Жанр: Электронное издание
andysh01
...ным телефоном КингКонг
что-то тянул.
- Тут вот что, - медленно сказал он мне, вынимая телефон из кейса. - Он,
кажется, не новый, и здесь есть одна хитрость...
Жорж, любуясь вороненой сталью "Макарова", извлек из рукоятки магазин и
сунул его в нагрудный карман.
- Значит, это включение, - как-то странно говорил Влад, почти вплотную
приблизившись ко мне. - Сначала нажимаешь эту
кнопку, а после гудка набираешь номер...
А у этого телефона какой номер? - перебил я его.
Он не сказал. Это только его прерогатива - звонить тебе... Смотри сюда.
Вот, гудок пошел, и теперь набираешь...
Влад держал трубку перед моими глазами и толстым пальцем показывал, куда
надо нажимать.
Он не нажимал кнопки, а лишь имитировал, и до меня вдруг дошло, что Влад
таким способом пытается показать мне
какой-то номер телефона. Я не успел запомнить, надо было, чтобы он повторил, но
едва я раскрыл рот, чтобы уточнить, как
же все-таки телефон включается, как Жорж вдруг резко вскочил с кресла, подошел к
Владу и нежно потрепал его по плечу:
- Ты слишком стараешься. Мы все прекрасно умеем пользоваться мобильным
телефоном! - Он повернулся к вьетнамцу: -
Проводи!
Я не видел, как Влад ушел, и не услышал, о чем спросил меня Жорж. Я выжимал
из всех килобайт своей памяти семь
цифр, которые показал мне Влад. Если я не вспомню их сейчас, то через несколько
минут сделать это будет совершенно
невозможно. Где-то на глазном дне, на нервах, еще не погасли изображения этих
цифр, еще можно различить
расплывающийся "ролик", в котором палец Влада бегает по кнопкам с цифрами...
- Ты слышишь меня, гайка ржавая? Почему глаза остекленели? Перерыв для
умственной деятельности?
Жорж привел меня в чувство. Я глянул на него сверху вниз, как на
маленького, всем недовольного, вечно брюзжащего и
нетерпеливого человечка, какие всегда встречаются в длинных очередях, и мне
нестерпимо захотелось взять его за лацканы
пиджака, оторвать от пола и выбить его лысой головой нависающее над нами
мансардное окно.
Ты можешь начинать работать, - сказал Жорж, увидев в моих глазах
осмысленное выражение. - Я тебя больше не
задерживаю.
Я уйду ночью, - ответил я. - Только не забудьте вернуть мне пистолет.
Тебе отдаст его вьетнамец, как только ты выйдешь из дома.
Он поднялся, медленно подошел к двери и замер на пороге, словно собирался
что-то мне сказать.
- М-да, - произнес он. - Ладно!
Хотел что-то сказать, но так и не решился.
7
Задал ты мне задачку, думал я, расхаживая по комнате, залитой синими
сумерками. Откуда ты здесь взялся? Человек, на
которого работали Цончик и еще три шалопая, - тоже твой хозяин, все тот же Паша?
Значит, ты в команде шалопаев? Но
почему же тогда не предупредил их, что начинил дипломат взрывчаткой, и отправил
парней на тот свет? Выходит, все-таки
не в их команде. Меня же ты однозначно хотел грохнуть. Тогда почему не расколол,
не сказал Жоржу и вьетнамцу, что я
вовсе не Цончик, а Вацура? Это был очень удобный случай свести со мной счеты.
Я ничего не понимал. Поведение Влада не поддавалось логическому объяснению.
Он был шокирован, даже напуган,
увидев меня. Казалось, что он, как и я, боялся разоблачения. Похоже, что Влад
вел двойную игру, прыгая, как теннисный
мячик, между мной и "хозяином". Возможно, он пытался сообщить мне номер своего
телефона, чтобы объясниться со мной
и, быть может, убедить, что к кейсу со взрывчаткой не имеет никакого отношения.
Нет, не хочу я слушать его
маловразумительный лепет и бредни. Хорошо, что не запомнил телефонный номер - не
мучаюсь от соблазна позвонить.
