Жанр: Электронное издание
nocry
... секунд замерли. Вера откинула мокрую прядь с лица.
Серые глаза были совсем близко. Она заметила в них какое-то странное, совсем
новое выражение - то ли затравленности, то ли горечи. По его лицу текла
вода, и ей на миг показалось, что он чуть ли не плачет. Он даже нижнюю губу
закусил. Получилось немного театрально, но разве можно это заметить, стоя
вдвоем голышом под душем?
- Что с тобой?
- Нет... Ничего. Не будем об этом. - Он выключил воду и стал вытирать
Веру, осторожно промокая полотенцем.
- Ты меня избалуешь так, что сам потом рад не будешь, - улыбнулась она.
- "Стар-Сервис", - тихо проговорил он, как бы пробормотал про себя, вновь
закусил губу и сделал "глаза раненого зверя".
- Федя, что случилось? У нас в доме без конца звучит название этой
несчастной фирмы. Ты ведь слышал уже раз сто. Почему вдруг такая странная
реакция?
- Конечно, я знаю, ваш номер принадлежал какой-то фирме. Но я не обращал
внимания на ее название, не вслушивался. А сейчас вот спросил тебя. Но не
надо было этого делать. Не надо. Лучше бы я не знал, что за фирма...
- Почему? - удивилась Вера.
- Давай не будем об этом. Я не могу... слишком больно.
- Господи, Федя, в чем дело? О чем не будем? Почему больно?
- Нет, Верочка. Не обращай внимания... Все, проехали.
- Ну, проехали так проехали, - пожала плечами Вера. - Давай чайку попьем.
Она включила чайник и отправилась одеваться. "Какой же он странный,
думала она, расчесывая мокрые волосы массажной щеткой, - мы не то что "из
разных детских", с разных планет... А Соня вообще заметила в нем какие-то
блатные замашки. Ребенок играет в детектива. А я в кого играю? Когда мы
вместе, мне кажется, что все замечательно. А стоит расстаться на несколько
часов, возникает неприятный осадок, будто наелась очень вкусной, но вредной
еды. Изжога, и во рту противно... Однако я согласна выйти за него замуж или
нет? Я что, серьезно хочу быть с ним всегда, постоянно? Просыпаться рядом с
ним каждое утро? Родить от него ребенка или даже двух детей? Я всегда хотела
именно этого - но с другим человеком. Со Стасом. Со слабым, трусоватым,
инфантильным Стасом, который обожает самого себя до дрожи в коленках, готов
променять меня на любую смазливую мордашку - лишь бы было "как на картинке",
который имеет двух сыновей и даже не помнит, когда у них дни рождения. Я
помню, а он - нет".
Вера достала из шкафа невесомую длинную юбку, шелковую кремовую блузку
без рукавов. Это очень красивое, мягкое сочетание цветов - бежевого и
кремового. Ей все это очень идет. Застегивая пояс, она с радостным
удивлением обнаружила, что он болтается на ней свободно, а еще недавно туго
стягивал талию. Она очень похудела и похорошела в эти дни. В ней появилось
что-то совсем новое. Может, это просто потому, что впервые она чувствует
себя по-настоящему желанной и любимой? Так ради чего отказываться от такого
счастья? Ради зыбкой надежды, что драгоценный Стас снизойдет наконец?.. Уж и
надежды нет, только тоска, унижение и усталость.
Открыв флакон своих любимых духов "Лулу", оглядев себя в большом зеркале,
Вера почувствовала, как ей хочется, чтобы Стас Зелинский видел ее сейчас.
Она потрясающе выглядит. Никогда еще она самой себе так не нравилась.
- Верочка! Чай давно готов! - позвал Федор из кухни.
Он умел красиво накрывать на стол, даже ради обычного чаепития. На
тарелке были разложены веером тончайшие ломтики сладковатого французского
сыра, английские сухие галеты в соломенной корзинке, варенье в вазочке. Это
для нее он так старался. А она, неблагодарная... Опять что-то не то было с
его лицом. Он отводил глаза, вздыхал.
