Жанр: Электронное издание
nocry
...бще относился к своим многочисленным пассиям
по-джентльменски, не допускал слез, сцен, тяжелых разрывов. Он умел сделать
так, что каждая думала, будто она у него - единственная. И расставаться он
умел таким образом, что покинутой даме казалось - это она бросила
легкомысленного красавчика. Поиграла и бросила. Это тешило тщеславие
стареющих, скучающих дамочек, одиноких и замужних, успешных
предпринимательниц и богатых романтических бездельниц.
Антон вовсе не был альфонсом. Ему нравились женщины бальзаковского
возраста. Но он не терпел однообразия. Когда закручивался какой-нибудь
очередной роман, Антон искренне верил, что это всерьез и надолго. Однако не
успевал закончиться этот роман, а уже как бы сам собой начинался следующий.
Получалось, что Антон одновременно крутил любовь с тремя-четырьмя дамочками,
сам того не желая.
Часто обстоятельства складывались так, что ему необходимо было исчезнуть
из дома на несколько дней. И квартиры его стареющих пассий оказывались
весьма кстати. Это, пожалуй, был единственный корыстный момент в его
романтических отношениях с богатыми дамами бальзаковского возраста.
Вот и сейчас деловая поездка члена Государственной Думы господина
Игнатьева В. Н, в Швецию обернулась неделей страсти для его сорокапятилетней
жены Галины и для тридцатилетнего вольного предпринимателя Антона Курбатова.
Антону надо было исчезнуть на некоторое время из квартиры. Очередная попытка
братьев Курбатовых заработать сразу много денег провалилась.
Полгода назад они создали маленькую посредническую фирму по покупке
недвижимости в Чехии. Это была авантюра чистой воды, как и все их предыдущие
попытки быстро разбогатеть. Чем только не пробовали торговать братья
Курбатовы за последние пять лет: итальянской обувью, немецкими памперсами и
тампаксами, турецкими дубленками, французским шоколадом, отдыхом на Кипре,
американскими оздоровительными программами, живой водой с Тибета, средствами
для ращения волос и для удаления волос - всего не перечесть.
Иногда им даже везло, удавалось кое-что заработать. За эти пять бурных
лет они успели влипнуть в пару-тройку весьма неприятных историй, но каждый
раз чудом выкручивались в последний момент.
Вот и сейчас на посредническую фирму был произведен серьезный наезд,
причем с двух сторон: с одной стороны, стали донимать бандиты, с другой
налоговая инспекция. Когда это началось, Дениска отправился в Прагу, там был
липовый филиал фирмы, состоящий из одной комнаты в квартире приятеля-чеха
Иржи Словчика. Надо было подстраховаться, собрать кое-какие документы,
подчистить концы, обеспечить тылы, в общем, дел у Дениски хватало.
Антон остался в Москве, чтобы попробовать договориться хотя бы с одной
атакующей стороной, найти компромисс, лазейку, либо обеспечить надежную
криминальную крышу, которая решит проблемы и с наехавшими "отморозками", и с
налоговой полицией.
За эти три, дня ему удалось выйти на серьезных людей, но люди эти не
сочли маленькую посредническую фирму достойным объектом для своего высокого
покровительства. А атака с обеих сторон приобрела совсем уж угрожающий
характер. Нельзя было медлить. И Антон принял решение: фирма исчезла,
испарилась, будто и вовсе не существовала.
Исчезло все - в подвальчике, где был крошечный офис, какая-то другая
фирма делала европейский ремонт и про "Стар-Сервис", который находился здесь
всего неделю назад, не имела ни малейшего представления. Номер телефона и
факса принадлежал теперь неизвестно кому, каким-то совершенно посторонним
людям. А сам Антон кочевал от одной своей пассии к другой и в собственной
квартире не появлялся.
