Жанр: Электронное издание
aleksev5
... родился ребенок, девочка...
Ксения рассмеялась:
- И ты поверил? Боже, какой же ты еще глупый! Разве у такой старой
женщины может родиться ребенок? Тем более если никогда не рожала и была
девственницей?.. Это символ. Девочка - это символ Матки.
- Где же сейчас Прозоров? - наконец спросил Сергей то, что давно хотел.
- В надежном месте, там, где ему следует быть. - Она пошевелилась, меняя
позу, и отражение разноцветных лампочек в блестящем атласе изменило
раскраску, будто в калейдоскопе. - Но если будешь хорошо вести себя, я
скажу. Он просил об этом, когда был последний контакт.
- Он знает меня?
- Да, знает, - отчего-то сдержанно проронила Ксения.
- Но откуда? - искренне поразился и возмутился Бурцев. - Знаешь, можно
поверить в эфиры, тонкие материи... А тут, извини, полная мистика.
- Ты сталкивался с Маткой, и не один раз. Только мимо проходил, слишком
огрубевшие чувства... И в Студеницы она же привела. Не уйти тебе никуда!
- С этим еще можно согласиться, но я не верю в контакты. Не укладывается
в голове!.. Мы живем в реальном мире, где есть провода, радиоволны, а тут
беспроволочный телеграф, что ли?
- Откуда бы тогда я знала твое имя? И что ты придешь?
- Ну, это не так уж и сложно при желании. Я приехал из Москвы,
разговаривал со многими людьми... В общем, был всегда на виду.
- Для этого нужен целый шпионский аппарат! - развеселилась Ксения. - Хотя
я в школе слышала, что приехал кто-то из Москвы... Нет, все гораздо проще.
Валентин Иннокентьевич знает тебя, потому что у вас с ним предстоит встреча.
Не сейчас, даже не скоро, но вы обязательно встретитесь, судьба сведет. Не
веришь?
- Не верю, - вяло признался Бурцев.
- Ладно, дай руку, - попросила она и, не дожидаясь ответа, зажала его
ладонь между своими ладонями. - Я не цыганка, линий смотреть не буду. Но
расскажу все о тебе, о твоих отношениях с женой...
- Нет! - Бурцев выдернул руку. - Нет, не хочу. Вот этого не нужно!
- А обещал вести себя хорошо! - весело рассмеялась Ксения.
- Хорошо вести себя - это как? Соглашаться с тобой? Разделять твои
убеждения и воззрения? - Он чувствовал, что пьянеет еще больше и мысль
начинает ускользать, теряя его контроль.
- Я чувствую, как бунтует твое мужское сознание, но подумай, что может
радикально изменить принципы человеческого существования? Новые президенты?
Мировые правительства? Новый мировой порядок, основанный на амбициях, силе и
ненависти? - Ксения откинулась назад, опершись на руки, подчеркивая свою
независимость и превосходство. - Ты же сам вступил в борьбу против последней
волны безумства. Был на Кавказе, испытал все, что испытывали великие поэты,
и знаешь древний обычай, когда женщина, сняв с головы платок, может
остановить кинжалы в руках мужчин. И ты видел там женщин с обнаженными
головами! А знаешь, что они гибнут как матери, если снимут платок? Женщинам
нельзя открывать свои волосы, но они открывали. Они пожертвовали своей
сутью, но остановили резню?.. Нет. Потому что мужчины переступили черту,
разделяющую разум и безумие, переступили через своих матерей.
Слушая ее, Бурцев ощущал пьяное головокружение, так что огоньки гирлянд
поплыли перед глазами, будто по воде. Он еще старался стряхнуть это
состояние, думал, что зря пил живую воду, все-таки что-то намешано, скорее
всего снотворное, а все эти речи - только способ отвлечения, однако
чувствовал лишь радость и умиротворение. Не то что противоречить хозяйке, а
и говорить не хотелось. Он прикрыл глаза, и голос Ксении полетел, будто
издалека.
