Жанр: Электронное издание
miracle
...Нинкой, которая нагло врет, что знать его не знает. Теперь
мне совершенно ясно, что она замешана в преступлении, иначе чего бы ей
врать? Шляпа лежит в багажнике, его джип стоит возле гаражей, и пока до
этого нет никому никакого дела. Может, как-то удастся отсидеться, ни во что
не вмешиваясь?
При этой мысли мне сделалось стыдно. Совершено преступление, а я всячески
отлыниваю от ответственности. Конечно, в деле много загадочного... К
примеру, если Шляпа приехал с Нинкой, с какой стати он оказался на нашей
кухне? Может, он спускался по лестнице, встретил Юрика, и тот предложил ему
выпить, после чего Шляпа взял да и умер? А кто, в этом случае, запихнул его
в багажник? И зачем Нинка врет, что он жив, если он и не жив вовсе?
Поразмышляв немного, я решила, что с этими вопросами лучше обратиться к
Нинке, и поднялась этажом выше. Бабка с Юрасиком вышли на лестничную клетку
и замерли, подняв головы, а я принялась звонить, потом стучать. Нинка
открыть не пожелала.
- Дома она, - крикнул Юрик. - Я с семи часов у окна, а она рано не
встает. Не могла Нинка никуда уйти.
Я с удвоенным рвением звонила и стучала, заинтригованные соседи
выглядывали изо всех дверей, и лишь одна Нинка не проявляла интереса. Любой
человек давно бы оглох от шума, поднятого мной. Выходило, Юрасик ее
проворонил и она смогла выскользнуть незамеченной.
Вернувшись к себе, я попробовала приготовить на завтрак что-нибудь
вкусненькое, но в конце концов ограничилась яичницей и чашкой кофе. Время
стремительно неслось вперед, а я так ничего и не решила. К концу завтрака я
поняла, что сама не в состоянии справиться с ситуацией. Мне требовался
совет. И тогда я отправилась к папуле.
Папуля проживал на другом конце города, состоя в гражданском браке с
женщиной по имени Земфира. На самом-то деле ее звали Зинкой, была она
профессиональной гадалкой, чем и зарабатывала на жизнь себе и папе. Папуля у
меня философ и художник, человек исключительно творческий. Картины его
продавались из рук вон плохо, но удивляло это только папу, последователи и
почитатели таланта утверждали, что папулино время еще не пришло, что народ
еще не созрел и не готов воспринять его творчество, и только после папиной
смерти его поймут и оценят. "Да поздно будет", - злорадно добавлял в этом
месте папуля. Сторонникам и почитателям он доверял и неоднократно говорил
мне: "Когда я умру, ты наконец поймешь, что твой отец - гений". То, что
папуля гений, я и так знала, так что его кончина мне без надобности,
отвечала на это совершенно искренне я потому что все так и было. Может,
папуля посредственный художник, но гениальности у него не отнимешь. К тому
же папулю я люблю, хотя и мамуля у нас хоть куда. К счастью, виделись мы с
ней нечасто, это я потому так говорю, что жить рядом с гениями совсем
нелегко, а мамуля у нас тоже гении Она писала стихи и занималась поисками
смысла жизни, разъезжая с этой целью по нашей огромной стране. (Она б могла
поехать и за границу но денег на это не было.) Папа же предпочитал
оседлость, поэтому мама искала смысл то с летчиком гражданской авиации, то с
шахтером из Кузбасса, то со штурманом из Владивостока, пока окончательно не
растворилась на просторах Родины, по забывчивости не вернувшись домой.