- Федя, может, ты все-таки объяснишь, что тебя вдруг так огорчило в
простом словосочетании, в названии этой идиотской фирмы? - спросила Вера,
отхлебнув крепкого сладкого чаю.
- Это долгая история, - мрачно проговорил он, - долгая и очень страшная.
Я не знаю, надо ли рассказывать...
- Ну, раз уж начал... - улыбнулась Вера, - сам ведь хочешь рассказать.
- Не хочу, - он резко вскинул на нее глаза, - и вообще, забудь об этом. Я
постараюсь взять себя в руки. Никто не виноват, что так совпало.
- Что совпало?
- То, что твой номер еще недавно принадлежал этой проклятой фирме.
- Да что - же за фирма такая? Чем она занималась? Заказными убийствами?
Или торговлей человеческими органами?
- Живым товаром, - еле слышно проговорил он, - фирма "Стар-Сервис"
торговала девочками. Они вывозили за границу, в Турцию, в Германию, в
Швецию, а потом и в Чехию, наших девочек.
- Федя, я, конечно, понимаю, ты считаешь меня романтической барышней
прошлого века, которая упадет в обморок от слова "проституция", -
усмехнулась Вера.
Он судорожно сглотнул.
- Я очень прошу тебя не иронизировать. Два года назад они продали куда-то
на Восток мою родную сестру.
- Вот оно что... Прости ради Бога. Ты никогда не говорил, что у тебя есть
сестра.
- А я не знаю, есть ли она. Жива ли еще. Она устала от нищеты, позарилась
на объявление: "Работа за границей..." Верочка, я не считаю тебя барышней
прошлого века. Но тебе не приходилось сталкиваться с настоящей грязью жизни.
Ты многого не знаешь, и слава Богу. Я не хочу, чтобы эта грязь касалась
тебя. Но так совпало. Эта фирма уже несколько раз исчезала и появлялась. Я
искал, как мог. Я искал сестру. Только они знают, где она. Они ее продали...
Нет, я не собираюсь мстить. Просто хочу поговорить. А они, разумеется, не
хотят.
- Подожди, а почему ты думаешь, что это - именно та фирма? Если она
исчезала и появлялась, то могла бы десять раз поменять название, - перебила
его Вера.
- Возможно... Возможно, это совсем другая фирма, просто название совпало,
а той уже в природе не существует. Но я должен проверить. Я должен
встретиться и поговорить с тем человеком, который звонил и назвался
владельцем. Помнишь, ты рассказывала, в ту ночь, когда потерялся Матвей? Ты
еще говорила, это было похоже на шутку, на известный розыгрыш с телефонными
звонками.
- Но это и правда мог быть розыгрыш.
- Нет, я чувствую. Это был он. Хозяин. Я даже знаю, как его зовут. Антон
Курбатов. Но, кроме имени и названия фирмы, не знаю ничего... Верочка, - он
взял ее руку и поцеловал в ладонь, - этот человек обязательно попытается
получить информацию, которая шла на твой факс. Он может наплести что угодно.
Ему нужны эти документы. Более того, ты можешь стать для него опасным
свидетелем.
- Подожди, а ты не преувеличиваешь? Я ничего не читала, так, мельком
проглядывала. Насколько я поняла, там речь идет о торговле недвижимостью. И
вообще я их выбрасываю.
- Как - выбрасываешь?! - Он опять схватил ее за Руку.
- Ты странный какой, - пожала плечами Вера, - ну а что же, солить мне их?
Посмотри на мой стол, и так все в бумагах. Мне еще чужих факсов не хватало.
И этот твой Курбатов должен прекрасно понимать, что мне, человеку
постороннему, до его документов нет дела. Так что насчет "опасного
свидетеля" - это уж слишком...