Но Денис этого еще не знал. Он был в Праге. В последний раз они общались
по телефону неделю назад, и тогда ситуация еще не выглядела столь
безнадежно. А потом связь оборвалась. Иржи Словчик уверял, что Денис всю эту
неделю у него не появлялся, не звонил. Гостиничный номер не отвечал. Антон
не слишком волновался за брата. Там, в Праге, сейчас спокойней, чем в
Москве. Наезжали здесь, а там никто пока не трогал. Сообщить Дениске, что
фирмы больше нет, надо было непременно. Но пока не получалось.
Денис Курбатов влетел в приемную офиса небольшой туристической компании
на Кленовой улице и затравленно огляделся по сторонам. Не было ни одного
посетителя.
- Доброе утро, пан. Я могу вам чем-нибудь помочь? - улыбнулась ему
девушка, сидевшая за компьютером.
- Пани, факс! Мне надо срочно отправить факс в Москву!
- Матерь Божья! Денис! - Девушка вышла из-за стола.
Она была высокой, полноватой, очень миловидной. Копна ярко-рыжих волос,
большие круглые темно-зеленые глаза, мягкий овал лица, полные губы. Денис
несколько минут глядел на нее, тупо хлопая глазами.
- Неужели я так изменилась? - покачала головой девушка. - В общем, ты,
конечно, тоже изменился. Столько лет прошло. - Она вздохнула. - Я Агнешка
Климович. Ну, вспомнил? Теперь я пани Бем.
Агнешка... Да, конечно, он должен был сразу ее узнать. У них в
четырнадцать лет был заколдованный треугольник. Рыжей Агнешке нравился
Антон, а она нравилась Денису. В общем, это была его первая любовь, горькая,
глупая, никому не нужная. Он не ревновал ее к брату. Ему просто было обидно.
К тому же, если бы Антон не нравился рыжей Агнешке, они не шлялись бы втроем
поздними вечерами по Стару Мясту, не сидели бы в крошечных кондитерских.
У нее все лицо было усыпано яркими хулиганскими веснушками. Она, была
очень худенькая, длинная, сутулилась и стеснялась. Она смотрела на Антона с
немым обожанием, отдавала ему свои взбитые сливки, писала за него сочинения.
В четвертом классе из простой чешской школы отец перевел их в закрытый
лицей. Там учились дети сотрудников Пражского отделения КГБ, мальчики и
девочки из советского посольства и торгпредства. В классах было не больше
десяти человек, на четырех чехов приходилось шесть русских. Отец Агнешки был
крупным чиновником в правительстве Чехословакии. Она училась в одном классе
с Антоном.
- Агнешка, где твои веснушки? - спросил он.
- Вспомнил наконец! - Она рассмеялась. - Нет больше веснушек, надоели они
мне. Слушай, ты надолго в Праге? А как Антон? Да ты садись, давай я кофе
сварю.
- Да, спасибо. - Он уселся в мягкое кожаное кресло и покосился на
стеклянную дверь. - Антон в порядке. А я... Вот приехал по делам... Слушай,
молено мне быстренько отправить факс в Москву?
- Конечно, - кивнула она, - вон аппарат. Ты как, от руки напишешь или
тебе на компьютере напечатать?
- Я от руки. Там совсем маленький текст.
- Сам справишься или хочешь, чтобы я отправила?
- Сам. Я лучше сам. - Он встал, подошел к аппарату, написал на листочке
всего несколько слов по-чешски крупными печатными буквами. Просто адрес.
"Карлштейн... улица... дом номер... третий этаж... "Мокко"... Туретчина...
Брунгильда".
- Это что, шпионская информация? - хохотнула Агнешка, заглянув через его
плечо.
Аппарат просигналил, что факс в Москву прошел.
- Это коммерческая тайна, - нервно усмехнулся Денис.
- Ладно, я пойду кофе сварю. Я здесь сегодня одна, мы с мужем владеем
этой фирмой. Есть еще секретарша и пара агентов, но сегодня я одна... Ты
посиди. Можешь покурить пока. И вообще расслабься. Ты какой-то дерганый.