Мы с папой ждали ее года полтора, потом мама объявилась в Магадане,
откуда прислала нам письмо Она звала к себе, сообщала, что сильно выросла
как творческая личность, и в доказательство приложила к письму ксерокопию
книжки стихов, изданную фондом инвалидов. Слово "инвалиды" папу напугало. Он
всерьез забеспокоился за маму, но, как я уже сказала, сам он тяготел к
оседлому образу жизни и в Магадан послал меня. Было мне тогда лет
шестнадцать, и поездка меня порадовала, тем более что лететь надо было
самолетом. Маму я в Магадане не застала, она отправилась в Красноярский край
с молодым предпринимателем, а из Красноярского края в Биробиджан. Мама
путешествовала, ну и я пыталась не отстать, пока не закончились деньги и
каникулы.
На следующий год мама опять обнаружилась, но мы с папой были хитрее и не
торопились лететь по ее первому же зову. За пять лет мама прислала восемь
писем и шесть книг стихов. Стихи в самом деле стали лучше, кое-что я теперь
уже понимала и за маму страшно радовалась, и тут она пригласила меня в
гости, присовокупив к приглашению некоторую сумму денег. Папуля сказал:
"Надо ехать", и я поехала. В то время мама организовала буддистский
монастырь, духовно сойдясь со студентом Московского университета, который
находился в розыске, так как год назад в университете встретил мою маму
(мама в ту пору была в Москве на конгрессе экстрасенсов, точнее, на
конгрессе был ее друг из города Ханты-Мансийска, а мама просто гуляла по
столице). Студент домой так и не вернулся. Его родители забили тревогу, но
толку от этого было мало. С этим самым студентом мама и вознамерилась
основать монастырь. Я нашла мамулю в калмыцких степях в компании симпатичных
единомышленников, которые брили головы и ходили босиком. Маме хотелось,
чтобы я осталась там навсегда, но жажда духовного перерождения была во мне
недостаточно сильна, да и привычка к относительному комфорту упорно не
желала отступать, и я вернулась к папуле.
В тот момент папа переживал очень сложный период, период исканий и
сомнений. В конце концов он пришел к выводу, что истинный художник должен
изучать жизнь. Для начала он приступил к изучению жизни цыган. Цыгане были
интересны папуле своим вольнолюбием и неприхотливостью. На счет вольнолюбия
умолчу, а вот их неприхотливость лично у меня вызвала большие сомнения.
Короче, папа стал их изучать, ушел в табор, кочевал с ними больше трех
недель, потом пригласил цыган домой, проснулся утром и обнаружил, что цыгане
исчезли, прихватив из квартиры более-менее ценные вещи. Папулю это не
остановило, и он начал изучать жизнь уголовников. Слава богу, по этапу он не
отправился, но домой, конечно, кое-кого пригласил. Проснувшись утром, он
мало что нашел в своей квартире, в основном стены и кое-какую мебель, не
представлявшую интереса для граждан. Мне стало ясно, что папино увлечение
экзотикой на этом не утихнет, и я поспешила переехать в коммуналку (комната
досталась мне в наследство от покойной тетки).
Дальнейшие папины философские искания я уже наблюдала на расстоянии, но
была в курсе. Теперь папа изучал жизнь алкоголиков и так углубился, что я
начинала испытывать беспокойство. Незадолго до этого в жизни папы появилась
Земфира, и в дом он алкашей не приглашал, да те бы и сами не пошли, потому
что страшно боялись Земфиру. Когда папа с ней познакомился, ее звали
Эсмеральдой, она гадала на картах и имела кое-какие неприятности с налоговой
полицией. Примерно через месяц Эсмеральда отрешилась от карт, стала Эльвирой
и гадала на кофейной гуще, но неприятности не прекратились. Теперь папулина
подруга решила, что гуща не актуальна, перешла на магический кристалл и
звалась, соответственно, Земфирой. Дела ее шли очень неплохо, и налоговая
полиция вроде бы угомонилась, что позволило папе как следует углубиться в
жизнь алкоголиков.
Надо сказать, что рядом с папой всегда была женщина, готовая помочь. Не
повезло ему только с мамой. Женщин в папиной жизни было много, и каждая
считала своим долгом освободить гения от мыслей о хлебе насущном. При всей
любви к папуле я не очень понимала, чем он так тревожит женские сердца, но
всех папиных женщин почитала, а со многими дружила, даже после того, как
они, утомясь от папиной гениальности, нас покидали.