- А простое любопытство? Ты, возможно, скидываешь это со счетов, а
Курбатов не скинет. Ведь есть шанс, что на какие-то документы ты обратила
внимание. Что-то запомнила. Не может быть, чтобы ты ничего не запомнила.
- Федя, я вижу, тебя эти дурацкие факсы интересуют даже больше, чем
бывших владельцев фирмы. Или ты надеешься, вдруг в каком-то случайном
документе мелькнет информация о твоей сестре? Как, кстати, ее зовут?
- Наташа. Ей всего восемнадцать лет. Наивный, светлый человечек, всем
верила... В чем-то она была очень похожа на тебя.
- А ты где был, когда твоя сестра попала в лапы этим злодеям?
- Я был в Чечне, - еде слышно проговорил Федор.
- В Чечне?! - Вера машинально вытянула сигарету из пачки. - Слушай, а я
ведь вообще ничего о тебе не знаю. Ты меня замуж зовешь, а о себе ничего не
рассказываешь.
- Я расскажу. Позже, не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты поняла: люди,
которые тебе звонят, опасны. Но я рядом, ты только должна меня слушать и не
возражать. Поверь, есть вещи, в которых я разбираюсь лучше. Просто поверь
мне на слово. Хорошо?
- Постараюсь, - пожала плечами Вера, - однако, если они действительно
торгуют "живым товаром", это прежде всего дело милиции и прокуратуры.
Надеюсь, ты не собираешься заниматься частным расследованием?
- Какая же ты у меня наивная, Верочка, - он покачал головой, - неужели ты
думаешь, что милиции и прокуратуре ничего не известно? Да они кормятся за
счет таких вот фирм. Милиция куплена с потрохами, и прокуратура тоже. У этих
мерзавцев везде свои люди.
- А ты не преувеличиваешь? - опять спросила Вера. - Если это такая
серьезная мафия, зачем им постоянно исчезать? И почему они допускают, что
важные для них документы могут попасть к посторонним людям? Нелогично...
- А в преступлении вообще нет логики. Любая криминальная деятельность не
логична по своей сути.
- Ты на досуге увлекаешься криминологией? - быстро спросила Вера. -
Откуда такая осведомленность?
- Я работаю охранником, - невозмутимо объяснил он. - Значит, должен хоть
немного разбираться в криминологии и криминалистике.
- Может, ты, конечно, и разбираешься, если знаешь, что это две разные
науки, но насчет отсутствия логики я не согласна, - покачала головой Вера,
преступник должен быть умным, иначе он попадается очень быстро.
- Они не попадаются потому, что уничтожают случайных свидетелей, - тихо
проговорил Федор. - В прошлый раз, когда фирма "Стар-Сервис" выехала из
очередного офиса и ее место в этом помещении заняла другая, совершенно
невинная организация, секретарша директора была убита через месяц. Она тоже
получала их факсы. Ты, конечно, можешь мне не верить. Но я хочу, чтобы ты
поняла: это серьезно. Они страшные люди, Верочка. Я потерял из-за них сестру
и не хочу потерять невесту. Невероятное, чудовищное совпадение - что именно
у тебя оказался их номер. Это судьба...
- Хорошо, - кивнула Вера, - будем считать, ты меня убедил. Что дальше?
Вообще не подходить к телефону? Не включать факс и не работать?
- Во-первых, ты должна разобраться в бумагах, найти то, что не успела
выкинуть, и отложить отдельно. Когда еще раз позвонит человек, который
представится хозяином фирмы, ты должна спокойно поговорить с ним. Если он
спросит, сохранились ли у тебя какие-либо документы фирмы, ты скажешь - да,
сохранились. Но ты их не читала.
- А если он больше не позвонит?
- Он позвонит, - убежденно произнес Федор, - я чувствую.
- А не лучше ли, если это так опасно, сказать, что я вообще ничего не
знаю? Нет у меня никаких их бумаг. Выкинула. Ведь это чистая правда.