- Спасибо. Сколько я тебе должен?
- Хамишь, парниша! - Она весело махнула рукой. В четырнадцать они все
трое зачитывались романами Ильфа и Петрова. У них даже сложился своеобразный
жаргончик, состоящий из цитат. Агнешка часто разговаривала языком знаменитой
Эллочки-Людоедки, у нее это получалось смешно и мило.
Она исчезла за дверью в глубине приемной. Оставшись один, Денис скомкал в
кулаке листок бумаги, сунул в карман джинсов. Секунду подумав, достал
расправил, оторвал кусок с написанным текстом, положил в большую медную
пепельницу и поджег кончик зажигалкой. Потом крутанулся в кресле, вытянул
сигарету из смятой пачки, машинально отметил что это - последняя, закурил.
Клочок бумаги скорчился и почернел. Он сгорел быстро, за несколько секунд.
- Денис! - послышался голос Агнешки из соседней комнаты. - Тебе сколько
сахару?
- Две ложки! - крикнул он в ответ.
- А Антон женат?
Его немного задело, что Агнешка сначала спрашивает про Антона.
- Нет! - крикнул он. - И я тоже нет.
Наружная стеклянная дверь бесшумно распахнулась. Денис успел заметить
черные усы, мятый льняной пиджак, закатанный до локтя рукав, руку, обильно
поросшую черными волосами. Пистолетного дула с навинченным глушителем он не
увидел и вскрикнуть не успел.
В соседней комнате у Агнешки свистел электрический чайник. Никто не
услышал легкого хлопка.
- Я тебя не спросила, ты завтракал? Я могу быстро согреть пару
рогликов... - Агнешка застыла на пороге с подносом в руках. Забыв, что на
подносе стоят две чашки с горячим кофе, она прижала ладонь ко рту. Чашки со
звоном упали на пол, покатились, расплескивая коричневую сладкую жижу.
Опомнившись, она заплакала и стала звонить в полицию и в "Скорую".
Глава 2
Вера Салтыкова услышала, как зажужжал факс, повернулась на другой бок и
закуталась в одеяло. Ей очень хотелось спать, хотя было уже одиннадцать
утра. Она легла в четыре и теперь никак не могла заставить себя открыть
глаза.
- Верочка! Я ушла! - крикнула мама из прихожей. Промычав в ответ что-то
невнятное, Вера укрылась с головой. Дверь хлопнула. Несколько минут было
тихо. Потом послышался быстрый топот четырех лап по паркету.
- Ай! - вскрикнула Вера, когда мокрый холодный собачий нос защекотал ей
пятку. - Мотька, я сплю, отстань. - Она откатилась в глубину широкой тахты,
к стене, поджала ноги.
Рыжий ирландский сеттер Матвей двух лет от роду поставил передние лапы на
тах4у, разрыл носом нору в одеяле и стал бесцеремонно вылизывать Ве-рину
щеку.
- Ну почему? - простонала Вера. - Почему с мамой ты себе такого не
позволяешь? - Она открыла наконец глаза и села на кровати. - Я ведь знаю,
мама с тобой погуляла, покормила тебя. Чего ты от меня хочешь?
Пес сел, потом лег, потом опять встал, протянул лапу, отчаянно замахал
лохматым рыжим хвостом, пару раз тявкнул и уставился на Веру большими,
карими, очень печальными глазами.
- Я все равно сейчас с тобой гулять не пойду. Мне надо принять душ,
выпить кофе, и вообще я могла бы еще часика полтора поспать.
Пес слушал ее очень внимательно, склонив голову набок и шевеля длинными
шелковистыми ушами.
Вера вылезла из-под теплого одеяла, поеживаясь, подошла к письменному
столу
- Ну, что там у нас нападало? - произнесла она, перебирая листы с
факсами, поступившими за ночь.