Земфира была рекордсменкой, и я ее очень любила, потому что человек она
была добрый, и за три года мы успели привязаться друг к другу. Направляясь к
папуле, смело рассчитывала на совет, - если папа не в форме, так хоть с
Земфирой поговорю.
Папина квартира располагалась в пятиэтажке, типичной для сталинских
времен. В народе такие дома прозывались "сталинками". Дом в основном
заселяла творческая интеллигенция и бывшие партработники. Пятиэтажка
производила впечатление высотой потолков в квартирах, чистеньким парком под
окнами и коллекцией памятных досок на фасаде. На одной, из красного гранита,
было написано, что в доме трудился и умер мой дед, а папулин отец. От него
нам досталась эта квартира, кое-какие сбережения, антикварная мебель и
картины. К настоящему моменту сохранилась лишь квартира, все остальное было
утрачено во время папиных экспериментов. Дед мой тоже был художник, как и
прадед. Прадед, кстати, преподавал в художественной академии, дружил
практически со всеми знаменитостями своего времени, а в нашем городе
оказался во время войны в эвакуации. После окончания войны в столицу он не
вернулся в силу разных причин, в основном из-за пошатнувшегося здоровья.
Если верить папуле, прадед вывез с собой в эвакуацию одну из картин
Филонова. Картин у прадеда, подаренных друзьями-художниками, была
тьма-тьмущая, но он лишился их после бомбардировки, превратившей его
квартиру в груду камней, и только Филонов каким-то чудом уцелел. Прадед
привез его в наш город, передал по наследству деду, а тот, само собой,
папуле. Папа картиной очень дорожил и любил повторять, что я богатая
невеста, потому что Филонов - мое приданое, и как только я сподоблюсь...
если честно, я не очень верила папуле, то есть я ему верила во всем, что не
касалось денег, так что в отношении приданого иллюзий я не питала.
Филонов висел у нас в гостиной и радовал глаз всех приходящих. У меня же
картина вызывала обоснованное беспокойство. Сама я в живописи не сильна, но,
живя рядом с гением, кое-чему научилась, оттого была уверена, что Филонова
папуля нарисовал сам. Тем более что в раннем детстве эту картину я точно не
видела. В кабинете деда висела совсем другая, которая благополучно исчезла
еще до первого папулиного эксперимента по изучению жизни. Но спорить с папой
мне не хотелось, и, услышав в очередной раз о том, что я богатая невеста, я
благодарно улыбалась и кивала в знак согласия, а глядя на Филонова,
вздыхала, бормоча: "Восхитительно", почему-то заставляя тем самым папулю
хмуриться. Конечно, то, что я не пошла по его стопам, папу сильно огорчало.
Много раз он пытался приохотить меня к занятиям живописью. Рисовать я
любила, но одна мысль о том, чтобы стать художником, вызывала у меня
тошноту.
Постоянное общение с гением отбило у меня всякую охоту к творчеству. Я
уже в детстве решила, что буду врачом, поваром или портнихой. А так как
из-за дурацкого имени, данного мне мамулей, сверстники постоянно меня
дразнили, их обществу я предпочитала кошек. По окончании школы стало
совершенно ясно: мне одна дорога - в ветеринары, вот по ней я и отправилась.
Только не подумайте, что у меня какие-то претензии к мамуле, папуля-то
собирался назвать меня Электрой, так что мне еще здорово повезло, что мама
настояла на своем.
Я пересекла сад и вышла к первому подъезду, взглянула на гранитную доску
и кивнула:
- Привет, дедуля. - После чего вошла в подъезд и по лестнице поднялась на
второй этаж.
