Жанр: Электронное издание
lifelong
...но видел впервые. Ему было
мерзко и больно - еще и оттого, что она ничуть не походила на испуганную,
сконфуженную, пристыженную изменницу. Даже сейчас она была спокойна и чертовски
хороша - растрепанная, раскрасневшаяся. Она выглядела невозмутимой. Улыбнулась
почти непринужденно, приподнялась, полулежа, опершись на локоть, спросила:
- Кажется, будет семейная сцена?
- Ну ты и... - только и выговорил Мазур.
Оба близнеца стояли смирнехонько, старательно прикрываясь ладонями,
улыбались искательно, жалко, в надежде на то, что кошмар рассеется и все
каким-то чудом вернется в прежнее состояние...
Аня прищурилась:
- Ну, и дальше? Определись сначала, а? Что именно тебе не нравится - что
я тебе изменила, что меня черномазые драли, что их целых двое? Или по всем
пунктам сразу виноватая я?
Мазур, что-то глухо рыкнув, залепил ей смачную пощечину.
- Бог ты мой, какие пошлости... - сверкнула она глазами, потрогала щеку,
отодвинувшись к дальнему краю дивана. - Бить будешь?
- Надо бы, - сказал Мазур, немного присмирев. - Ох, надо бы...
- Серьезно? - она смотрела упрямо, строптиво. - А за что, интересно бы
знать? За то, что я на стены лезла, пока ты где-то геройствовал? Ты меня еще
будешь бить, импотент хренов? Иди и геройствуй дальше, пока не надоест. А я
поживу хоть немножко так, как мне нравится, пока совсем не состарилась. Милый
мой герой, женщине нужно трахаться. Коли уж она молодая, здоровая и нормальная,
а вместо мужа у нее герой невидимого фронта, урод законченный, арбуз с засохшим
кончиком... Знаешь, чем эти орангутанги от тебя отличаются? Да тем, что они -
настоящие мужики, кобели высшей марки. Ну да, они из меня сделали законченную
шлюху, но это, оказалось, очень даже приятно - побыть законченной шлюхой со
здоровыми арабскими жеребцами... Знал бы ты, как они меня драли куда только
можно, я и не знала, что бывают такие выкрутасы... Будет что дома рассказать
подружкам. Ценным опытом поделиться. Если будешь умницей, я тебе, может, и
расскажу подробно, чему меня тут научили - авось попробуешь потом что-нибудь
неумело повторить... - она говорила спокойно, с подначкой, с легкой улыбкой. -
Восточная сказка, честное слово. Нужно будет еще крепко подумать, подпускать
тебя теперь к себе, или нет. Так, как они меня драли, ты вряд ли продерешь -
она улыбалась, села на постели, приложила руки к вискам, пошевелила
растопыренными пальцами, - и рогов у тебя теперь, что у дюжины северных оленей,
после таких мужиков тебя, недотепу...
Все произошло в секунду, словно бы без участия его собственного тела и
рассудка. Некая неведомая сила вырвала руку из кармана, чуточку отягощенную
привычным ощущением уютно лежащего в ладони револьвера...
Только когда она завалилась на вишнево-белое смятое покрывало, замерла с
угасающими глазами и совсем несерьезной на вид дырочкой в аккурат над
переносицей, когда на два голоса страшно заорали голые близнецы, и один упал на
колени, словно отталкивая обеими руками что-то невидимое, когда генерал Асади
рывком дернул вниз его руку и вытянул револьвер из вялых пальцев, Мазур понял,
что натворил, сообразил, что все произошло на самом деле, что выстрел был, что
в комнате стоит острый, тухлый запах пороховой гари, а его жена мертвая, потому
что он ее только что застрелил.
И подумал с удивительной четкостью мысли, что вся его жизнь и будущее
накрылись медным тазом. Все разлетелось к чертовой матери. Сколько именно ему
дадут, уже совершенно неважно - такие детали, в общем, несущественны на фоне
главного. А главное - вес рухнуло, все кончено. Из-за этой вот шлюхи.