В основном это были длинные, мелко напечатанные тексты на английском и
французском языках.
- Так, это опять про морских млекопитающих, это фауна Ледовитого океана,
манифест в защиту новорожденных китят, еще манифест, - бормотала Вера себе
под нос, перебирая страницы, поднося их очень близко к глазам, - а это
вообще чушь какая-то. О Господи, что это за язык?
Держа в руке листок с двумя строчками текста, написанного очень крупно от
руки, Вера стала искать очки. На столе их не было, на тумбочке у кровати
тоже.
- Мотя, ну помоги мне, - обратилась она к собаке, - ищи, Матвей, ищи!
Пес деловито побежал в прихожую и вернулся через минуту, держа в зубах
белый носок.
- Нет, Матвей, - вздохнула Вера, - не то. Очки... - Она прошлепала
босиком на кухню, оттуда в ванную.
Мотя тем временем опять рванул в коридор, вернулся, поставил лапы Вере на
плечи и прямо в нос сунул ей старую кроссовку.
- Все, спасибо. Ты, конечно, молодец, но мне надо совсем не то. Ладно,
если мои очки попадут тебе в зубы, им конец.
Зазвонил телефон.
- Фирма "Стар-Сервис"?
- Вы ошиблись, - буркнула Вера и, кладя трубку, увидела наконец свои
очки, они лежали на телефонном столике в прихожей.
- Кажется, это польский, - задумчиво произнесла Вера, вглядываясь в
крупные латинские буквы, - или чешский. Карлштейн... Слово немецкое. Но
Германия ни при чем. Вроде есть такой городок под Прагой...
Телефон зазвонил опять.
- Можно попросить Антона? - На этот раз голос был женский.
- Вы ошиблись. - Она хотела повесить трубку, но услышала:
- Фирма "Стар-Сервис"?
- Девушка, никакой фирмы по этому номеру нет. Пожалуйста, вычеркните его
и больше сюда не звоните.
Эти дурацкие звонки донимали Веру и ее маму вот уже третий день.
Совершенно неожиданно в квартире поменяли телефонный номер, и теперь телефон
заливался круглые сутки. Звонили и в полночь, и в пять утра. Какие-то
Гарики, Додики, Рустамы Ибрагимовичи требовали к телефону каких-то Антонов и
Денисов. Мама ругалась страшно, собиралась подать в суд на Московский
телефонный узел. Однако выяснилось, что это была целая компания, по всей
Москве. Почему-то вдруг, ни с того ни с сего, в городе стали менять
телефонные номера.
Вере Салтыковой незадолго до этого подвернулась переводческая "халтура".
Три месяца она сидела без работы, и вот неделю назад позвонила подруга,
сказала, что "Гринпис" проводит в Москве международную конференцию по
глобальным вопросам экологии. Требуются переводчики со знанием английского и
французского. Перед началом конференции надо перевести кучу информации,
которая будет поступать по факсу со всех концов мира, а потом предстоит
десять дней синхронки, по двенадцать часов в сутки. Платить должны по
международным расценкам, то есть можно заработать очень приличные деньги.
Вера, конечно, согласилась, подписала контракт. И вот вчера утром ей дома
установили казенный факс. Подготовительные документы посыпались в огромном
количестве. Иногда среди пламенных воззваний в защиту морских млекопитающих,
чистоты вод Арктики и Антарктики попадались какие-то случайные тексты о
займах, кредитах, договорах и ценах на недвижимость, написанные по-русски и
адресованные все той же фирме "Стар-Сервис", название коей Вера и ее мама
уже не могли спокойно слышать. Номер факса был тот же, что и новый
телефонный, то есть недавно он принадлежал этой злосчастной фирме. Скорее
всего, "Стар-Сервис" разорилась, и теперь ее бывшие владельцы скрываются от
назойливых кредиторов.