Дверь в квартиру папули была украшена бронзовой табличкой, на которой
значилось: "Щербинцев А.В., философ". Я пожала плечами и позвонила. Никто
открыть мне не пожелал: папы, скорее всего, нет дома, а если у Земфиры
сеанс, то ее лучше не беспокоить. Я открыла дверь своим ключом и вошла в
огромную прихожую. Из ближайшей комнаты до меня донесся голос Земфиры.
- Ваши завистники плетут интриги... - вещала она.
Я проскользнула в кухню, на мгновение увидев в открытую дверь Земфиру
перед ее магическим кристаллом, водруженным на деревянную подставку, а
напротив нее сидящую на ковре даму среднего возраста, насмерть перепуганную.
Лицо ее в свете свечей было бледным, лоб потным, а губы дрожали.
Войдя в кухню, я вспомнила, что завтрак мой оставлял желать лучшего, и
полезла в холодильник. За что я особенно любила Земфиру, так это за ее
кулинарный талант. Плотно закрыв дверь, я разогрела голубцы и приступила к
трапезе. Минут через двадцать раздался зычный голос Земфиры:
- Василиса... - И я пошла на зов.
Земфира расположилась в комнате, которая когда-то была детской, а теперь
стала чем-то вроде кабинета папулиной подруги. Плотные шторы на окнах, не
пропускающие дневного света, стены сплошь покрыты коврами, на полу подушки,
подставка с магическим кристаллом, сосуды для ароматических палочек и маска
неизвестного божества довольно свирепого вида.
- Свет включи, - сказала Земфира. Я включила люстру, а она пожаловалась:
- До чего баба бестолковая попалась, не чаяла от нее отделаться, все ей
расскажи да объясни. Нет у людей фантазии, работаешь без удовольствия.
Я сочувственно кивнула, усаживаясь на парчовую подушку. Земфира - тучная
дама в цветастом широком балахоне, в черном парике с волосами до пола, с
повязкой на лбу - походила на упитанного индейца. Впрочем, даже в таком виде
она казалась мне симпатичной круглолицей толстушкой со смеющимися глазами.
- Как дела? - спросила Земфира, по привычке уставившись в магический
кристалл.
- Плохо, - ответила я.
- Мужик в шляпе и плаще? - вздохнула Земфира. Я приподнялась и на всякий
случай уставилась в магический кристалл. - Не дури, - осадила меня папулина
подруга, - мне сегодня бабка звонила.
- А-а, - успокоилась я, устраиваясь на подушке.
- Папулю опять похитили инопланетяне, - вновь вздохнула Земфира. - Утром
Михалыч прибегал за выкупом.
- Много просил?
- Сто пятьдесят рублей.
- Значит, папа не надолго в отключке...
- Хочешь с ним поговорить?
- Если за выкупом прибегали сегодня, вряд ли получится.
- Почему? - обиделась за папулю Земфира. - Может, повезет, и папа придет
в себя.
- Может, - неохотно согласилась я. - Давай я тебе все расскажу?
- Давай, - кивнула Земфира.
Ну я ей тут же все рассказала: и про вечеринку, и про Шляпу, и про его
труп в багажнике.
- Папе этот белесый не понравился, - закивал а Земфира, выслушав меня. -
Он вернулся с вечеринки и первым делом сказал: "Василисе он не пара.
Прохвост, а может, и похуже". Ты знаешь, как папа видит людей. У него дар. И
если папа говорит "прохвост", значит, парень еще хуже.
- И чего? - почесала я нос.
- Пусть сам со своим трупом разбирается, а ты не лезь. Не твое это дело.
Не ты его туда запихала, не тебе о нем беспокоиться.
- А милиция? - охнула я. При слове "милиция" Земфира непроизвольно
поморщилась.
- А на этих вообще наплевать.
- Но ведь человека убили... может быть... или он сам умер.
- Он что тебе, родственник?
- Нет.
- Ну и чего ты о нем хлопочешь? Конечно, это вопрос морально-этический...
