Жанр: Электронное издание
lifelong
... знаешь? Я что, когда-нибудь
опускался до мелких провокаций, вроде тех козлов, что сами человеку стакан
наливают, а потом на цыпочках за дверь - и с ябедой к замполиту... Водилось за
мной такое?
- Не припомню, - вынужден был признать Мазур.
- Вот видишь... Соображаешь, дурило, какой тебе выпадает фарт? Проведешь
приятно время, при том, что тебя надежно прикроют от любого разоблачения...
Люди об этом мечтают, балда!
- Заманчиво... - сказал Мазур все так же настороженно. - Нет, я и в
самом деле верю, что это не мелкая провокация ради кляузы... но что-то мне не
нравится, когда меня играют втемную. Одно дело - прямой и недвусмысленный
приказ начальства, прямое поручение. А когда имеет место приватная беседа,
поневоле если и не подвоха ждешь, то хочешь внести определенность. .
- Знаете, я полагаю, что вы правы... - сказал Вундеркинд доверительно. -
Во-первых, я могу вас заверить, что в комнате не будет никаких микрофонов,
никто не будет подслушивать и уж тем более подсматривать.
- Я не имел в виду...
- Имели, - мягко сказал Вундеркинд. - Имели, имели... Слово офицера, ни
единого микрофона. Там не будет ни единого микрофона. Но в других местах, скажу
вам по секрету, имеются определенные технические приспособления... Так уж
получилось по чистой случайности, что мне стало известно содержание разговора
меж Лейлой и майором Юсефом... помните такого?
- Помню, - сказал Мазур. - Старший брат Ганима, работает у Асади.
- Не просто работает, - поправил Вундеркинд. - Это один из самых
доверенных лиц Аса-ди... Так вот, Юсеф говорил Лейле, что ему просто-таки
необходимо встретиться с вами где-нибудь в нейтральной обстановке.
- Именно со мной?
- Именно с вами. Судя по тону и обмолвкам, у него какое-то очень важное
и секретное дело, с которым он почему-то не хочет обращаться по официальным
каналам. Ему нужны обходные пути, вот он и выбрал вас... И просил Лейлу
пригласить вас в гости. Она ответила, что несколько раз уже вас приглашала, но
вы упорно избегаете встреч в приватной обстановке. Юсеф настаивал. Она обещала
попробовать еще раз.
- Дальше...
- А это все, собственно. Юсеф очень просил устроить ему встречу с вами,
и она обещала попробовать. Кирилл Степанович, меня чертовски заинтересовал этот
разговор. У меня, знаете ли, нюх. Юсеф - парень серьезный, он не станет крутить
такие комбинации по пустякам. Что-то его беспокоит, что-то такое серьезное он
хочет довести неофициальными каналами... У меня просто нет времени идти по
иерархии, обмениваться шифровками с начальством, добиваться, чтобы вас
обязали... Я решил просто попросить вас помочь. Здесь что-то серьезное, Кирилл
Степанович, а если учесть, что обстановка в стране адски сложная, что мы далеко
не все контролируем и не обо всем знаем... Да, я понимаю. Если вы попадете к
ней в гости, дело может кончиться... лирикой. Ну и что? От вас же не требуют
ничего противоестественного или идущего вразрез...
Как это ни странно, его тон был по-настоящему просительным, и Мазур
ощутил что-то вроде неловкого сочувствия: этот гордец определенно делал над
собой насилие, выступая в роли просителя.
- Я вас не прошу на нее стучать, - продолжал Вундеркинд. - Я вас не
прошу что-то у нее коварно выведывать, пользуясь ее дружеским расположением.
Ничего подобного. Просто-напросто, если вы к ней пойдете в гости, туда же
непременно придет и Юсеф, а это уже совсем другое...
- Зуб даю, никаких микрофонов, - сказал Лаврик. - Хочешь, землю съем,
как раньше делали?