Я лежал в спортивном костюме и кроссовках по-' верх верблюжьего одеяла и
поглаживал пластиковые, под цвет дерева,
бока мобильного телефона. Сейчас я начну делать опасные глупости, подумал я. У
меня, наконец, появилась возможность
уйти отсюда, даже не расплатившись за нехорошую шутку с Цончиком, раствориться в
Москве, найти Анну и вместе с ней
разобраться, почему так скоропостижно скурвился Влад. Но я же зачем-то тяну
время, меня все еще неудержимо тянет на
приключения, и невмоготу бороться с искушением пощеголять по миру под личиной
покойного Цончика.
Я набрал номер телефона Анны - это была всего лишь отсрочка от начала
безумства. Она опять не отвечала. Уже сутки я
не мог дозвониться ей домой! Подруга, отмечая мою кончину, хорошо загуляла на
золото полумифического консула из
древней Солдайи, или же с ней тоже приключилась дрянная история, вроде моей?
На этот вопрос я не мог ответить, не встретившись с Анной лично.
Я выглянул в коридор, убедившись, что под моей дверью не стоит некое
ушастое существо, плотнее прикрыл дверь и
набрал телефон справочной.
Девушка, - сказал я тихо, прикрывая микрофон ладонью. - Мне нужны адрес и
фамилия абонента под номером девятьсот
восемьдесят три - двадцать один - двадцать три.
Справка платная. Согласны оплачивать счет? - предупредила телефонистка.
Согласен.
Секундочку... Диктую, записывайте: Тарасов Павел Григорьевич. Востряковский
проезд, дом девяносто, корпус один.
Квартира сто пятьдесят четыре.
Я успел записать адрес пальцем на запотевшем окне. Ну вот, подумал я с
облегчением, мой "хозяин" уже не кажется
некоей виртуальной субстанцией. Все, что привязано к недвижимости, обретает
реальность. Даже неуловимые мафиози.
Я накинул на плечи теплую куртку, великодушно подаренную мне дядей Жорой.
Тарасов, мысленно повторял я фамилию
человека, на которого работал мой бывший друг Влад и который натравил на меня
Цончика с шалопаями. Кто этот человек,
мой враг? От кого узнал обо мне? Насколько он силен и опасен?
За окном, в мертвенно-белом свете неоновых фонарей, тихо опускался на землю
пушистый снег. Ветки сосен, закованные
в ледяную скорлупу, напоминали бутафорную декорацию в опере, когда Онегин
стрелялся с Ленским. Даже сейчас я не
желал Владу неотвратимой смерти и, если бы это было возможно, выбрал бы красивую
и благородную развязку наших
отношений - дуэль.
"К Анне!" - мысленно приказал я себе, понимая, что должен сначала
определиться в отношении ее, понять, наконец, к
кому она ближе в нашем треклятом неравнобедренном любовном треугольнике.
Я сунул телефон в нагрудный карман и вышел из комнаты. Едва я спустился в
зимний сад с водопадом, как путь мне
преградила тонкая черная фигура вьетнамца.
А , дружище! - воскликнул я, взмахнув руками, словно мы давно не виделись,
и наша встреча обрадовала обоих. - Ты не
забыл о том, что должен дать мне одну штуковину?
Вы уже уходите? - спросил вьетнамец. - Тогда я предупрежу водителя, чтобы
он отвез вас в город.
Водителя не надо, - попросил я. - Лучше дай мне денег.
- Я постараюсь решить этот вопрос, - ответил вьетнамец, не глядя мне в
глаза. - Идите за мной.
Он провел меня к выходу и открыл дверь. Я вздохнул всей грудью морозный
воздух, почему-то пахнущий спелыми
арбузами, и ступил на хрустящий свежий снег. Вьетнамец сразу же спрятался за
дверью и запер изнутри замок, и я некоторое
время стоял под навесом, глядя на ровную стенку сугробов, сгружающих подъездной
овал, и на остекленевшие деревья
вокруг особняка.
Щелкнул замок. Вьетнамец бесшумно приблизился ко мне, протянул худую
стопочку долларовых купюр, а затем
пистолет. Я взвесил его на ладони, выдвинул магазин, убедившись, что там все
патроны, и, коротким движением толкнув
вьетнамца к стене, приставил к его тонкой шее ствол "Макарова".