Потом и вовсе исчез, обратившись легким звоном: так звенели сосульки на
ветках старых тополей, раскачиваемых ветром.
И сразу же потянулась перед глазами бесконечная вереница беженцев;
цепочка эта истончалась, так что люди шли в затылок друг другу, или,
наоборот, безобразно утолщалась, и этот желвак стремительно прокатывался
назад, против хода, создавая полное ощущение, что это не людской поток, а
огромный змей, удав, время от времени проглатывающий добычу целиком. Голова
его лежала где-то у горизонта, охваченного сверкающим белым огнем, над
которым вздымались тучи черного дыма с малиновыми отблесками, а хвост как бы
растворялся в воздухе, накрытом бордовым атласным полотнищем.
Тут его осенило! Ведь это же Покров Богородицы!
Бурцев не был религиозным человеком и впервые тесно столкнулся с обрядами
и атрибутикой Православной Церкви, когда работал по делу убийства оптинских
монахов.
Он имел представление об этом Покрове, однако суть его оставалась в
сознании только как легенда, миф и не трогала души. Тут же неведомо каким
образом он почувствовал, что надо бежать туда, под полотнище, что только там
спасение от огненного и дымного горизонта впереди. И что под Покровом
находится некая Страна Дураков.
Он побежал и закричал беженцам: "Назад! Туда, назад! Идите в Страну
Дураков"! Но цепочка упрямо вытекала из-под Покрова - то ли не слышали, то
ли не понимали, люди были черноволосыми и смуглыми, как арабы, и таращились
на него безумными глазами. Не различить ни мужчин, ни женщин, какие-то
бесполые. "Вы что?! - заорал он и будто бы замахал пистолетом, как комиссар,
чтобы вернуть отступающих бойцов. - Всем назад! Всем в Страну Дураков!.."
Нет, они вроде были русские, и Бурцев услышал глухой ропот: "Не слушайте
его, люди! Это чужой! Он считает нас дураками, хочет заманить в ловушку и
погубить. А мы умные и не пойдем! Отберите у него шапку!" Только сейчас он
заметил, что в руке не пистолет, а чудная шапка из пушистого меха с красным
верхом, словно у генеральской папахи. Он надел ее на голову, побежал прочь и
все-таки не поспел выскочить из потока; люди вмиг охватили его, заключили в
круг, и он оказался на земле... "Бросайте в него камни! - раздался рокочущий
голос. - Отнимите шапку!" Он закрыл голову руками, уткнулся лицом в землю и
ощутил сильные удары по телу - били камнями! - и странно, от каждого он
вздрагивал, но совсем не чуял боли. А толпа все швыряла булыжники, и скоро
на месте, где лежал Бурцев, возникла пирамида округлых камней. Он же
радовался, что все еще жив и что сейчас-то, под этой кучей, его не убьют.
Наконец голоса стихли, он стал выбираться из-под каменной тяжести и увидел,
что кругом пусто, ни души! Ни огня на горизонте, ни Богородичного Покрова...
Тогда он забрался на груду камней и огляделся. Голая и плоская равнина
простиралась во все концы, торчали высоковольтные опоры и телеграфные столбы
без проводов, не в линию - как попало. Бурцев крикнул и не услышал своего
голоса, в горле пересохло, хотелось пить. И тут он увидел, что стоит не на
камнях, а на черепах, раздетый, босой и без шапки.
В этот момент что-то зазвенело, будто электрическая лампочка лопнула.
И от этого звука он проснулся...
Первое, что увидел, - выпавший из руки и разбившийся стакан. Осколки еще
покачивались на полу. Спина, шея и плечи затекли в неудобном положении и при
малейшем движении вызывали боль, невыносимо хотелось пить. На стенах и
потолке по-прежнему светились новогодние огоньки, все было на месте,
кроме... Ксении. Возможно, она вышла в другую комнату, пока он спал, но тут
он заметил на кресле ее бордовое атласное одеяние и сразу вспомнил сон...