Вере Салтыковой до этого, разумеется, никакого дела не было. Она с
головой ушла в работу и целый день переводила с французского и английского
экологические шедевры. Впрочем, факсов, адресованных фирме "Стар-Сервис",
было не так уж много.
Все еще держа в руках листок со странным текстом без адреса и обращения,
написанный от руки то ли по-польски, то ли по-чешски, она зашла в ванную и
повернула кран. Вместо горячей полилась ледяная вода. Вера прикоснулась к
трубе радиатора. Ну конечно, с сегодняшнего утра горячую воду отключили на
полтора месяца! И что же она, растяпа, не помыла вчера голову? Ладно,
придется греть в кастрюлях.
Сладко зевнув, Вера бросила листок на кухонный стол, зажгла газ. Пока
грелась вода, она уселась на кухонный диванчик и рассеянно перечитала
латинские буквы непонятного факса. Когда-то она увлекалась графологией. На
втором курсе романо-германского отделения филфака университета был даже
спецсеминар по графологии. Вел его профессор-психолог, посещение было
свободным. Вера ходила на каждое занятие с удовольствием.
В наше время все реже попадаются тексты, написанные от руки. Если только
чиркнет кто-нибудь телефонный номер или записку. А так, пишут на
компьютерах, в крайнем случае - на пишущих машинках. Среди гор бумаг,
заполненных механическим текстом, этот листочек был единственным, написанным
человеческой рукой. Сначала Вера не сообразила, почему так внимательно
разглядывает крупные латинские буквы, а потом поняла: писавший страшно
волновался. Рука у него дрожала, но это не почерк алкоголика или больного.
Тот, кто отправил факс, был здоров. Он нервничал, спешил, но при этом
старался вывести каждую букву как можно тщательнее, очень хотел, чтобы его
поняли. Однако почему же тогда не воспользовался компьютером и принтером?
Там, где стоит факс, компьютер есть наверняка...Глава 3
Илья Андреевич Головкин попал под дождь в новом костюме. Он вообще
терпеть не мог дождь, а тут еще зонтик забыл.
Когда Илья Андреевич обнаружил, что темно-синий пиджак линяет и на
воротнике белоснежной рубашки появились омерзительные голубые разводы, ему
захотелось завыть от тоски. Он упорно убеждал себя, что выть ему хочется
именно из-за этих дурацких разводов, из-за того, что бирка на красивом
пиджаке "Made in England" оказалась поддельной, как и весь костюм, такой
элегантный, темно-синий, в редкую тонкую полосочку...
Эти разводы он заметил в зеркале в дешевой пиццерии, куда зашел поесть.
Он уже больше месяца не разговаривал с женой. Когда они ссорились, а
случалось это в последнее время часто, Раиса Федоровна переставала покупать
продукты и готовить, сама ела где придется, но зато и "этот стервец", муж ее
Илья Андреевич, вынужден был питаться в дешевых забегаловках.
Средства вполне позволяли Головкину пообедать и поужинать в хорошем
ресторане. И костюм он мог бы приобрести не на вьетнамской барахолке в
Лужниках, а в приличном магазине. При желании он мог бы давно уже не
пользоваться городским транспортом, а ездить если не на "Мерседесе", то хотя
бы на "Жигулях".
Нельзя сказать, что Илье Андреевичу было приятно каждое утро в час "пик"
втискиваться в переполненный вагон метро, гусиным шагом в душной сонной
толпе пробираться к эскалатору на переходе, где кто-нибудь обязательно
толкнет, пнет, обматерит.
Разумеется, ничего приятного не было и в должности начальника отдела
снабжения маленькой макаронной фабрики. Но вот уже двадцать лет Илья
Андреевич занимал эту странную и, в общем, довольно хлопотную должность. И
жить он старался "по средствам", но не по тем, которые имел на самом деле. О
реальных доходах скромного снабженца не догадывался никто, даже жена.
Скудный быт семьи Головкиных соответствовал доходам Раисы Федоровны,
учительницы труда в школе, и Ильи Андреевича, начальника отдела снабжения
макаронной фабрики.