- Подавишься, - угрюмо сказал Мазур. - Земля тут даже на вид
омерзительная, не говоря уж о вкусе...
- Кирилл, будь человеком! Не в бирюльки играем...
- Ну ладно, - сказал Мазур, испытывая смесь самых разнообразных чувств.
- Что с вами делать, бойцами невидимого фронта... Но что до...
Приободрившийся Вундеркинд заверил:
- Все будет правильно. Если вы беспокоитесь о микрофонах, то их не
будет, слово офицера. А жене вашей, если что, мы убедительнейшую дезу
преподнесем, я лично...
- Любую инсценировку, - поддержал Лаврик. - Даже с имитацией боевых
действий, на которые тебя выдернули.
Лица у обоих горели нешуточным воодушевлением и азартом, они были в
своей стихии, хреновы рыцари плаща и кинжала... Мазур, по идее, должен бы
злиться из-за того, что его столь беззастенчиво используют то ли в
политических, то ли в шпионских игрищах, но в глубине души испытывал совсем
другие чувства: любой мужик согласится, что такое везение выпадает раз в сто
лет - чтобы старшие по званию тебя силком выпихивали в гости к очаровательной
девушке, да вдобавок перед женой прикрывали добровольно и с фантазией... Не
каждый день случается.
- Ага-ага-ага... Она тебя, определенно, ищет...
Лейла, озираясь, медленно шла в сторону их машины - значит, высмотрела
Мазура с трибуны и примерно знала, в каком он направлении удалился... Он вылез,
громко хлопнул дверцей.
- О, вот и ты! - воскликнула Лейла с наигранным удивлением. - А я как
раз собралась тебя искать...
- Случилось что-нибудь?
- Нет, ничего. Просто... Ты как-то обещал, что непременно придешь ко мне
в гости, если не будешь занят. Вот я и хотела узнать... У меня сегодня
свободный день, а это так редко случается.
- Вот совпадение, - сказал Мазур, чувствуя себя отчего-то последним
негодяем. - У меня то же самое.
Ее лицо озарилось радостью:
- Тогда я тебя приглашаю...
- Слушаю и повинуюсь, как выражались джинны, - сказал он.
- Моя машина вон там, - сказала она и пошла впереди, то и дело
оглядываясь, словно боялась, что он передумает.
Мазур уселся рядом с ней в темно-зеленый лендровер - и Лейла, прежде чем
включить зажигание, привычно проверила, не глядя, на месте ли автомат,
закрепленный меж сиденьями так, чтобы его можно было выхватить в секунду.
Привычно, машинально, как женщины поправляют волосы перед случайным зеркалом, а
мужчины проверяют, застегнута ли ширинка...
Медленно, иногда сигналя, она повела машину сквозь толпу расходившихся с
площади горожан. Они были совсем близко, и Мазур превосходно видел их лица: не
враждебные вовсе, не злые и не хмурые, просто-напросто полные той самой
восточной отрешенности, которой он навидался достаточно. Глаза без выражения,
глядящие сквозь, физиономии не людей, а каменных статуй, равнодушно наблюдающих
с курганов, как текут века, как на месте шумных городов появляется море, как
сменяются эпохи... Его вдруг прошило пронзительное ощущение даже не
отчужденности - собственной бестелесности, показалось на миг, что его нет
вообще, что вместо него лишь прошиваемый взглядами беспрепятственно воздух.
Ощущений было мерзейшее, и прошло оно не сразу. Это бесполезно, чуть ли не
панически подумал он. Все бесполезно. Такие уж это люди, такой у них нрав.
Наконец-то я догадался, в чем дело! Англичане были для них такими же
призраками, по капризу природы облеченными в плоть и кровь. Место англичан
заняли мы, и стали призраками - и так же случится с каждым, кто сюда заявится,
неважно, будут это янки, саудовцы или, допустим невозможное, японцы... Все
пройдет, а они, эти, останутся...