- Верочка, - он тяжело вздохнул, - это для нас с тобой существуют такие
понятия, как правда и ложь. Люди, которым принадлежит фирма "Стар-Сервис",
живут по иным законам. Я понимаю, тебе совсем не хочется влезать во все это.
Но ты уже в этом. Тебе достался их номер. Ты владеешь их информацией.
Думаешь, эти бесконечные звонки просто так? Нет, девочка, просто так ничего
не бывает. Нам надо действовать, быстро и по-умному. Когда хозяин фирмы
позвонит, то пообещаешь, что найдешь бумаги, и назначишь встречу.
- О Господи, Федор, что за шпионские страсти?
- Сколько раз тебе повторять - это не игра. На встречу мы пойдем вместе.
Глава 21
Стасу Зелинскому не понравилось, как Верочка поговорила с ним по
телефону. Нечто совсем новое появилось в ее голосе, в интонациях.
- Нет, сегодня не могу. Много работы. Она часто в последнее время так
говорила, но всегда слышались нотки привычного волнения, выдававшего ее с
головой. На самом деле она была рада и счастлива, что он звонит, а на
занятость ссылалась, чтобы набить себе цену - обычные женские уловки, в
которых Стас Зелинский отлично разбирался. Все эти хитрости шиты белыми
нитками.
- Веруша, солнышко, нельзя столько работать, надо хоть иногда
расслабляться.
- Надо, - согласилась Вера, - однако сейчас я очень занята.
Он даже не понял сначала, что именно его так насторожило, но потом
признался себе: она была совершенно спокойна. Его звонок, его желание
увидеться не вызвали у Веры Салтыковой ровным счетом никаких эмоций. Но
главное, она впервые категорически отказалась встретиться с ним, и ласковые
уговоры не помогли.
А ему так хотелось отвести душу, почувствовать себя опять единственным,
безоглядно любимым. У него началась черная полоса в жизни. Все было плохо,
требовалась очередная порция восхищения, обожания, полной подчиненности...
Последняя жена устроила гнусную разборку с квартирой, скандалы длились
уже третий день, и Стасу хотелось лезть на стенку.
"А может, и правда жениться на Вере и успокоиться на этом?" - думал он,
ледка на тахте, тупо глядя" в потолок и слыша, как жена по телефону
обсуждает с подругой, каким образом станет оттяпывать у него кусок
жилплощади, на которую вовсе не имеет права. Она говорила нарочно громко,
она прекрасно знала, что он все слышит.
"На что она рассчитывает? - думал Стас. - Хочет припугнуть меня? Измотать
нервы? Ведь не получит, ни метра... Хотя с ее лимитской хваткой может и
бандитов нанять каких-нибудь. Господи, ну почему меня всегда так тянет к
стервам?"
Стас считал себя человеком сложным и противоречивым.
Он был единственным сыном, единственным внуком и племянником. Он рос в
окружении многочисленных бабушек, дедушек, тетушек, дядюшек, один ребенок на
множество восторженных взрослых, самый главный ребенок на свете, самый
красивый, гениальный, радость и гордость семьи.
В трехлетнем возрасте за завтраком он набирал полный рот молока и
выплевывал фонтан молочных брызг маме в лицо. Мама смеялась, никогда не
ругала, вытирала лицо кухонным полотенцем и целовала в лобик:
- Ах ты, мое солнышко! Какой ты у меня озорной! В шесть лет он незаметно
привязывалдин конец бельевой веревки к поясу бабушкиного фартука, другой - к
дверной ручке. Бабушка пугалась, охала, вздрагивала, не могла понять, почему
хлопает дверь у нее за спиной и что там сзади так тянет. Стас тихонько
умирал со смеху в укромном уголке за шкафом.
- Какое у мальчика оригинальное чувство юмора! - умилялась бабушка.