Каким чудом сохранилась нищая грязная фабричка в укромном переулке в
Сокольниках, никто не знал. Макароны, которые она производила на ржавом
довоенном оборудовании по устаревшим технологиям, давно никто не покупал.
Развесная лапша и вермишель десятилетней давности плесневела на складах
магазинов в глубинке, иногда ее пускали на корм скоту, но чаще кормили ею
заключенных в тюрьмах и лагерях, солдат в армии и детей в детских домах.
Мрачное, полуразвалившееся здание было построено в середине прошлого века
немцем-кондитером. Когда-то здесь вручную пеклись вкуснейшие пирожные,
воздушное печенье птифур, отливались глянцевые шоколадные "бомбы", внутри
которых были замурованы крошечные фарфоровые зайчики с розовыми ушками,
куколки в балетных пачках, белые медвежата. Все это прямиком из Сокольников
отправлялось каждое утро в знаменитый гастроном Елисеева, в булочную
Филиппова. Рассыльные в элегантной униформе развозили по всей Москве
заказные огромные торты. Высокие, причудливо разукрашенные коробки в пышных
бантах они держали на вытянутых руках, торжественно, осторожно, ибо каждый
такой торт был неповторимым произведением кондитерского искусства.
Для себя немец выстроил двухэтажный пряничный домик с широкой винтовой
лестницей внутри.
После революции потомки кондитера эмигрировали, фабричка была объявлена
народным достоянием и стала вместо кондитерских изысков производить серые
макаронные изделия для голодных трудящихся.
В пряничном домике разместились бухгалтерия, отдел кадров, партком,
фабком и прочая администрация. Пожилая секретарша нынешнего директора,
натура тонкая и впечатлительная, любила рассказывать шепотом, как поздними
вечерами бродит по гулкой винтовой лестнице прозрачное привидение,
немец-кондитер в белой рубахе до пят, в ночном колпаке с кисточкой, и его
страшное лицо подсвечено снизу дрожащим огоньком сальной свечи. Никто ей,
конечно, не верил, но допоздна в пустом административном здании старались не
засиживаться.
Впрочем, в последние годы администрации фабрички и днем делать было
нечего. Бухгалтерия и плановый отдел, полдюжины пожилых женщин с трудными
судьбами, гоняли чаи, обсуждали мексиканские телесериалы, недостатки своих
зятьев и невесток, рост цен и преступности.
Войдя в свой маленький кабинет, все еще украшенный портретом Ленина и
почетными грамотами в деревянных рамках, Головкин первым делом снял пиджак,
брезгливо осмотрел полинявший ворот. Даже на пальцах остались мерзкие
голубоватые пятна.
- Вот ведь дрянь какая, - пробормотал он себе под нос, повесил пиджак на
плечики, надел синий сатиновый халат и уселся за стол.
Позавчера вечером, наглотавшись снотворного в купе поезда Прага - Москва,
засыпая тяжелым, нездоровым сном, он сказал себе: "Потом. Все потом. Я
отдохну после безумной гонки, приду в себя и попробую спокойно обдумать
ситуацию".
Потом он ехал еще день, до вечера, и вроде было у него время подумать. Но
соседи по купе громко разговаривали, играли в карты, настойчиво предлагали
ему выпить. Он убеждал себя, что это мешает думать, что в такой обстановке
невозможно сосредоточиться, но уже ясно понимал: вранье, отговорки.
Вариантов нет, думай не думай, хоть мозги вывихни, на этот раз нет никаких
вариантов.
Выйдя из поезда в Москве на Белорусском вокзале, он продолжал малодушно
врать себе, что дома он тоже не сумеет собраться с мыслями. Мрачное,
нервозное молчание жены не даст ему сосредоточиться. И действительно, за две
недели, пока он был в Праге, дома ничего не изменилось. Жена продолжала свой
демонстративный бойкот, холодильник был пуст.