Разминая ноги и позвоночник, Бурцев с трудом поднялся, переступил осколки
на полу и недоверчиво потрогал скользкую ткань, прислушался - полная тишина!
Отчетливое чувство, что в доме никого нет. На какой-то момент возникла
надежда, что хозяйка просто ушла спать. Бурцев заглянул в смежную комнату,
на кухню. Для верности подергал ручку двери, запертой на внутренний замок,
сунулся к окну и увидел сквозь стекло двойных рам полотно старинных железных
ставен. Заперли его накрепко, и главное - не понять, ночь сейчас или день,
часы на руке остановились на половине третьего. Он еще раз обошел комнаты,
никаких часов в доме не было, как, впрочем, телевизора и радиоприемника.
Потом он неожиданно для себя успокоился, разыскал на кухне три стеклянные
банки с водой, аккуратно накрытые кусками марли, и, не разбирая, где здесь
живая, а где обычная, напился из первой попавшейся и стал искать, куда бы
завалиться поспать. Ложиться на кровать Ксении в спальне он не решился и
потому устроился на старинном коротком диванчике в зале, накрывшись вместо
одеяла атласным одеянием хозяйки... И будто бы растворился в легкой и тонкой
материи. Она была как атлас - невесомая, приятно-скользкая на ощупь и
переливающаяся всеми цветами радуги от новогодних гирлянд. Да, это была
тончайшая материя! Но теперь не ткань одеяния, а незримое лучистое тепло,
исходящее от нее. И вдруг его осенило, что все это и есть энергия - совсем
еще недавно неприемлемая и неизведанная. Нечто подобное Бурцев испытывал
давным-давно, в раннем детстве, когда забирался к матери на колени и
прижимался к ее груди...
От атласной хламиды источалась энергия, схожая с материнской, но как бы
насквозь пронизанная сполохами иной чувственности - желанного женского тела,
радости прикосновений к нему и жажды обладания. Все это не было похотью или
сексуальной фантазией, скорее напоминало целомудрие первого поцелуя...
Наверное, это излучение и было эфиром - женским началом, как утверждала
Ксения.
На сей раз Бурцев точно помнил, что не засыпал, но время остановилось, и
теперь не только на часах. Он не мог, да и не пытался понять, когда и откуда
явилась к нему Ксения, потому что это не имело никакого значения. Сначала он
ощутил свою руку в ее ладонях и теперь уже не боялся, что она узнает его
мысли и прошлое. Потом из разноцветных бликов соткалось лицо и оказалось
совсем рядом, так что он увидел свое отражение в ее глазах. Будто издалека,
словно крик ночной птицы, долетело чужое слово - она колдунья! - однако
всколыхнуло только радость: да пусть будет она трижды колдуньей и ведьмой,
только пусть излучается эта светлая, целомудренная и возвышающая энергия!
...Пробуждение было стремительным. Бурцев не успел зафиксировать, как
Ксения спала у него на груди, заметил лишь отпечаток ее золотой сережки чуть
ниже ключицы. Она мгновенно вскочила, набросила на себя хламиду, и дальше он
слышал ее сверкающие весельем команды:
- Здравствуй! На воздух! Под небо! К воде!
Все-таки это было утро, правда, без солнца и пока без дождя...
Сергей послушно исполнял ее волю и заражался энергией, так что ведро
ледяной воды, опрокинутое на голову во дворе, показалось бодрящим дуновением
ветра. Потом он растирал ее полотенцем, а она его.
- А есть ли на свете Страна Дураков? - только и спросил он.
Ксения отчего-то встрепенулась, недоуменно замедлила свой стремительный
ритм.
- Что это? Не знаю!.. Но спрошу Валентина Иннокентьевича при очередном
контакте.