Выбравшись из толпы, Лейла нажала на газ. Машина понеслась по широкому
проспекту, обгоняя возвращавшиеся с парада <Саладины>, круто свернула с визгом
покрышек.
Ехали недолго, машина остановилась у высоких железных ворот в довольно
фешенебельном квартале, где до революции обитал народ не самый знатный и
богатый, но безусловно зажиточный. Местечко было из оазисов - трава растет
густо, кусты с неизвестными цветочками, пальмы...
Первое, что пришло Мазуру в голову - какая-нибудь революционная общага.
Старые хозяева укрывшихся за высокими стенами особнячков либо успели смыться,
либо угодили на казенные харчи к генералу Асади... либо на них с самого начала
не стали переводить казенный харч.
Лейла привычно посигналила, и высокие ворота моментально распахнулись.
Отворивший их человек привычно держался так, чтобы не перекрывать обзор
второму, бдительно выдвинувшемуся сбоку с автоматом наизготовку.
- Охрана на объекте, я смотрю, поставлена отлично... - сказал Мазур,
чтобы не сидеть чурбаном.
- Это не объект, - чуточку смущенно сказала Лейла. - Понимаешь... Я тут
жила до революции, это дом...
- Отцовский? - догадался Мазур.
- Нуда. Мне его оставили. Все равно, как министру и члену совета, мне
нужно было жить где-то в похожем месте, надежном с точки зрения безопасности...
- она словно бы оправдывалась за то, что купалась в прежней буржуазной роскоши.
Насколько Мазур ее знал, вполне искренне. - Ты не думай, я давным-давно сдала
все отцовское золото, вообще все ценное, когда была кампания... Просто в совете
решили, что мне лучше по-прежнему жить именно здесь...
- Да что ты, я все понимаю, - сказал Мазур торопливо.
Вылез вслед за ней. Человек с автоматом смотрел на него отрешенно и
сторожко, как хорошо обученная караульная собака: прикажут - с места не
сдвинется, прикажут - голову оторвет в три секунды. Привратник куда-то бесшумно
испарился.
Шагая вслед за ней к дому по извилистой дорожке, обсаженной пышными
кустами (давненько уж, сразу видно, не знавшими присмотра опытного садовника),
Мазур сказал шутливым тоном:
- А эти стражи, надо полагать - ваши слуги с прежнего времени?
Лейла повернула к нему личико и сказала серьезно:
- Нет, это служба охраны. Люди Асади. Когда отец сбежал и стал присылать
эти чертовы бумажки, где сулил за мою голову кучу золота, слуги пытались меня
прикончить. Частью из-за золота, частью по дремучей отсталости и неприятию
революции.
- Ого! - сказал Мазур. - И чем кончилось? Лейла загадочно улыбнулась:
- Когда лакей, всю жизнь привыкший возиться с метелкой и кальяном,
хватается за нож, у него это получается плохо...
И мимолетно коснулась черной кобуры на поясе, смутилась этого жеста,
опустила глаза, но Мазур все равно многое понял. Впрочем, он с самого начала
знал, что Лейла - девушка серьезная, как профессиональному революционеру и
положено, и на мушку ей лучше не попадаться.
- Интересно, - сказал он. - А если твой отец вдруг объявится?
- Мы поговорим, - сказала Лейла, суровея лицом и вновь опуская руку на
кобуру. - Расставим последние точки...
А что, и хлопнет запросто, подумал Мазур. Гражданская война - вещь
сердитая. Можно вспомнить, как решительно и незамедлительно размежевалась
фамилия Мазуров в семнадцатом году: в сторонке никто не прохлаждался, все
мужчины подались кто в белые, кто в красные, и уцелевшие белые сгинули где-то в
эмиграции, представления не имея, что самим своим существованием подпортят
анкеты кое-кому из уцелевших красных, да и до самого К. С. Мазура в свое время
холодным ветерком долетят отголоски...