Когда в десять лет он, не желая надевать теплые ботинки, запустил ими в
тетушку, она стала утешать его:
- Не нервничай так, Стасик, успокойся, деточка! С раннего детства всех
беспокоила его нервная система. Когда он родился, какой-то случайный доктор
имел неосторожность сказать, что этому младенцу нельзя сильно плакать. "Не
допускайте, чтобы он закатывался!" С тех пор в семье выросла целая мифология
об особенной "нервности" Стасика. Его не спускали с рук, ему позволяли все,
с ним нянчилось большое шумное семейство, и убежденность в том, что все люди
вокруг ему обязаны, осталась на всю жизнь.
С возрастом, набив достаточно шишек, он все равно не расстался с этой
счастливой, но опасной иллюзией. Однако он научился чувствовать людей. Он
сразу угадывал, с кем можно быть капризным, избалованным принцем, а с кем
нельзя.
Лет до тридцати все у него складывалось замечательно. Он был хорош собой,
остроумен, на нем как будто лежала печать успеха. Он писал талантливые
стихи, и ему казалось, что нет в жизни занятия важнее. Ради одного
четверостишия он мог не спать ночь напролет, выкурить пачку сигарет и, найдя
наконец самые точные слова, самые глубокие яркие образы, засыпал под утро с
легкой душой победителя и тяжелой от никотина головой.
Но особенно кружили голову публикации в крупных журналах и толстых
сборниках. Когда первая подборка появилась в молодежном
альманахе-ежегоднике, он клал под подушку пухлый том в мягкой обложке, на
которой был изображен толстоногий Пегас с воробьиными крылышками. Пусть из
трехсот страниц альманаха ему принадлежала только одна. Он все равно
просыпался утром с ощущением детского праздника в душе.
Страничка альманаха или журнала с несколькими его стихотворениями
становилась для Стаса на какое-то время центром Вселенной, и люди вокруг
были интересны ему постольку, поскольку они уже читали или прочитают позже,
уже пришли в восторг или им это еще предстоит.
Он умел преподнести самого себя как бесценный подарок, как великое
счастье. Он шел по жизни легким шагом триумфатора, и в этом отчасти
заключалась тайна его веселого мужского обаяния. Чувствуя восхищение, он
расцветал, блистал остроумием. Но если к нему оставались равнодушны, он не
особенно переживал. Главным мерилом ценности другого человека для Стаса
Зелинского было всего лишь умение восхищаться Стасом Зелинским. Тот, кто
этого не умел и не хотел делать, просто туп и скучен.
С детства Стас привык, что ему достается все лучшее, самое красивое,
самое качественное. Когда он стал взрослым мужчиной, эта привычка прежде
всего отразилась на его отношениях с женщинами..
В жены Стас выбирал себе исключительно красоток, причем таких, чтобы все
вокруг ахали. Вкус его не отличался оригинальностью. Ему нравились длинные
ноги, большая грудь, кукольное личико. Эталоном служили журнальные обложки с
портретами секс-символов.
Молодость Стаса пришлась на конец семидесятых - начало восьмидесятых,
когда богемно-поэтический флер был не менее заманчив, чем сегодня - грубый и
конкретный запах больших денег. Недостатка в красотках Стас не испытывал.
Однако девушки с лицами и ногами секс-символов сами требовали восхищения и
поклонения, они были не менее капризны и избалованны, чем Стас. Каждый раз
ему казалось, что за красоту можно все простить и стерпеть. Но прощать и
терпеть он умел только себя самого. Молодой талантливый поэт любил себя так
глубоко и трепетно, что ни на кого другого душевных сил не оставалось. В
этом его избранницы были на него похожи. Браки распадались очень быстро,
романы - еще быстрей.
Время шло, жизнь менялась, красоток, падких н богемно-поэтический флер,
становилось все меньше, Красотки середины девяностых холодны к высокой
поэзии. Их надо одевать в меха и бриллианты, вывозить на Канары.