Крепкие пальцы сжали его локоть и подтолкнули к двери. Асади, не
встречая ни малейшего сопротивления, вывел его в коридор, направляя как
слепого, провел к соседней двери и затолкнул в комнату, похожую на кабинет:
строгий стол с разбросанными бумагами, сейф, стеллажи с папками, парадный
портрет Касема на стене. Усадил за стол, поставил перед Мазуром высокий синий
стакан и шумно наполнил его до половины из неведомо где прихваченной бутылки:
- Выпейте, Кирилл. У них тут хорошие виски, знают толк...
Следом вошел автоматчик, остановился у двери. Генерал сжал пальцы Мазура
вокруг стакана, оторвал его запястье от стола. Стакан оказался у самых губ, и
Мазур волей-неволей выпил все до дна, как водичку. Ни лучше, ни хуже от этого
вроде бы не стало - но понемногу по всему телу расплылось и поднялось в мозг
легкое, блаженное отупение.
- Успокойтесь, Кирилл, - мягко сказал Асади. - Если рассудить трезво,
ничего страшного не произошло. Печально, конечно... Но что поделать? Простите
великодушно, она была плохой женой, недостойной такого храбреца и исправного
солдата, как вы - но вы еще так молоды, у вас все впереди...
- Вы полагаете? - горько усмехнулся Мазур, ссутулившись за чужим столом.
- Ну, не надо так мрачно смотреть на вещи... Не стоит жалеть о такой
шлюхе. Она этого не заслуживает. У вас еще столько хорошего впереди...
- Ничерта у меня впереди.
- Да с чего вы взяли? - картинно пожал плечами генерал Асади. - А! Вам,
быть может, отчего-то пришло в голову, что это вы ее убили, и теперь
неприятностей не оберешься? Кирилл, друг мой, ну с чего вы решили, что это вы?
Мазур оторопело вскинул на него глаза. В его душе вспыхнуло что-то
похожее на уверенность и надежду. Склонившись над ним, положив руку на плечо,
Асади заговорил размеренно, веско, серьезно:
- Мы не в Советском Союзе, Кирилл, не забывайте. При всей моей любви и
уважении к Советскому Союзу признаюсь вам по совести, что кое-что мне в вас все
же не нравится. Вы у себя поддались многовековому давлению европейской
цивилизации, отказались от многих старых традиций, вполне естественных и
простительных в глазах араба, пусть даже этот араб - генерал революции, борец с
феодальными пережитками и верный друг Советского Союза... Здесь, несмотря на
все бурные перемены и реформы, многие не увидят ничего зазорного в том, что муж
поступил с распутной женой, как подобает мужчине и солдату. Короче говоря,
никого вы не убивали. Понятно вам? Я не видел, чтобы вы кого-то убивали. Мои
парни не видели тоже, клянусь честью. Они верные, преданные люди, уважают вас
как храброго солдата и друга революции... Ничего не было. Я все устрою. Можете
на меня положиться. Что до этих... - он брезгливо поморщился. - Я бы на вашем
месте о них больше не думал. Их, собственно, уже и нет на свете - одна
видимость... Вы меня понимаете, Кирилл?
Мазур поднял голову, посмотрел на него благодарно. И даже попробовал
улыбнуться - но не получилось.
- Все здесь - ваши друзья, - сказал Асади, властно и устало. - Запомните
это. Настоящие друзья. Ничего не было. Ничего. Отдохните пока, я все улажу...
Он повернулся и быстро вышел. Мазур, почти не думая, налил себе еще.
Автоматчик у двери дружелюбно ему осклабился, закивал, нараспев произнес
несколько фраз по-арабски - успокоительно, утешительно...
...Он вернулся домой, когда уже темнело. Вылез из генеральского
вездехода, кивком попрощался с водителем, так же автоматически кивнул дежурному
и, неторопливо переставляя ноги, поднялся в свою квартиру. Зажег свет в
гостиной, вытащил из холодильника бутылку и устроился в кресле перед
выключенным телевизором.