С таким вопросом непременно надо обратиться к папе, но я, со своей стороны,
очень бы рекомендовала никуда не лезть. И бабке скажи, чтоб сидела тихо, не
ровен час... - Земфира в досаде махнула рукой, поднялась, стащила с себя
парик с повязкой и позвала:
- Пойдем сожрем чего-нибудь.
- Я голубцы ела.
- Понравились?
- Очень.
- Слава богу. Ну не хочешь есть, так чаю попьем. У меня клиент через час
по записи, времени достаточно.
Мы пили с Земфирой чай и вели неспешную беседу. Пить чай Земфира
предпочитала в гостиной, сидя в мягком кресле перед антикварным столиком на
гнутых ножках.
- Вчера к папе какой-то хмырь приходил, - сообщила она, - но не застал. И
со мной долго беседовал.
- Чего хотел?
- Филонова, - вздохнула Земфира. - Предлагал большие деньги.
Я перевела взгляд на картину, которая висела напротив. Разобрать, что там
изображено на ней, было затруднительно. Правда, в этом смысле она мало чем
отличалась от папиных картин, висящих по соседству, но чтоб отличие все же
было, папа для бестолковых написал фломастером на раме: "Филонов", и картина
стала выделяться.
- Я беспокоюсь, - робко продолжила Земфира. - Не хочу критиковать папу,
но боюсь, как бы нас не ограбили.
Если честно, я тоже беспокоилась, папуля налево-направо распространялся о
том, что у него в гостиной висит шедевр стоимостью в несколько тысяч
долларов. Вполне мог найтись олух, который в это поверит. Если учесть, что
жизнь уголовников папуля изучал не зря и в их среде у него осталось много
знакомых, людей корыстных и весьма далеких от искусства, беспокойство мое
только увеличивалось.
- Почему бы папуле не прекратить свои рассказы о Филонове? - вздохнула я.
- Ты же знаешь папу, - пожала плечами Земфира. - Я намекнула ему, что он
мог бы подарить Филонова музею. Папа очень рассердился, ведь это твое
приданое.
Мы уставились на живописный шедевр и дружно вздохнули.
Не поднимаясь с кресла, Земфира извлекла из низенького шкафчика бутылку
коньяка и спросила:
- Выпьешь?
- Не-а, - испуганно покачала я головой.
- И в кого ты у нас такая? - посетовала Земфира и выпила коньячку, достав
из того же шкафчика рюмку внушительных размеров.
- Еще новости есть? - на всякий случай спросила я.
- У папы были видения. Он выходил в космос. Имел длительную связь с
Шамбалой, но тут его похитили инопланетяне, и ничего путного из этой связи
не вышло, - грустно закончила Земфира.
- Что нового в Шамбале? - кашлянув, спросила я. Земфира закатила глаза, а
я поняла, что сморозила глупость, и застыдилась. Но Земфира злиться на меня
не стала и с очередным вздохом заметила:
- Нас ожидают большие испытания.
- Само собой, - в ответ вздохнула я.
Тут в дверь позвонили.
- Клиент, - шепнула Земфира, вскакивая с кресла. Она нахлобучила парик,
сделала зверское выражение лица и заспешила в прихожую, а я подумала, что,
раз она занята, мне здесь тоже делать нечего, и побрела следом. Клиентом
оказался рослый молодой человек с полным отсутствием вторичных половых
признаков. Земфира весело подмигнула мне за его спиной, и я удалилась.
Выйдя на улицу, я постояла немного, сунув руки в карманы джинсов и
перекатываясь с пятки на носок, а затем подумала, что, несмотря на низкий
процент возможной удачи, стоит попробовать встретиться с папой. Вдруг он
сможет меня выслушать? Земфира права, все нравственно-этические вопросы
папуля разрешал блестяще, и если он скажет: "Сейчас же иди в милицию",
значит, туда надо бегом бежать и нечего раздумывать.