Стаса удивила легкость, с которой он перестал писать стихи. Куда делись
вдохновенные бессонницы? Даже грусти не осталось. Теперь нельзя было
позволить себе ни вдохновения, ни грусти. Чтобы остаться триумфатором, надо
зарабатывать деньги.
Это оказалось делом сложным, муторным и весьма прозаическим. Стасу
приходилось постоянно наступать на горло своему эгоизму, общаться с людьми
холодными, циничными, далекими от восхищения, причем не просто общаться, а
зависеть от них. Мощный инстинкт самосохранения, спасающий многих
безоглядных эгоистов, спасал и Стаса. Он гибко приспосабливался к людям, он
учился быть другим - но только внешне. Внутри он оставался все тем же
избалованным, талантливым, нервным Стасиком, которым все должны умиляться.
И вот, когда бабушек, тетушек уже не было на свете, а родители стали
старыми, больными людьми и сил на прежнее обожание у них не осталось, Стас
вдруг обнаружил, что, кроме Веры Салтыковой, тихой и неинтересной Верочки,
которая всегда под рукой, как бы про запас, нет ни единого человека,
испытывающего к Стасу те горячие чувства, к которым он так привык с раннего
детства.
Жена вопила в коридоре. У этой последней красотки, кроме ног, бюста,
бульдожьей хватки и папы-мясника в Кривом Роге, ничего не было. Они были
женаты всего два года.
Двадцатипятилетняя Инна работала секретаршей в какой-то мелкой
туристической фирме, снимала крошечную квартирку на окраине Москвы вдвоем с
подругой.
Она вышла замуж за Стаса исключительно ради московской прописки и
отличной трехкомнатной квартиры на Самотеке. Четыре года назад, когда дела у
Зелинского шли хорошо, ему удалось наконец путем сложных обменов и доплат
отселить соседей из коммуналки. Теперь квартира принадлежала Стасу
полностью. После капитального ремонта она засверкала так заманчиво, что
криворожская красавица, единожды переступив порог, решила здесь навеки
поселиться. Ни о какой любви речи вообще не шло. Он, как всегда, убедил
себя: вполне достаточно ног и бюста, достаточно того, что на нее
оборачиваются на улице. Правда, Инна не умеет ни одеваться, ни краситься,
как его прежние жены. Не хватает вкуса и чувства меры, напяливает на себя
все блестящее, как сорока. Провинциалка, лимита... Толстый слой макияжа
выглядит вульгарно на простоватом, скуластом личике. И сколько ненависти,
какие хищные, холодные глаза, какая жесткая, бессовестная хватка! Самое
скверное, что в последнее время Инна стала часто прикладываться к бутылке. А
что может быть гаже пьяной женщины?
Стас резко встал, не обращая внимания на Инну, которая закончила говорить
по телефону и теперь принялась орать что-то ему в лицо, прошел в ванную,
заперся, встал под душ...
Верочке Салтыковой далеко до секс-символа, на нее не пялятся мужики на
улицах. Пятнадцать лет назад она была похожа на желтого плюшевого
медвежонка, такая уютная, трогательная, с детскими ямочками на щеках, с
сияющей восторженной улыбкой. Он сам не понял, почему затащил ее в постель.
Он даже не подумал тогда, на даче, на пьяной вечеринке, что ей нет и
шестнадцати, она школьница, совсем ребенок.
Только потом, обнаружив, что лишил ее невинности, увидев слезы, получив
по физиономии, Стас опомнился и жутко испугался. Он ведь ничего познал о
ней, о ее родителях. Вдруг расскажет маме с папой? Это не шуточки,
неприятностей не оберешься. Он много набормотал тогда - от страха,
растерянности, жалости к себе и к ней. А она вдруг взяла и поверила.
Он сам не ожидал, что эта история затянется так надолго. Он ловко
повернул двусмысленную неприятную ситуацию в иное, менее опасное русло,
закрутил легкий, ни к чему не обязывающий роман с "плюшевым медвежонком". Но
не жениться же на ней, в конце концов! А она и не заикалась об этом. Она
довольствовалась тем, что он, драгоценный Стас, уходил и возвращался, когда
ему вздумается.