В голове назойливо вертелась самая доподлинная история, происшедшая
давным-давно с каким-то японским фельдмаршалом - славою увитым, только не
убитым... Имя Мазур запамятовал, но история была невыдуманная.
В конце девятнадцатого века это произошло. Вернувшись домой с китайской
войны, фельдмаршал узнал, что его благодарная супруга, выражаясь в истинно
японском стиле, <за время его отсутствия вела себя не совсем так, как подобало
женщине из хорошего дома и супруге самурая>. Фельдмаршал вошел в дом - и его
супруга исчезла, как не бывало.
Полиция в те времена вот так, запросто к фельдмаршалам в гости зайти не
могла - и задавать вопросы считала нетактичным. Никто из знакомых опять-таки не
мог, не нарушая строгих правил этикета, спросить: <Фельдмаршал-сан, а отчего
это вашей женушке давно не видно?> В общем, все дружно делали вид, что ничего и
не было, а лет через десять фельдмаршал появился на публике с молодой
красавицей и попросил поздравить его с законным браком. Что общественность и
сделала, опять-таки без единого вопроса... Такие дела. Можно сказать, в хорошей
компании очутился наш капитан-лейтенант...
Странное было состояние. Он ни о чем не сожалел, не терзался угрызениями
совести, ничего уже не боялся, никаких таких последствий, твердо веря, что их
не будет. Ему просто-напросто казалось, что с того момента, как они ворвались в
спальню, прошла не четверть часа, а несколько лет. Ему уже всерьез стало
вериться, что никого он сегодня не убивал. И все уже устоялось, полузабылось,
отодвинулось в прошлое - душевные раны затянулись, страхи минули, тоска
давным-давно улеглась. Да и не с ним это произошло, собственно говоря - с
кем-то чужим, посторонним. Отодвигалось, уплывало вдаль, тускнело...
Он понимал тренированным умом, что с ним происходит. Все дело в
профессии. Человек сугубо гражданский, быть может, и сломался бы, или по
крайней мере изболелся бы душой, но с Мазуром обстояло наоборот. Его
старательно учили не только мастерски убивать, но и побыстрее выбрасывать
всякое новое убийство из головы, из памяти, как мусор из квартиры - так и
следует в его профессии, где конца не видно акциям... Теперь эти вбитые в
подсознание рефлексы брали свое, работали на него - и он стал почти спокоен,
все переживания отправлены куда-то в дальние, пыльные закоулки памяти. Да к
тому же он не остыл еще от пронзительной тоске по Лейле. Нормальный человек
держался бы иначе, но в том-то и суть, что ремесло Мазура не позволяло ему
числить себя среди нормальных людей. А в общем, все обошлось. И в памяти у него
стояло одно мертвое женское личико, а не два...
Потом он встал и отправился в спальню. Подошел к двуспальной супружеской
постели с той стороны, где стоял полированный Анин шкафчик. Как и наставлял
генерал Асади, следовало для соблюдения приличий и во избежании лишних вопросов
кое-что подчистить.
Пригоршню драгоценностей он обнаружил в верхнем ящичке - спутанная груда
золотых цепочек, колец с разноцветными камешками, сережек, еще каких-то
недешевых безделушек. Строгой революционной морали это богатство, безусловно,
противоречило - как и повадки осыпать золотом дорогих шлюх, так что
определенные подозрения в адрес Бараджа, пожалуй что, основательны. Честным
образом один из вождей революции никак не мог всего этого заполучить. подобное
стяжательство прямо и недвусмысленно запрещалось...
Оставив на месте лишь те побрякушки, что она привезла из Союза, Мазур
ссыпал остальное на большой лист бумаги и сделал небольшой сверток: выбросить
его в мусорное ведро, исполнительный, проинструктированный Али уберет потом,
как и не было...