- Ну-ка, расскажи мне напоследок, кто твой шеф? - тихо спросил я.
Вьетнамец не сопротивлялся и не морщился от боли и холода, несмотря на то
что был в тонком трико и легких
гимнастических тапочках без подошвы. Я вдавил "Макаров" ему под челюсть и
навалился на его тонкое тело всем своим
весом.
- Ну, чего ты молчишь, Арлекино? - шепнул я, уже понимая, что вьетнамец
даст убить себя, но ничего не скажет. - Зачем
его люди вытащили меня из клиники, а? Нехорошо получилось - больного человека в
пижаме на мороз...
Это был беспомощный лепет. Я, физически более сильный, с пистолетом в руке,
не мог выдавить из малорослого,
тщедушного человека ни слова.
Лишь после того, как я опустил руки, пряча "макаров" в глубокий карман
куртки, и отошел от вьетнамца на шаг, он, все
еще прижимаясь спиной к стене, словно успел примерзнуть к ней, сказал спокойно и
уверенно:
- Ты скоро умрешь.
Это прозвучало как приговор, не подлежащий обжалованию, и мне на мгновение
стало страшно.
Я жалко усмехнулся, повернулся и быстро пошел по скрипучему снегу к темным
соснам, подальше от мертвенного света
фонарей, прыгнул в сугроб, сразу увязнув в снегу по пояс, и, помогая руками,
стал пробивать длинную траншею. "Трепло! -
мысленно обращался я к вьетнамцу. - Узкоглазое чучело! Ему стало обидно, что я
чуть-чуть помял ему бока, вот и пригрозил.
Вроде как тот пацан, который, быстро убегая, не оглядываясь, кричит: "В морду
получишь!"
Уставший, вываленный в снегу, как рыба в муке, я нескоро вышел на пустынное
шоссе, и меня сразу же ослепил свет фар.
Я даже не успел поднять руку - машина сбавила ход и остановилась передо мной,
нацелив на меня, как минимум, восемь
мощных прожекторов.
- Чего рот раскрыл? - устало спросил кто-то из темноты. - Садись, а то ноги
простудишь.
Прикрывая рукой глаза от нестерпимо яркого света, я пошел на голос и сел в
кабину джипа позади водителя. Не мучаясь
над вопросом, почему водитель так странно себя ведет, я сказал:
Мне в Москву...
Да ладно! - оборвал меня водитель и взял резкий старт. - Куда ты на фиг
денешься!
Он не успел разогнать автомобиль до последней передачи, как стал
притормаживать. Из темноты на нас наплыла
кирпичная стена и глухие ворота. По мере того как джип приближался к ним, ворота
все дальше откатывались в сторону,
освобождая проезд. Какой-то человек в пуховой куртке, прижимая к щеке трубку
телефона, махнул водителю рукой.
До меня только сейчас дошло, что все это время я находился на огороженной
территории, необыкновенно обширной,
выбраться из которой самостоятельно вряд ли бы смог. Водитель, словно читая мои
мысли, произнес:
- Вот теперь можно и про Москву говорить.
Мы неслись по узкой лесной дороге. В лобовое стекло, словно материализуясь
из мрака, летели тучи снежинок.
Стеклоочистители не успевали разгребать снежные завалы. В то же время
обогревательная печка работала настолько сильно,
что мне казалось, будто я стою на раскаленных углях.
- Вот что, - сказал водитель, когда темная стена леса разорвалась перед
нами и на горизонте показалась россыпь огней
микрорайона. - Через пост ГАИ нам лучше не ехать - восемьдесят процентов на то,
что твою пушку найдут. Я высажу тебя на
остановке автобуса. Как-нибудь доберешься, правда?
Он притормозил у железного навеса, где не было ни пассажиров, ни скамеек,
ни света, лишь корявые идиотские надписи
на стене, помахал мне рукой и погнал в обратном направлении. Я поднял воротник
куртки, встал спиной к ветру, провожая
глазами два красных огонька, медленно плывших над заснеженной дорогой. Потом
полез в карман, достал баксы, которые
мне дал вьетнамец и, пользуясь галактическим светом, идущим от микрорайона,
пересчитал купюры. Семьсот долларов.