- Мне во сне приснилось... Люди бежали... А ты не дашь больше живой воды?
Знаешь, у меня чувство похмелья...
- А ее больше нет. Вот когда принесут еще.
Они быстро расстались. Без всяких слов, договоренностей и условий.
По дороге в прокуратуру Бурцев попробовал вспомнить, восстановить, что же
было этой ночью, однако произошедшее не подчинялось рассудку и хоть
какому-то анализу. Тогда он махнул рукой и пошел спокойно, вдыхая осенний
запашистый воздух полной грудью.
В прокуратуре, чуть ли не на пороге, его окатили еще одним ведром
по-настоящему ледяной воды, так что вмиг произошло отрезвление.
Оказывается, он отсутствовал два дня! И его уже искали по городу! Но не
это было важным: пока Бурцев, утратив чувство времени, пребывал в
неизвестности, странное семейство Кузминых внезапно и бесследно исчезло из
города, причем так, что даже вездесущий агент Мастер оставался в полном
неведении и только разводил руками, считая это личным оскорблением.
Надо было срочно продлить командировку, чтобы разобраться во всех этих
странностях и тонкостях, но тем же утром Бурцев получил сразу два факса В
одном сообщалось, что охотник Эдгар Гофман по прибытии в Голландию покончил
с собой в собственном доме, выстрелив из винтовки под нижнюю челюсть. Тот
самый Эдгар, что был с Николаем на лабазе и чьи окурки собрал и приобщил к
делу местный следователь.
Второй факс содержал предписание Фемиды: не заезжая в Москву, немедленно
отбыть в Новокузнецк где
бунтуют и не хотят спускаться в забой голодные шахтеры.
И напоследок городской прокурор окатил его грязной водой. Прежде чем
сказать, он долго мялся, кхекал и наконец, всячески смягчая выражения,
сообщил что ему известно, где и с кем провел время московский гость, и что
сделал он это легкомысленно, поскольку Ксения хоть и учительница, но имеет
дурную славу и что всякий приезжий в Студеницы новый человек непременно
оказывается в ее постели, а потом долго ходит как больной...
ГЛАВА ПЯТАЯ
РИПЕЙСКИЙ ЗАТВОРНИК (1989)
В поселке Усть-Маега у Ярослава была "зимняя квартира" - фанерное
строение на территории дирекции, где жить можно было только летом. Но все
получалось наоборот: лето проводил он в высоком, самолично срубленном
тереме, удачно вписанном в ландшафт горного озера. Когда-то здесь обитала
старообрядческая община монастырского правила, от домов ее остались лишь ямы
подполов, заросшие крапивой, хорошо удобренная черная земля вокруг да
сложенные из дикого камня фундаменты, однако же база заповедника получила
название Скит. На зиму, когда заканчивались основные работы в заповеднике,
Ярослав перебирался в фанерный домик, где к утру промерзали углы и застывала
вода в ведре.