Я кивнула и уверенной походкой направилась в соседний двор. Если папулю
похитили инопланетяне, значит, он в дворницкой у Михалыча. Дворник Михалыч
имел жилплощадь в полуподвальном помещении, где часто проводили время те,
чью жизнь папа в настоящий момент изучал.
Не успела я войти во двор, как обнаружила самого Михалыча. С
разнесчастным видом он сидел на детских качелях и смотрел куда-то в
направлении чердака.
- Добрый день, - сказала я, подходя ближе.
- Как для кого, - ответил дворник. Было ему лет шестьдесят, маленький,
худой, с пышными усами и седой шевелюрой, он чем-то напоминал Карла Маркса
карманного формата, то есть сходство было, но величием не пахло. Тут он
перевел взгляд на меня, и на глазах его выступили слезы. - Васена, горе-то
какое, - прошептал он. Я привалилась к качелям, чтоб удержаться на ногах, и
тревожно спросила:
- Какое?
- Чего?
- Горе какое?
- Ох, лучше не спрашивай... - Михалыч вытер глаза ладонью и вновь
уставился на чердачное окно напротив, я тоже посмотрела в том направлении,
но ничего интересного не увидела. - Вот я сижу и думаю, - заговорил Михалыч,
- нет справедливости в жизни. Господи! - рявкнул он, не отводя взора от
чердачного окна, я немного присела, чтоб проследить его взгляд, и до меня
наконец дошло, что смотрит Михалыч на облако, которое зависло как раз в
районе чердака. Именно в этом месте, по его представлению, должно быть,
обретался господь. По крайней мере Михалыч говорил так, точно был
стопроцентно уверен, что его услышат. - Где же справедливость на свете? Нет,
нигде нет, отвечу я тебе, и это грустно. - Ему в самом деле сделалось
грустно, да так, что на его глазах вновь выступили слезы.
- Да что случилось-то? - перепугалась я. - Где папуля?
- Папа на своем месте, еще в себя не пришел. Ну... ты понимаешь, он в
этом, в астрале. И лучше будет, если он там еще немного задержится, потому
что когда очнется и призовет меня, то я прямо не знаю, что я ему
ответствовать буду. Скажу, так, мол, и так, Анатолий Василич, нет на свете
справедливости...
- Михалыч, - укоризненно сказала я, - чего ты к справедливости
прицепился, скажи толком, что стряслось?
- Бутылки разбил, - вздохнул он. - Три штуки. Папа мне этого не простит.
Торопился я очень и со ступенек - вжик. Ничего спасти не удалось. Даже не
знаю, как посмотрю папе в глаза. Ходил к Вальке, думал, может, даст взаймы
хоть на бутылку. Какое там, разоралась на весь двор, еще и алименты
припомнила. Совсем сдурела. - Валька была женой Михалыча и жила в этом же
доме. Михалычу в дворницкой было удобнее, и дома он появлялся редко, а с
женой общался в основном во дворе, но тоже не часто, потому что встреч с ней
старательно избегал. - Слушай, - посмотрел он на меня с внезапно вспыхнувшим
интересом, - а у тебя денег нет? Рублей пятьдесят, а? Я с пенсии непременно
отдам.
С тяжким вздохом я извлекла из кармана сотню и протянула ее Михалычу.
- Дай бог тебе здоровья, - запричитал он. - Как выручила, Василиса. Не
иначе, господь услышал мои молитвы. - Он торопливо перекрестился, взглянув
на чердак, и бросился со двора, приостановился и крикнул мне, размахивая
руками:
- Ты иди к папе, иди, а я сейчас.
Не успела я сделать и нескольких шагов в направлении дворницкой, как окно
первого этажа распахнулось настежь и я увидела Вальку, то есть Валентину
Петровну, жену Михалыча, даму пенсионного возраста с ярко-фиолетовыми
волосами, длинным носом и таким злющим выражением лица, что тяга Михалыча к
дворницкой становилась вполне понятна.