Этого с лихвой хватило бы на то, чтобы купить авиабилет в бизнес-классе до
Симферополя и оттуда на такси домчаться до
Судака, а потом упиваться коллекционным новосветским шампанским в обществе
дорогой проститутки.
Так я и сделаю, твердо решил я, пряча деньги в карман. Вот только загляну к
Анне - и сразу же во Внуково. В гробу видал
я В лада с его поганым золотом. Жизнь дороже.
Снег, который я принес в протекторах кроссовок, растаял, и подо мной, по
кафельным плиткам, растеклась мутная лужа.
Может быть, мне только казалось, что на лестничной площадке стоит неимоверная
жара, но я расстегнул куртку и ослабил
ворот рубашки.
Лучше было бы не трогать эту белую бумажную полоску, наклеенную углом на
дверь, обмануть себя, попытаться убедить,
что это какое-нибудь нудное предупреждение из ЖЭКа или телефонной станции о
неуплате или записка от друзей, которые
не застали Анну дома, и тем самым спасти свои нервы. Но я, обрекая себя узнать
правду, протянул руку, взялся за край
полоски и сорвал ее.
На ней не было ничего, кроме желтых пятен засохшего канцелярского клея и
размазанной круглой печати, на которой
слабо проступали согнутые в дугу слова: "ПРОКУРАТУРА ЮВАО г. МОСКВЫ". Рядом, от
руки, была проставлена дата: "17
НОЯБРЯ" и неразборчивая роспись.
Больше месяца назад, подумал я и в сердцах врезал кулаком по двери. Мощная,
из цельного дерева, дверь даже не издала
гула, словно это была могильная плита.
- По голове лучше постучите, - глухим голосом посоветовал кто-то очень
остроумный из-за соседней двери.
Я вытащил изо рта жвачку, налепил ее на глазок, вылупившийся на меня,
швырнул обрывок бумажной полоски на пол и
пошел вниз. Когда я спустился этажом ниже, сверху лязгнул замок, и мне вдогон,
дробясь на эхо, полетела угроза:
- Всех вас, гадов, давно надо было пересажать!Я взглянул наверх и успел
заметить, как между
чугунных стоек ограждения мелькнула босая нога в домашнем тапочке. Оставляя
за собой дымовой след, мимо моего носа
пролетел вниз окурок, ударился о кафельный пол первого этажа и выплеснул из себя
желтые искры.
Вне себя от злости, я побежал наверх, одним шагом покоряя по три ступени,
но трусливый хам успел отлепить жвачку от
глазка и спрятаться за своей дверью.
Некоторое время я стоял перед дверью соседа Анны, раздумывая, выломать ее
или же ограничиться тем, что разбить
глазок. "Ее посадили? - думал я, еще не совсем представляя себе, что это такое и
как работал механизм этого действа, потому
как Анна и тюрьма были понятиями несовместимыми. - Но за что? За какое
преступление? И надолго посадили?"
Чем дольше я стоял перед закрытыми дверями, тем глубже осознавал весь ужас
случившегося. В душе царил хаос.
Чувство спелой злости, которое толкало меня на запертую дверь, как быка на
тореадора, мгновенно сменяла апатия и
бессилие, а затем вновь вскипала злость. Я оперся руками на стену, отгородившую
меня от Анны, и застонал.
Скандалист, спрятавшийся от меня в своей квартире, мог бы рассказать, что
произошло с его соседкой, но я повел себя
неразумно, и уже невозможно было рассчитывать на нормальный разговор. А
унизиться до того, чтобы звонить ему в дверь и
просить прощения, я не мог.
Я завис среди сотен вопросов, как младенец, перед которым открылся весь
сложный и многообразный мир. Единственное,
что теперь я знал твердо и что в какой-то ничтожной степени утешало меня, - это
уверенность в том, что Анна не причастна к
той злой шутке, которую сыграл со мной Влад. К Анне, как и ко мне, судьба
повернулась черной стороной.
Опустошенный бессилием, я поднял с пола обрывок бумажной полоски и,
медленно ступая по ступеням, пошел вниз, не
зная даже приблизительно, даже в общих чертах, что буду снйчас делать. Я
рассматривал расплывшуюся на клею печать
"ПРОКУРАТУРА ЮВАО г. МОСКВЫ" и подпись. Крупные, слегка наклоненные влево буквы
"СЕВ П" или "СОВ П".