В обширной прихожей, и в самом деле, не наблюдалось ни следа былой
буржуазной роскоши, которая не могла ранее не присутствовать. Голые стены,
голый каменный пол. Символом новых веяний и революционных реформ - пулемет на
треноге, установленный так, чтобы при необходимости поливать подступы к
главному входу.
Навстречу вышел еще один охранник, в отличие от тех двух у ворот одетый
в форму, а не в гражданское. Отдал честь и самым почтительным образом о чем-то
обстоятельно доложил. Лейла кивнула, отправила его с глаз долой короткой
фразой. Показала на лестницу, и Мазур стал подниматься на полшага впереди нее.
- Ничего особенного, - сказала Лейла так, словно отвечала на его
невысказанный вопрос. - Он говорил, что час назад проверил комнаты, как обычно,
обоими детекторами.
- Мины искал? - усмехнулся Мазур.
- Микрофоны, - серьезно ответила Лейла. - Не сказать, что мне их
подсовывают каждый день, но иногда <жучки> все же обнаруживаются. Враг ищет
лазейки... Уже четырех охранников пришлось менять, но нет гарантии, что завтра
опять кто-нибудь не предаст...
<А может, никто и не предает? - подумал Мазур скептически. - Молодая ты
у нас еще, понятия не имеешь о хитросплетениях жизни, хотя и революционерка со
стажем. Вовсе не факт, что все жучки тебе подсовывал враг. Друзья, бывает,
ведут свои собственные игры. Единственный человек, которого не слушает генерал
Асади - это наверняка генерал Асади и есть. А кроме него, есть еще и другие
друзья, или, точнее, старшие братья. Но от этаких тонкостей тебя, роза
аравийская, нужно беречь, чтобы не разуверилась ни в идеалах, ни в
человечестве...>
Внизу, у подножия лестницы, появился давешний охранник в форме, негромко
окликнул Лейлу и с явным возбуждением затараторил что-то, глядя отчего-то не на
хозяйку, а на Мазура. Прилежно отдал честь и улетучился.
- Знаешь, что он сказал? - воскликнула Лейла. - Только что сообщили по
радио... Ваши войска вошли в Афганистан. Никакого сопротивления. Дворец этого
негодяя Амина взят штурмом, кем, пока не сообщают, но это и так ясно... - Она
подняла на Мазура сияющие глаза. - Здорово! Американцев в очередной раз
щелкнули по носу, а они, несомненно, готовы были туда вот-вот влезть... Стоит
за это выпить?
- Безусловно, - сказал Мазур. - И что, никаких боев?
- Говорю тебе, никаких! Ни тени сопротивления. Нет, ну до чего здорово!
Еще раз показали, что такое Советский Союз!
<Похоже, мы прем к Персидскому заливу, как асфальтовый каток, - подумал
Мазур, профессионально переваривая неожиданную новость. - А, собственно, почему
бы и нет? Чем мы хуже других прочих? Никакого сопротивления - это хорошо. Это
прекрасно просто. А впрочем, чего еще прикажете ждать? Что такое этот
Афганистан? Горы, песок, племена... Ну, положим, англичанам там в свое время
чувствительно намяли бока, но мы-то не англичане, да и времена не те... Точно,
стоит выпить за взятый без выстрела Афганистан, тут она права...>
- Сюда. Вот здесь я и живу.
Комната была большая - из нее тоже, сразу видно, вычистили в свое время
все следы презренной роскоши. Вряд ли в старые времена тут стояла солдатская
железная койка и убогий стол казарменного вида. Да и книги классиков
марксизма-ленинизма тут никак не могли стоять на виду: при султане такое не
прощали даже отпрыскам богачей.
Лейла привычно расстегнула ремень с кобурой, повесила его на стул,
придвинула Мазуру другой:
- Садись, а я пока посмотрю на кухне... Вино будем пить, или виски?
- Вино, пожалуй, - сказал Мазур, не раздумывая. - Рановато для виски...