На всякий случай кропотливо обшарил шкафчик сверху донизу. Не нашел
ничего компрометирующего. Вытащил с самого низу лист бумаги, исписанный четким,
разборчивым Аниным почерком. Пробежал глазами для порядка.
<В беседе со мной на объекте <Альфа> Авиатор, помимо прочего,
похвастался, что в скором времени ожидает производства в генералы. В
соответствии с инструкциями для подобных случаев я выразила недоверие, подняла
его на смех и сказала, что никогда в это не поверю ввиду его молодости и
невеликих заслуг перед Касемом. Авиатор, обидевшись, стал меня уверять, что он
не шутит и не преувеличивает, и все обстоит именно так. Я сказала, что не верю,
что Касем его никогда не произведет в генералы. Авиатор, рассердившись, сказал,
что я дура и ничего не понимаю в местных делах, что на Касеме свет клином не
сошелся. Касем не вечен, вообще ошибкой было бы до скончания времен считать,
будто Касем и революция - одно и от же. Есть другие, не менее влиятельные и
гораздо более реалистически мыслящие руководители. И люди вроде Авиатора и его
брата, сумевшие вовремя поставить на верную лошадь, смогут очень скоро
подняться высоко. Развивать эту тему Не представилось возможным, так как
Авиатор потащил меня в постель. В тот раз продолжить серьезный разговор не
удалось, поскольку...>
На бумаге все это выглядело далеко не так гладко - добрая половина
текста зачеркнута до полной нечитаемости, над некоторыми словами и фразами
вписаны другие. Несомненный черновик. Судя по исправлениям, Аня добросовестно
пыталась соблюсти извечный стиль суконной канцелярщины, к чему в конце концов и
приблизилась...
Мазур долго сидел в тяжелых раздумьях. Перечитал еще пару раз. Уж ему-то
не нужно было объяснять, как такие бумажки называются. Агентурное сообщение.
Вот только кто? Кто ее привлек?
Выбросив в конце концов тяжелый сверток с презренным металлом в мусор,
он положил исчерканный листок в пепельницу и поджег. Тщательно ворошил
почерневшую бумагу карандашом, пока она не рассыпалась в невесомый пепел.
Повертел меж пальцами микрофончики, соображая, как с ними-то быть: вернуть
Асади или отправить в мусор?
Входная дверь распахнулась - замков там не было, британские джентльмены
до таких пошлостей, как замки на дверях, не опускались, а у советских завхозов,
как водится, руки так и не дошли.
Мазур встрепенулся. Сердце неприятно царапнуло - чужие никак не могли бы
проникнуть на тщательно охраняемый объект, а вот от своих теперь могли и
воспоследовать неприятности...
Поначалу он так и подумал, увидев Лаврика - ну разумеется, кому и
нагрянуть, как не особому отделу? И грустно покорился неизбежному, подумав, что
зря полагался на Асади...
Нет, что-то тут не складывалось. Во-первых, Лаврик был один. Во-вторых,
стоило ему сделать пару шагов и выйти из темной прихожей в ярко освещенную
гостиную, как стало ясно, что товарищ Самарин, он же Лаврик, мертвецки пьян.
Замысловато пьян, можно сказать. Он не шатался, но выглядел странно - будто его
тело сохранило возможность совершать лишь половину обычных движений. Походил на
неудачную имитацию человека, несовершенного робота, не способного точно
подражать человеческой походке. Глаза были совершенно стеклянными. Случаются у
людей такие состояния - и обычно причины бывают вескими, просто так, с
бухты-барахты, в хлам не нарезаются...
Мазур молча смотрел. Лаврик прошагал к столу той же деревянной
походочкой, не глядя, ногой, придвинул стул, рухнул на него, подпер рукой щеку
и старательно, вполголоса затянул:
- Трансваль, Трансваль, страна моя,
ты вся горишь в огне.
Под деревцем раскидистым
нахмурясь, бур сидел.
Встает заря угрюмая
с дымами в вышине...