"Советский писатель", машинально разгадывал я ребус. Или "Советский патриот". А
может быть, это какое-нибудь новое
государственное образование, вроде "Совета прокуратуры"...
Я вдруг замер посреди лестничного пролета, уставившись на бумажный обрывок.
Фу, черт! Это же фамилия. Точнее, ее
окончание. Фамилия того, кто приказал опечатать дверь. Какой-то Некрасов или
Портасов. Может быть, Тарасов.
Я снова поднялся к квартире Анны и, присев у дверной ручки .пристроил
обрывок к своему прежнему месту. Света было
мало, но я отчетливо разглядел всю подпись: "ТАРАСОВ П.Г."
Чушь, подумал я, выпрямляя ноги и вытирая мгновенно взмокший лоб.
Совпадение. Причем здесь мой "хозяин" с шайкой
шалопаев и Владом впридачу и прокурор, опечатавший дверь Анны? Ничего общего
между ними быть не должно...
Я расстегнул пуговицы на рубашке почти до пупка. Была б возможность -
разделся бы до пояса и упал бы в сугроб. Круг
замкнулся. Конечно же, это тот самый Тарасов Павел Григорьевич, который сначала
арестовал Анну, а затем натравил на
меня своих шалопаев. Значит, он мент. Или гэбэшник. И Жорж, скорее всего,
работает в той же системе. Это ясно, как Божий
день. И клюнули они на золото. Все правильно, клады положено сдавать государству
и пол-учатьза них двадцать пять
процентов. А мы взяли себе все, за что и расплачиваемся. А Влад? Выходит, он
работает на них? И раньше работал? Значит,
он давно пас нас с Анной, потихоньку загоняя в расставленные сети. Предатель!
Предатель в кубе!
В подобные критические минуты человеку должно с избытком хватать злости.
Великая вещь - злость! Передо мной
рухнули стены. Я отпустил тормоза, и меня понесло на форсаже.
Дом девяносто на Востряковском проезде стоял на краю поля, за которым
высились серые, широкие трубы ТЭЦ, похожие
на вулканы. Пар белым столбом медленно поднимался в звездное небо, и на высоте,
словно наткнувшись на препятствие,
дробился на облака и плыл над землей. Дом, исполосованный как тельняшка белым
светом лестничных пролетов, уже спал,
лишь некоторые окна светились цветными шторами. Я зашел в подъезд, не таясь, не
приглушая шагов, поднялся на второй
этаж и, не колеблясь, позвонил в сто пятьдесят четвертую квартиру.
Сегодня мне "везло" на закрытые двери. Может быть, мой ангел-хранитель
таким образом оберегал мою горячую голову
от роковых ошибок, потому и здесь мне никто не открыл. Но не думаю, что
двенадцатый час ночи для Тарасова - слишком
позднее время, чтобы даже не подойти к двери, и я настойчиво
нажимал на кнопку звонка не меньше минуты, после чего снова вышел на улицу.
Может, оно и к лучшему, думал я, глядя на темные окна второго этажа.
Тополь, растущий у самых стен, упирался
толстыми ветками в застекленный балкон, но я даже не попытался подняться по
обледеневшему стволу. Прошелся под
балконами, увязая в сугробах. Как бы мимоходом поднял руку, дотянулся до решетки
на балконе первого этажа, сорвал
сосульку и с щелчком разломил ее надвое. Отступать поздно. Будь что будет!
Я ухватился за витиеватую решетку, ограждающую жильцов первого этажа от
непрошеных гостей, вскарабкался по ней,
как по лестнице, и дотянулся до козырька, покрытого льдом. Пистолет, который я
затолкал за пояс джинсов, очень мешал и
причинял мне боль всякий раз, когда я высоко поднимал колено. Ухватившись одной
рукой за узкую полочку из вагонки, над
которой находилась форточка лоджии, я принялся вытаскивать пистолет. Кроссовки
скользили по козырьку, я был на грани
срыва, и в тот момент, когда жестяной козырек согнулся под моей тяжестью и
угрожающе затрещал, я ударил по раме
форточки рукояткой "Макарова". Форточка, к счастью, оказалась незапертой, и я
успел закинуть руку за раму.