Она вышла, а Мазур, пользуясь случаем, стал беззастенчиво разглядывать
во все глаза девичью светелку. Вернее сказать, спартанскую спальню и
одновременно кабинет министра революционного правительства. Ни единой женской
мелочи, вообще никаких посторонних мелочей, даже косметичка запрятана куда-то с
глаз долой - а ведь она должна существовать, единственное послабление, какое
себе Лейла дает - пользуется хорошей косметикой с искусством девушки,
проучившейся три года в Париже. Труды классиков на английском и французском,
распечатанная коробка с пистолетными патронами - стандартные 9 РА - образцы
плакатов и эскизы будущих монументов во славу революции и ее завоеваний,
пишущая машинка, стопки газет, свежих и запыленных, ломких, россыпь карандашей
и авторучек, печати на чернильных подушечках, пухлые папки, набитые какими-то
официальными бумагами, связки брошюр на арабском, пустой автоматный магазин,
бинокль на полочке...
Мазур ощутил нечто вроде зависти, смешанной с тоской. Он просто жил - а
девчонка горела, так, как ему никогда не придется гореть. Отсюда и зависть. А
сожаление оттого, что он повидал мир и, увы, наблюдал не единожды, как подобные
революции кончаются - страшно, печально, уныло, и все, абсолютно все утекает
меж пальцев, как песок.
Но ведь должна же быть справедливость и целесообразность? Нельзя же все
сводить к великой шахматной партии двух сверхдержав, никак нельзя, существуют
же на свете идеалы и благая цель.
Среди всего этого делового хаоса он вдруг с превеликим удивлением
обнаружил свою собственную фотографию, прислоненную к твердой картонной
коробочке, в которой стояла бельгийская осколочная граната со вставленным
взрывателем. На снимке он был в советской форме, с орденскими планками, с обеих
сторон виднелись чьи-то плечи - слева советский контр-адмиральский погон,
справа эль-бахлакский, тоже военно-морской и тоже адмиральский. Если
присмотреться, ясно, что персону Мазура чуточку неровно вырезали короткими
ножницами из какой-то групповой фотографии, сделанной, никаких сомнений, на
одном из официальных приемов, где дружески перемешались хозяева и гости. <Ну,
ничего, себе,- подумал он со смущенной гордостью. - Угодил на старости лет в
предметы воздыхания арабской красавицы...>
Это было приятно, что греха таить, но и грозило нешуточными сложностями.
Он был слишком взрослый, серьезный и засекреченный, чтобы угодить в предметы
воздыхания...
За спиной у него тихонько звякнуло стекло. Лейла стояла в дверях и, не
отводя от него глаз, медленно заливалась краской - увидела, что он
разглядывает. Мазур моментально отвернулся и притворился, будто никакой
фотографии не видел вовсе, но получилось, он сам чувствовал, насквозь фальшиво.
Вскочил, взял у нее бутылку и бокалы, уместил на столе, с трудом отыскав
свободное местечко. Обернулся, да так и не успел ничего сказать, потому что
Лейла бросилась ему на шею и стала целовать так самозабвенно, что он растерялся
и торчал, как столб, а она шептала, прижавшись:
- Сколько же можно тебе намекать... Глаз у тебя нет, что ли... Медведь
славянский... Никто сюда не войдет, ну что ты стоишь...
Чуточку ошалев от этого напора, сущего вихря поцелуев и жалобного шепота
- то ли смех сквозь слезы, то ли наоборот - Мазур осторожно ее обнял, а дальше
уже было гораздо проще, гербовые пуговицы отутюженного френча расстегивались
легко, а железная солдатская койка, вопреки его опасениям, совершено не
скрипела, и пламенная революционерка куда-то исчезла, осталась нежная и
покорная красавица, шептавшая на ухо певучие, незнакомые слова...