Илья Андреевич опять выпил сильное снотворное и забылся тяжелым сном.
Проснулся он рано, по дороге на работу позавтракал в пиццерии и опять сказал
себе, что вот наконец сейчас, заперевшись в своем тихом уютном кабинете, он
сумеет сосредоточиться. Выход должен быть. Надо только как следует
пошевелить мозгами.
Но, когда он остался один и ничего уже не мешало шевелить мозгами, ему
вдруг почудилось, что в окошко кабинета за ним неотрывно следят, наблюдают и
видят не только выражение его лица, но даже мысли могут прочитать.
Паника, которая жила в нем все эти дни, поднялась в душе новой
тошнотворной волной. Илья Андреевич считал себя человеком трезвым, разумным,
крайне осторожным. И не мог понять, почему на пятьдесят седьмом году жизни,
пройдя огонь и воды, выбравшись живым и невредимым из самых немыслимых
передряг, он умудрился так смертельно вляпаться.
Антону Курбатову приснился совершенно идиотский сон. Сны ему вообще
снились редко, и были они обычно какие-то мутные, черно-белые,
бессмысленные. Просыпаясь, он уже ничего не помнил. А тут - вскочил среди
ночи в холодном поту, стал хлопать глазами в темноте.
Рядом, приоткрыв рот и по-детски положив ладонь под щеку, крепко спала
Оля. Из шикарных Галюшиных хором пришлось перебраться сюда, в однокомнатную
Ольгину квартирку в Чертанове. Сановный Галин супруг вернулся из Стокгольма.
А у Ольги никакого супруга не было. Клетушка в Чертанове и ее
тридцатипятилетняя хозяйка всегда были к услугам Антона. В любое время суток
он мог заявиться сюда и жить, сколько захочется. Но Антон старался не
злоупотреблять Ольгиным гостеприимством. Одинокая независимая дама,
врач-уролог, кандидат наук, Ольга Тихонова больше всего на свете хотела
стать женой красивого легкомысленного предпринимателя Антона Курбатова,
который был младше ее на четыре года и к семейной жизни совершенно не
пригоден.
Как женщина умная и тактичная, Ольга никогда не заводила разговоров о
браке впрямую. Но она постоянно намекала, мягко, тонко, как бы между прочим.
Однако для свободолюбивого Антона этих намеков было вполне достаточно, чтобы
появляться в Чертанове редко и не задерживаться надолго.
Стараясь не разбудить Ольгу, он тихонько вылез из-под одеяла, накинул на
голое тело махровый Ольгин халат, висевший на стуле, отправился на кухню,
зажег маленькое бра под соломенным абажуром, налил в кружку воды из
холодного чайника, выпил залпом, уселся на широкую деревянную лавку и
закурил.
Идиотский сон не выходил из головы. Он был такой яркий и конкретный, что
Антон даже познабливать стало от ужаса. Ему приснилось, будто они с Дениской
несутся по старой Праге, по знакомым улицам. Бежать тяжело, ноги во сне
кажутся ватными, не слушаются, но за ними гонится кто-то страшный, с черными
провалами вместо глаз. Антону хотелось закричать, позвать на помощь, но
вместо крика получался какой-то беззвучный хрип. А Денис отставал, без конца
спотыкался и вдруг исчез совсем. Антон оглянулся, а брата нет рядом. Во сне
Антону показалось, что брата вообще больше нет, никогда не будет.
- Чушь, фигня какая-то, - сказал он себе вслух и подошел к окну.
Уже светало. С высоты тринадцатого этажа все казалось маленьким,
игрушечным. Стандартное четырехэтажное здание школы выглядело белым кубиком,
качели и домики детской площадки напоминали детали пластмассового
конструктора.
Коробки новостроек уходили вдаль, в бесконечность, и зыбкий пасмурный
рассвет делал их призрачными, нереальными, будто к
...Закладка в соц.сетях