Несколько мгновений я висел над сугробами, ожидая какой-нибудь гадости, то
ли крика, то ли острых собачьих зубов,
которые вот-вот должны вцепиться мне в ногу, затем ухватился за край рамы второй
рукой, подтянулся и втиснул плечи в
узкий проем.
Я почувствовал запах жилья, увидел перед собой белый экран одеревеневшей на
морозе простыни и, тараня ее головой,
ввалился в лоджию. Сидя на деревянном полу и прислушиваясь к гулу автомобиля на
соседней улице, который был
единственным звуком, заполнявшим морозную ночь, я только сейчас по-на- стоящему
ужаснулся тому, что сделал, и,
подавляя в себе острое желание дать задний ход и вывалиться из лоджии в сугробы,
встал на ноги, сдвинул в сторону
холодные простыни и приблизился к окну.
Оно тотчас запотело от моего дыхания. Резким движением я размазал его
рукавом, словно матовый круг мог стать
серьезной уликой против меня, и машинально толкнул балконную дверь. Она легко
открылась, словно вход в ловушку.
Отдернув тюль, я вошел в комнату, как боксер на ринг после удара гонга, сжимая
рукоятку пистолета в опущенной руке.
Ринг был пуст. Я стоял на мягком ворсистом ковре, едва различая контуры
мягкой мебели, громоздких книжных полок,
широкой кровати с бесформенными пятнами скомканных одеял и подушек. Где-то в
глубине комнаты я уловил движение и
мгновенно вскинул руку с пистолетом, но темная фигура человека столь же
стремительно проделала то же самое, и только
после этого я перевел дух и опустил руку. Огромное зеркало, заменяющее дверь
платяного шкафа, копировало мои
движения, до смешного нелепые, если смотреть на них со стороны.
Я, устыдившись собственного отражения, пошел по комнате свободнее и
быстрее, и где-то рядом с кроватью уловил
легкий сладковатый запах перегара. Мгновением позже я услышал тихое дыхание.
Мужчина в костюме, туфлях ничком лежал на кровати поверх одеяла. Левая его
рука безжизненно свисала с кровати,
правой он обнимал лежащую рядом подушку. Галстук, перекрутившись, длинной косой
стелился по спине. Сдавленный
негромкий хрип и выразительный запах не оставляли у меня сомнений. Мужчина был
сильно пьян.
Я подошел к двери, повернул латунную ручку и выглянул в темный холл.
Стандартная "трешка" с частично сделанным
евроремонтом. Ковровое покрытие под ногами, светлые, выделяющиеся картинной
рамкой дубовые плинтуса, напольная ваза
с корявой сухой веткой, невыразительные пейзажики на стенах...
Вторая комната, поменьше, напоминала рабочий кабинет. Я зажег бра, прошел к
столу, провел ладонью по стопкам бумаг,
полистал настольный календарь, крутанул пальцами странную игрушку-карусель, где
малахитовый зеленый удав догонял
мраморного кролика, пробежал глазами по книжным корешкам с заголовками "Судебная
экспертиза", "Справочник по
криминалистике", "Уголовный кодекс РФ"...
В третьей комнате не было вообще никакой мебели, кроме развесистого фикуса
в большом кашпо, похожем на
оплавленный огарок свечи.
Кухню, ванную и туалет я не стал осматривать и вернулся к спящему. Зажег
настольную лампу, сел на край кровати,
словно рядом с больным другом. От Тарасова несло как из ресторана перед
закрытием. Свет от лампы падал ему на глаза и,
наверное, причинял страдания. Он морщил и без того морщинистое, одутловатое
лицо, шевелил губами, крутил головой,
елозя щетинистой щекой по простыни. На вид ему было лет пятьдесят. Волосы
густые, с сединой. Крупным чертам лица,
казалось, было тесно на голове, и для лба не осталось места, потому светлые,
жиденькие брови едва ли не сливались с седым
чубом. Тарасов дернул ногой, и с туфли сорвались капли воды. Его обувь была
мокрой, похоже, он недавно пришел с улицы.
- Викуль! - негромко простонал Тарасов, не отрывая глаз. Набрался сил и
капризно повторил: - Викуля!
