: все прочие, кто был приглашен к прощанию, уже ничего бы не добавили к
сознанию исполненного долга. И никто из них не заставит его растрачивать
последние душевные чувства. Среди ожидавших не было ни одного кровного
родственника: так уж получилось, что его четверо детей умерли один за другим, не
дожив до пенсионного возраста, а двое с горем пополам появившихся на свет внуков
ушли вслед за родителями в результате непредсказуемых несчастных случаев.
Старший уехал с подружкой на Черное море и там утонул, а младший разбился на
мотоцикле. Вот уже три года академик был один на свете и сейчас утешался тем,
что смертью своей не принесет горя и страдания - коли нет кровной родни, не
будет и кровной скорби...
И потому оставался небольшой промежуток времени, возможно, считанные
минуты, когда он мог бы почувствовать себя поистине свободным от всяческих
обязательств и войти в состояние, которое испытывает, пожалуй, лишь младенец, и
то до тех пор пока не отрезали пуповину: потом уже появится первый долг и
серьезное занятие - сосать материнскую грудь. Сейчас он не академик и не
заключенный, не лауреат и не гроссме
...Закладка в соц.сетях