ГЛАВА ВТОРАЯ
АРАВИЙСКИЕ ТЕРНИИ
Вот и пришлось в кои-то веки побывать в роли джинна, подумал Мазур в
ленивой расслабленности. Джинн без кувшина Кирилл ибн-Степан, исполнивший не
самые замысловатые желания восточной красавицы. Этакий узко специализированный
джинн...
Они лежали на тесной солдатской койке, тесно прижавшись друг к другу,
иначе можно было ненароком свалиться, Лейла молчала, притихнув, и Мазур не
хотел ее беспокоить. Стыдно сказать, но в голове у него крутились мысли отнюдь
не лирического свойства - наоборот, самые прагматичные. Он заранее пытался
угадать, какие из всего происходящего родятся сложности. А в том, что без
сложностей не обойтись, чутье подсказывало...
- Хорошо, что ты не араб, - сказала вдруг Лейла, не шевелясь.
- Это почему? - с любопытством спросил Мазур.
- Араб может быть революционером, реформатором, кем угодно, но в душе
остается арабом. Будь на твоем месте кто-нибудь из моих земляков, я в его
глазах была бы... Трудно даже объяснить. <Шлюха> - слишком мягко сказано, не
исчерпывает всей сложности понятия... Сама навязалась, домой зазвала, на шею
кинулась... К проституткам отношение даже спокойнее - они, по крайней мере,
занимаются этим за деньги, являют собой как бы необходимый элемент бытия... -
она приподнялась на локте и тревожно заглянула в глаза Мазуру. - Ты,
пожалуйста, постарайся на людях ничем не показать, что меж нами что-то...
- А охрана? - спросил Мазур. - Секретарь этот твой?
Лейла грустно улыбнулась:
- Они ничего не заподозрят, надеюсь. У меня бывает очень много людей,
частенько по весьма секретным делам, и разговоры затягиваются надолго. Я пока
что не давала поводов для сплетен, и репутация у меня незапятнанная. Нужно же
тебе было свалиться, как камень на голову... Ничего я не могла с собой
поделать. Когда мы первый раз встретились, ты на меня посмотрел так странно и
загадочно,- с таким желанием и грустью...
- Серьезно? - спросил Мазур чуточку ошарашено. Что-то он за собой такого
не помнил.
- Серьезно. У тебя в глазах не было обычного мужского цинизма - одно
затаенное желание и грусть...
- А ты не приукрашиваешь?
- И не думаю, - решительно сказала Лейла. - Потому что этим взглядом ты
меня и зацепил. Прошло совсем немного времени, и я поняла, что влюбилась...
Мазур оцепенел от неловкости. С одной стороны, как и любому мужику на
его месте, несказанно приятно было, что в него, изволите ли видеть, влюбилась
такая девушка, с другой... Точно, не оберешься сложностей... Это даже не дома,
это гораздо хуже.
- Почему ты молчишь?
- Честное слово, не знаю, что сказать. И не припомню что-то, когда в
меня в последний раз влюблялись. Не по себе как-то...
- Не бойся. Я не собираюсь тебе навязываться, не будет никаких дамских
глупостей. Я все же не экзальтированная девчонка, милый. Я - революционный
министр. И прекрасно понимаю, что никакого будущего у нас быть не может. Дело
даже не в том, что ты женат. Мы оба - на посту, вот ведь какая штука...
- Умница, - со вздохом сказал Мазур. - Исключительно точно обрисовала.
Правда, насчет меня чуточку преувеличила. Я-то не на высоком посту, я обычный
головорез, каких в любой приличной армии пруд пруди. Это ты - на высоком
посту...
- Я скоро с ума сойду и от этого поста, и от всего остального, -
призналась она насквозь уставшим, каким-то безнадежным голосом. - Честное
слово. Может быть, ты мне объяснишь, почему все так неправильно! Вы же
давным-давно через все болезни становления прошли, построили социализм, ты
должен знать...
- Что? - безнадежно спросил Мазур.