- Васена, - ворчливо позвала она, - куда это мой побежал? - Я
дипломатично пожала плечами, а Валька продолжила:
- Пошто ему деньги дала? Ведь третий день пьют, и уже до чертей дело
дошло. Мой-то вчера в одних трусах по двору носился, а папа ходил по
карнизу, бил в какой-то барабан и выл так, что все собаки попрятались. Надо
им это запретить. И в трусах ни к чему, а по карнизу опасно. Ну как
свалится?
- Это не барабан, - постаралась объяснить я. - Это специальное
приспособление для вызывания духов. И выл папа с той же целью, а по карнизу
ходил, потому что так к духам ближе. Вы особо не беспокойтесь, я раньше тоже
волновалась, а потом привыкла.
- А если все-таки свалится? - вздохнула Валька. - Ведь пятый этаж... А
мой-то в трусах тоже духов вызывал? - спросила она с сомнением.
- Не знаю, - честно ответила я. - Спрошу у папы.
- Запрети ему пить. Ведь человек-то умный, и видно, что очень грамотный,
а целыми днями болтается со всякой шушерой. Хоть моего возьми, ну о чем
твоему отцу с ним говорить?
- Он жизнь изучает, - пожала я плечами.
- Добром это не кончится, вот помяни мое слово... - Валька с треском
закрыла окно, а я продолжила путь, мысленно пожелав ей подавиться. "Вот
каркуша, - думала я, начиная беспокоиться. - Добром не кончится... Лучше б о
своем добре думала. А папе и вправду надо завязать по карнизам шастать, и
собак пугать ни к чему, еще в милицию заберут".
Я вошла в подъезд и стала спускаться по крутой лестнице вниз, здесь меня
и нагнал Михалыч. Гастроном был в трех шагах, а беседа с Валькой меня
задержала, так что он успел обернуться за это время. В руках Михалыч держал
две бутылки водки, а лицо его излучало нечто подозрительно похожее на
блаженство или предвкушение оного.
- Вот и я, - сообщил он, с трудом протиснулся между мной и стенкой,
выкрашенной в синий цвет, рискуя бутылками, потому что лестница была узкой,
забежал вперед, пнув дверь, распахнул ее и сказал:
- Проходи, Васена, папа на своем месте.
И в самом деле, папа возлежал на длинных нарах у стены напротив. Босой и
в балахоне из мешковины. Вид портили только джинсы, голубые с вытертыми
коленями, они придавали папе вид хиппи, так же как и длинные волосы,
заплетенные в косу с алой лентой. Красный кружок над переносицей, слегка
смазанный, придавал его облику что-то таинственное. Любой человек, взглянув
на папу, начинал теряться в догадках: кто перед ним?
Я приблизилась и заглянула папе в лицо. Красивое, без намека на возраст,
оно казалось отрешенным и сосредоточенным. Папа вроде бы не дышал и вообще
не подавал признаков жизни.
- В астрале, - с уважением заметил Михалыч, вслед за мной обратив взор к
папулиной физиономии. - Но ничего... Очнется папа, а у нас уже все готово.
- Папуля, - позвала я, устраиваясь на нарах, - это я, Василиса. Дело у
меня. Если ты недалеко, откликнись.
Папа не ответил. Между тем Михалыч устроился за столом, потосковал
немного и сказал застенчиво:
- Я уж папу-то ждать не буду, выпью маленько, очень у меня сегодня
давление расшалилось. - Он налил в кружку водки. При звуках льющейся
жидкости папа неожиданно пришел в себя, поднял руку и ткнул ею в направлении
стола. Михалыч торопливо приблизился с кружкой, и папа выпил, не открывая
глаз. Голова его со стуком опустилась на нары, и папуля позвал:
- Василиса...
- Чего, пап? - откликнулась я.
- Папа все знает. Ни во что не вмешивайся. Поняла?
- Поняла.
- Вот и отлично. А теперь иди. У м
...Закладка в соц.сетях