Трансваль, Трансваль, страна моя,
ты вся горишь в огне...
Замолчал, уставясь стеклянными глазами так, что Мазуру поневоле стало не
по себе. - Ты чего нажрался? - спросил он.
- У тебя водка есть? - произнес Лаврик куда-то в пространство.
Мазур кивнул на присутствующую тут же бутылку итальянского вермута.
- Водка, я имею в виду, - сказал Лаврик упрямо. - С градусами. Дай
водки, будь другом.
Пожав плечами, Мазур встал и пошел доставать из холодильника виски.
Кажется, это был выход - пользуясь оказией, хлопнуть стакан и завалиться
спать...
Когда он вернулся, Лаврик сосредоточенно разглядывал микрофончик, вертя
его за проводок двумя пальцами.
- Это Вадька забыл, точно, - сказал он с пьяной убедительностью. -
Вундеркинд. Ты что, с ним корешишься? Он же робот, его в <ящике> склепали к
шестидесятилетию комсомола и к нам на доводку сунули, верно тебе говорю. Что он
у тебя свои причиндалы разбрасывает? Неужто хватанул так, что из него микрофоны
посыпались?
- А при чем тут Вундеркинд? - спросил Мазур самым легкомысленным,
насмешливым тоном. - Может, это твое хозяйство?
- Не учи ученого. Это доподлинная <семерочка>. Эс-гэ-семь. Последнее
достижение и шаг вперед. У нас до сих пор старье - <пятерки>, эс-гэ-эрки.
Которые еще Малюта Скуратов королю Сигизмунду подсовывал. Точно, это Вадькины
<семерки>, зеленая оплетка, он при мне упаковку вскрывал, с одной оказией
технику получали. Я по-человечески просил парочку, он сказал, самому мало... А
тут разбрасывает, где не попадя, жмот... - Лаврик бросил микрофончик на стол,
потянулся к стакану. - Ты что себе не булькаешь?
- За что пьем? - поинтересовался Мазур.
- За правосудие, - сказал Лаврик. - Неотвратимое и многоголовое, как
гидра. За гидру правосудия. За эту блядь Немезиду, чтоб ей на ровном месте
сифилис подцепить. Не за Фемиду, целку стебаную, а именно за Немезиду... Твое!
Он выплеснул в рот янтарную жидкость, не поморщившись. Совсем хреново,
подумал Мазур со всем сочувствием, на которое в данный момент был способен.
Когда хлобыстают, словно воду - сие неспроста...
И посмотрел на микрофончики. В голове вдруг стала подгоняться мозаика.
Это была дикая, сюрреалистическая, тошноту вызывавшая мозаика - но от всех этих
эпитетов она не перестала выглядеть вполне реальной...
В дверь осторожненько, деликатно постучали - совсем не так, как
барабанят пришедшие с арестом. Обычно так давал знать о себе Али, но Мазур,
откликнувшись, увидел на пороге Бульдога. Оказавшись на свету, адмирал словно
бы попытался попятиться, узрев Лаврика, но после короткого колебания все же
шагнул к столу.
- А мы тут плюшками балуемся, знаете ли... - растерянно и виновато
сказал Мазур, отчетливо сознавая, что чуточку грешен.
Теоретически рассуждая, ничего не было преступного в стаканчике виски на
сон грядущий, а что до практики - начальство для того и существует на свете,
чтобы придраться к чему угодно. С одной стороны - все же не казарменное
положение, с другой - постоянная готовность номер один...
- Кирилл Степанович... - произнес Бульдог с несвойственной ему
задушевностью. - Можно немножко?
Мазур выпучил на него глаза - но исправно налил, и адмирал высосал виски
почти так же, как давеча Лаврик.
Лаврик тем временем ожил. Заголосил, поматывая головой в такт:
- Эта рота наступала в сорок первом, а потом ей приказали,
и она пошла назад.
Эту роту
расстрелял из пулеметов
по ошибке свой же русский
заградительный отряд...