- Почему все так неправильно, - сказала Лейла. - Я сама ничего не
понимаю. Не понимаю, что происходит с людьми. Когда-то у них не было мечты
яростней и светлее, чем покончить с султаном. Нас носили на руках, в первые
недели переворота нельзя было появиться среди людей, на нас бросались, как
паломники на святого шейха. А теперь они срывают плакаты, прячут мятежников, а
то и стреляют в спину... Те же самые люди.
- Тебя это удивляет? - фыркнул Мазур.
- А тебя - нет?
- Ты знаешь... - медленно сказал он. - Есть у людей такая интересная
черта: им нужно все и сразу. Думается мне, от вас ждали рая земного в считанные
недели. А вы им не построили рая.
- Но нельзя же вот так, в одночасье...
- А им хочется, - сказал Мазур. - Они-то считают, что вы обязаны им в
сжатые сроки возвести рай на земле. Не дождались они этого от вас - и начали
ненавидеть. .
Ее огромные черные глаза вспыхнули нешуточным гневом:
- Хочешь сказать, они теперь пойдут за каждым, кто им пообещает рай на
земле?
Мазур был уверен, что именно так и может обернуться, но из благоразумия
промолчал, чтобы не лезть с грязными сапогами в эту незамутненную чистую душу.
Девочка еще не повзрослела, вот в чем беда. Не научилась различать абстрактные
схемы и суровую реальность. И человеческой натуры толком не знает. А натура
сия, как уже говорилось, прямолинейна и проста: подавай им рай земной на
блюдечке, и точка. Иначе растопчут. Видывали мы уже это, на практике проходили,
взять хотя бы народного вождя Олонго, который сначала был чуть ли не богом
земным, а потом, когда стало ясно, что не дождаться рая, остались от вождя одни
клочки по закоулочкам... А Мазур еле ноги унес, хотя уж он-то никому рая
построить не обещал.
Лейла справилась с собой, прилегла рядом, прижалась. Сказала грустно,
глядя в потолок:
- Но ведь вам удалось со всем этим справиться? Должен быть какой-то
рецепт, совет, пример... Понимаешь, мне просто не с кем о таком поговорить. С
подчиненными нельзя, чтобы не расхолаживать. Касем никаких причин для
беспокойства не видит. Асади считает, что всех врагов в конце концов можно
выловить и расстрелять, если потрудиться на совесть. Хасан... он, знаешь ли,
слабоват. Скорее исполнитель, чем теоретик.
- А Барадж?
Лейла покосилась на него, усмехнулась:
- С Бараджем я однажды пыталась поговорить на эту тему, вообще
откровенно. Поделиться по-дружески своими тревогами и переживаниями. А он меня
попытался уложить вот в эту самую постель. Пришлось врезать, и разговор
оказался безнадежно испорчен...
Мазур печально усмехнулся про себя: вот она, ценная информация из самых
недр здешнего Политбюро, которой так жаждут старшие по званию. Только вряд ли
такие сведения их устроят. И без того известно, что Барадж - жуткий бабник,
Касем - упертый, Асади уповает на агентуру и облавы больше, чем на идеалы, а
Хасан слабоват...
- Честное слово, я не знаю, где тут рецепт и совет, - сказал Мазур. - Я
- солдат, понимаешь? Умею быстро и качественно разобраться с любым, на кого мне
укажет родина в лице старшего по званию. Но, хоть ты меня убей, понятия не
имею, как правильно построить социализм в целой стране... Тебе должно быть
виднее, ты в этом деле профессионал.
- Но ведь не может оказаться так, что мы были неправы? - спросила Лейла.
- Если бы ты видел, как жили здесь при султане...
- Все у вас получится, - сказал Мазур тоном, каким успокаивают
огорченных детей. Притянул ее к себе и легонько приласкал. - Вы все же молодцы,
такие горы свернули...
Он говорил что-то еще, в том же духе, успокоительное и веское, но
довольно быстро замолчал, потому что сам себе казалс
...Закладка в соц.сетях