Он не заметил, как постепенно привязался к ней, и, если в ее жизни вдруг
появлялись другие мужчины, он по-настоящему пугался. Верочка была его
собственностью, его тылом. Но ведь не может это тянуться бесконечно. Ей
тридцать. Она хочет нормальную семью, ребенка, она не игрушка, не плюшевый
медвежонок.
Между прочим, она очень похорошела к своим тридцати. Мягкая, приятная
полнота - в фотомодели и манекенщицы таких, конечно, не берут, но многим
мужикам нравится. Голубоглазая блондинка с нежной прозрачной кожей, с
большой упругой грудью, к тому же у нее отличный вкус, она умеет одеваться и
краситься, у нее есть чувство стиля и меры.
Стас намылил голову шампунем и подумал, что, наверное, совсем сбрендил на
красотках. Даже Веру Салтыкову, привычную и знакомую до кончиков ногтей, он
пытается оценить как товар, как скаковую кобылу. Впрочем, ничего странного,
нормальное мужское тщеславие, древнее, как мир. Странно другое - неужели он
и вправду решил жениться на Верочке?
Так и не ответив себе на этот насущный вопрос, Стас вылез из ванной,
включил фен, тщательно уложил волосы, расчесал короткую жесткую бороду. В
конце концов, ему уже под сорок, где-то растут два его сына, которых он
почти не знает. Они его, разумеется, тоже. Он так некрасиво и склочно
расставался с их мамашами, что теперь отношения сводятся только к алиментам.
Обоих мальчиков воспитывают другие отцы. Можно считать, нет у него детей. И
жены тем более нет. Глупо, в самом деле, считать женой эту вульгарную
лимитчицу, дочку криворожского мясника, которая хочет оттяпать кусок
жилплощади.
Он открыл шкаф в спальне, достал последнюю чистую рубашку. Надо жениться
не на экстерьере, а на женщине, которая будет стирать и гладить тебе
рубашки.
- Куда это ты намылился, скотина? - Красотка лимитчица возникла на
пороге. - По бабам небось пошел, ка-азел вонючий.
Он нее явственно пахло перегаром.
Надо жениться на женщине, которая никогда, ни при каких обстоятельствах
не будет напиваться и вот так разговаривать.
Были мягкие июньские сумерки. Стены домов впитали за день солнечный свет,
и теперь, когда солнце садилось, улицы как бы светились изнутри.
Стас направился к метро. Он не сомневался. Вера Салтыкова сейчас дома. А
где же ей еще быть? Нет, он не принял пока никакого определенного решения.
Ему просто надо было убедиться, что все в порядке.
Нет у нее никого, кроме Стаса. Он для нее - единственный. А если и
начинают иногда за ней волочиться другие, так ему стоит лишь свистнуть,
пальчиком поманить...
По дороге он купил одну большую нежно-розовую розу. С деньгами у него в
последнее время было плохо, на букет раскошелиться не мог. Но один цветок -
это так элегантно. Он вообще редко баловал Веру цветами. Она должна быть
счастлива несказанно.
В подъезд он вошел вместе с какой-то бабулькой. Не пришлось набирать
номер квартиры на домофоне, он позвонил сразу в дверь.
- Стас? - услышал он Верочкин голос. Казалось, она размышляет, открывать
или нет. Это что-то новенькое.
- Веруша, ты, может, впустишь меня? Замок щелкнул. Дверь открылась. Он
обнял ее, нежно поцеловал в висок. От нее пахло духами "Лу-лу", он хорошо
знал этот запах. Зачем она надушилась дома? Одета совсем не по-домашнему,
длинная юбка из светло-бежевого шифона, тонкая шелковая блузка без рукавов
мягкого кремового цвета. Все очень красиво, все
...Закладка в соц.сетях