Лежат они, все двести,
лицами в рассвет...
Им, всем вместе -
четыре тыщи лет...
Лежат с лейтенантами,
с капитаном во главе,
и ромашки растут
у старшины на голове...
- Песенка, знаете ли, не вполне политически грамотная, - сказал адмирал
осторожно. - Не наш душок. Все эти барды-бакенбарды...
Лаврик не шевельнулся - только поднял на него остекленевшие глаза. И
произнес лениво, неприязненно:
- А кто это к нам пришел? А это его высокопревосходительство, цельный
адмирал - какая честь, какая радость, обосраться и не жить... Мало мы вас
стреляли в тридцать седьмом, вот что я тебе скажу, хомяк ты толстомордый,
пидарас гнойный, крыса береговая, толстожопая, мать твою вперехлест и через
клюз, и бабке твоей бушприт в задницу, выблядок позорный...
Мазур, застыв в сторонке ждал бури. Не родился еще на свете адмирал,
который спустит такое капитану третьего ранга, пусть даже особисту...
Но гроза так и не грянула. Улыбаясь глупо и, такое впечатление,
подобострастно, адмирал сказал:
- Константин Кимович, голубчик, ну что уж вы так... Переутомились, я
понимаю...
- Мало мы вас шлепали в тридцать седьмом... - сказал Лаврик мечтательно.
- Точно тебе говорю...
Адмирал и ухом не повел, стоя с кривой улыбочкой на лице. Мазур
решительно отказывался понимать происходящее. Какие поправки ни вводи на
секретность, какие допущения ни делай, никак Лаврик не может оказаться при
нынешнем раскладе старше Бульдога - что по видимой табели о рангах, что по
потаенной. А меж тем Бульдог держался, словно нашкодивший юнга перед суровым
боцманом.
- Кирилл Степанович, - сказал адмирал, виляя взглядом. - Можем мы
поговорить, без свидетелей?
Мазур молча повернулся и пошел в ту комнату, где у прежнего владельца
был кабинет - стол сохранился, массивный, с медными украшениями, пустые книжные
полки - неподъемные, сработанные на века еще при королеве Виктории. Сам он
здесь практически и не бывал, кабинет ему оказался совершенно ни к чему.
- Перебрал Константин Кимович, - сказал адмирал. - Переутомился. Страна
пребывания непростая, условия тяжелые...
- Да, - сказал Мазур.
- Не стоит обижаться на чекиста в таком состоянии...
- Да.
Адашев упрямо на него не смотрел:
- Вот именно, страна пребывания непростая... Постоянные вражеские
вылазки - диверсанты, контрреволюционная эмиграция... Вот сегодня хотя бы
взять... Возле порта расстреляли нашу машину в упор, из трех автоматов.
Генерал-майор Кумышев погиб, и с ним Сережа Марченко... Вы их знали? Кумышева
хотя бы?
- Нет, - сказал Мазур.
- А мы были приятели... Неплохой мужик... - он подошел поближе. - Кирилл
Степанович, такое дело... Чуть ли не в центре случилась еще одна вражеская
вылазка, патруль примчался на стрельбу, нашел машину, изрешеченную... Убили
наповал двух местных товарищей из военного министерства... и вот ведь как...
там была ваша жена, она их знала, на экскурсии по городу ездила... Кирилл
Степанович, вы, главное, крепитесь... Я имею в виду, ее тоже... убили...
Почему-то Мазуру хотелось смеяться - долго, громко, нескончаемо, пусть и
невесело. Он с трудом справился с собой, сел за стол, отвернувшись от
собеседника, а тот стоял над душой, гундя что-то сочувственное, и избавиться от
него не было никакой возможности:
- Кирилл Степанович, вы, главное, держитесь... Ну, такие дела...
Сплошной передний край... Так обернулось... Мерзавцы, твари, каленым железом...
Пулевое ранение в голову, понимаете... Одна-единственная пуля, не повезло, тех
двоих изрешетило... Может, вам водочки принести?