Я ничем не мог облегчить состояние Тарасова, кроме как приложить к его
горячей щеке холодный ствол "Макарова". Он
открыл дурные, красные, со слизью в уголках глаза и посмотрел на меня.
Добрый вечер, - сказал я и оттянул курок.
Что?! - дернул головой Тарасов. - Ты кто?! Что такое?..
Врагу бы я не пожелал такого состояния. "Хозяина" мутило. Ему трудно было
собраться мыслями. Наверное, я плыл перед
его глазами, потому что зрачки метались из стороны в сторону. Он привстал,
упирась дрожащими руками в спинку кровати,
тряхнул головой и поморщился.
- Мне плохо, - выдавил он из себя. - Кто ты такой?.. Где Вика?..
Я пожал плечами.
Не знаю.
Уйди... -простонал Тарасов. - Мне очень плохо. Что ты тут делаешь?
Ты меня искал, - ответил я, испытывая нестерпимое отвращение и дурея только
от одного запаха. Встал с кровати и сел в
кресло напротив.
Я никого не искал! - с болью в голосе произнес Тарасов. - Пошел вон!..
Я Кирилл Вацура.
А?! - вскинул голову Тарасов и уставился на меня испуганными глазами. -
Ты... Откуда ты здесь взялся?
Влез через балкон.
Тарасов слишком страдал от отравления алкоголем, чтобы до конца
прочувствовать ситуацию. Он опустил ноги на пол,
обхватил голову руками и простонал.
- Как мне плохо, - прошептал он. Вдруг вскочил и, пошатываясь, задевая
стулья, кинулся на балкон. Я видел, как он
вывалился на веранду и, раскидывая в разные стороны одеревеневшие простыни,
просунул голову в форточку. Его рвало
страшно и гадко. Звук, напоминающий рев голодной пумы, разлетался над
Востряковским проездом. Тарасов кряхтел,
плевался, и его длинные ноги подгибались всякий раз, когда начинался новый
спазм. По потолку вдруг застучали, и я
услышал доносящийся сверху, из соседней квартиры, приглушенный женский крик.
Мысленно посочувствовав жильцам дома и отравленному Тарасову, я встал с
кресла и подошел к маленькому столику с
зеркалом, нашел флакончик с духами и, свинтив крышку, увлажнил у себя подносом.
Крепкий запах жасмина заглушил вонь
перегара и рвоты.
Я поставил флакончик на прежнее место, перебрал коробочки с кремами и
пудрами, взял тяжелую шкатулку из
полированного камня и поднял крышку. Словно виноградную гроздь, вытащил
спутавшийся тяжелый комок бижутерии,
цепочек, бус. Встряхнул его и сразу увидел знакомый предмет: золотой медальон с
изображением головы в римском шлеме
легионера на толстой крученой цепочке. Эта штука принадлежала Анне и входила в
ее долю сокровищ.
Я намотал цепочку на руку. Тарасов, тяжело дыша, словно только что закончил
трудную работу, появился в дверях
лоджии.
- Не надо было мне пить этот мартини, - произнес он, вытирая рот простыней.
- Как чувствовал, что подделка...
Он замолчал. Прижимая руку к животу, покачивался, медленно крутил головой,
глядя то себе под ноги, то на меня.
Это правда? - спросил он.
Что ты имеешь ввиду?
Ты Вацура?
Я кивнул. Тарасов со стоном вздохнул и пробормотал:
- Лучше бы ты пришел в другой раз.
Извини, - с пониманием развел я руками. - Я не знал, что именно сегодня ты
так нажрешься.
Чая, - прошептал Тарасов. - Надо выпить много чая... Я тебя попрошу... Мне
самому не под силу... Завари чай. Там, на
кухне, в верхнем шкафу, и заварка, и чайник. Только покрепче. Чтоб как деготь...
Что за манера у человека - разговаривать так, словно перед ним безнадежный
кретин. Неужели он надеется, что я оставлю
его одного на несколько минут?
Я начал вскипать. То слабое чувство жалости, которое я испытывал к Тарасову
только что, развеялось без следа. Я
подошел к нему и подсунул к носу кулак с намотанной на нег
...Закладка в соц.сетях