- Не надо, - сказал Мазур.
Слышно было как в гостиной Лаврик орет:
- Вышло так оно само - спал с Кристиной Профьюмо, а майор, товарищ
Пронин, ночью спрятался в трюмо...
- Кирилл Степанович, вы, главное, крепитесь...
<Только бы руку на плечо не положил отечески, - подумал Мазур отрешенно.
- Ведь вырвет меня тогда...>
- Кирилл Степанович, я вас прошу, соберитесь... Конечно, такое горе, я
понимаю... Мы в отчаянном положении. Вы ведь еще не знаете, что беда... Два
часа назад рвануло в порту...
- Я был в городе, - сказал Мазур, не меняя позы. - Вроде бы и слышал
что-то вроде далекого взрыва, но внимания не обратил - тут можно ждать чего
угодно...
- Эсминец <Громкий>. Прямо на рейде базы. Корабль остался на плаву,
отбуксирован к берегу, погибших нет, но четверо - тяжелые. Судя по почерку,
<котики>. Это Ван Клеен, никаких сомнений. Короче говоря, Москва только что
дала санкцию на адекватку. Решение, между нами говоря, было принято давно, но
сейчас наверху его окончательно утвердили и дали директиву на исполнение...
Соберитесь, я вас прошу. Вы в состоянии говорить с Первым? Мертвым уже ничем не
поможешь, мы с вами советские офицеры, и наш долг - выполнять приказ партии и
правительства...
Мазур встал. Чтобы прекратить этот разговор, убраться подальше отсюда,
он сейчас полез бы к черту на рога.
- Пойдемте, - сказал он.
- А вы, простите, в состоянии...
- Готов, - сказал Мазур.
Адмирал обрадованно засеменил впереди него в гостиную. Лаврик, казалось,
вовсе и не замечает их ухода. Уставясь в угол, он заунывно тянул:
- Как по зорьке утренней, вот так ай-люли, Коленьку Ежова шлепать
повели. А он все выдирался, кричал, мол, не троцкист, только был суровым
товарищ мой чекист...
Часть третья
...С ДЫМАМИ В ВЫШИНЕ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ВИЗИТ НЕВЕЖЛИВОСТИ
Путешествие из Аравийского полуострова в Африку они, как любой
понимающий человек на их месте, предприняли в самом узком месте пролива - так
что плыть пришлось тридцать с лишним миль, не более того. Разумеется, под
водой, на приличной глубине. Пролив днем и ночью прямо-таки кишел кораблями, в
том числе и своими - но, право же, нет никакой разницы, врежешься ты в
подводную часть супостата или насквозь родного судна...
Оценить по достоинству экзотический для этих мест подводный аппарат
могли только рыбы, по своей безмозглости вовсе на это не способные. Правда, у
рыб было одно ценнейшее качество: они и настучать не могли.
Одним словом, аппарат приближался к месту своего назначения, не
замеченный ни единым посторонним существом, обладавшим бы интеллектом.
Подводные жители, интеллектом не обладавшие, попросту на всякий случай
торопились убраться с дороги, не зная, чего следует ожидать от этой десяти
метровой штуки, больше всего похожей на старомодный самолетик, только гораздо
более округлый, пузатый, с открытой кабиной, где торчали в три ряда шесть
голов, обтянутых черным, в масках, с загубниками во рту.
Когда управляющий <Тритоном> Викинг, убедившись, что они прибыли на
место, и после обмена соответствующими жестами с Мазуром получивший от того
разрешение лечь на грунт, проделал соответствующие манипуляции и аппарат
опустился на каменистое дно, улегся там почти без крена, все испытали
нешуточное облегчение. Обернувшись, Мазур с непонятной профану радостью
смотрел, как три троса с продолговатыми контейнерами опускаются за корму,
замирают на грунте...
Хотелось смахнуть пот со лба, хо
...Закладка в соц.сетях