Летом он выезжал в поселок редко, в основном за продуктами или когда
начальство требовало квартальный отчет. Раньше было трудно выбираться,
особенно в межсезонье, но потом Ярослав стал выезжать чаще, иногда без
важного дела, например опустить в почтовый ящик только что написанное
письмо. Час езды на лодке по протокам, соединяющим цепь озер, затем
девяносто километров на машине казались не расстоянием, если подкрадывалась
и тихо сосала сердце тоска. Появилась еще дорога, окружная, много длиннее -
до моста через Маегу по шоссе, а там по реке, протокам и озерам. Это когда
на границе заповедника, у Летнего озера, Овидий Сергеевич Закомарный купил
бывший санаторий для генералов Дворянское Гнездо и проложил восемь
километров отличной гравийки до асфальта. Еще до войны сюда приезжали
красные командиры пострелять лебедей, но скоро тут сделали заповедник, охоту
запретили, и старая княжеская усадьба превратилась в дом отдыха, куда
военные любили наведываться с семьями в отпуск. До революции усадьба
принадлежала князьям Захарьиным, но никто из этого рода никогда в молодости
не жил здесь; в основном приезжали сюда доживать остатки своих дней, так что
вечными обитателями старинного, начала прошлого века трехэтажного особняка
всегда были пожилые люди - опытные, умудренные и по причине отставки
тоскующие. И от тоски придумывали себе занятия: кто-то строил теплицы и
выращивал ананасы, выводил особые, северные сорта яблок - благо здешние
места отличались славным микроклиматом, кто-то сочинял музыку, занимался
астрономией, просвещением или, напротив, воспитанием крестьян, истребляя
бесшабашность и лень. Словом, стремились продлить себе жизнь, и многим это
удавалось. У одного отставного генерала Захарьина родился сын - известный в
середине прошлого века композитор, у бывшего тайного советника - знаменитый
садовод-агроном; отметились в истории Захарьин-живописец, Захарьин-геолог и
еще архитектор, по проекту которого в Петербурге выстроили здания,
украшающие Невский проспект. Самое удивительное, никто из них не умирал
моложе восьмидесяти лет, и, судя по захоронениям в фамильном склепе,
поблизости от усадьбы возле разрушенной сейчас церкви, трое князей
перевалили за сотню. Как-то Ярослав забрался в склеп - это было, когда
Дворянское Гнездо год стояло бесхозным, - и установил любопытную
закономерность: с каждой сменой поколений княжеского рода в этом доме жизнь
престарелых обитателей увеличивалась в среднем на пять-семь лет. Словно
каждый приезжающий сюда доживать тем самым как бы продлял жизнь своим
потомкам. И по расчетам выходило, не случись революции, Захарьины жили бы
сейчас уже лет по двести. А те из рода, кто оставался на старости лет в
столице, едва доживали до сорока - пятидесяти...
Вообще территория заповедника сильно отличалась по рельефу от окружающей
местности. Это был глубинный разлом земной коры, вытянутый на северо-запад,
и если кругом возвышались невысокие холмы, занятые полями и островами
смешанного леса, то здесь образовался горно-таежный ландшафт, что-то вроде
швейцарского, с сосновыми борами, глубокими и чистейшими озерами,
соединенными наземными и подземными протоками. Еще Захарьин-геолог
утверждал, что разлом этот произошел во времена Палеозоя, и теперь рана
никак не зарастала. Будто бы здесь состыковывались две гигантские гранитные
плиты, недаром старики говорили, что тут бывают слабые землетрясения:
посуда, например, ни с того ни с сего зазвенит в шкафу или скот начинает
волноваться. Словом, этого места боялись во все времена, и поселиться здесь
отважились лишь старообрядцы после никонианского раскола.
Иногда заповедник так и называли - раскольничья земля, вероятно,
подразумевая под этим и раскол земной коры. Тот же князь-геолог обнаружил
наличие множества полезных ископаемых, чуть ли не вся таблица Менделеева
уместилась на относительно небольшом пространстве. Потом, уже при советской
власти, тут работали экспедиции, однако промышленного содержания
полиметаллов так и не нашли.
Зато с глубокой древности лебеди облюбовали себе этот пустынный и
благодатный край, и всю историю Руси отсюда поставляли царскому двору эту
царскую птицу и пух для перин и одеял. А княгиня Ольга, по преданиям,
закрепила за собой эти охотничьи угодья и раз в год приезжала на соколиную
ловлю.
Появление Закомарного резко изменило образ жизни в заповеднике. До него
было так тихо и спокойно в Скиту, что можно месяц прожить и ни одного
человека не увидеть. Разве что собственных егерей, приходивших на базу за
справкой об отработанных на охране и биотехнике часов. Еще реже забредали
сюда жители Усть-Маеги - из-за расстояния. Бывало теперь, залетали матерые
браконьеры, чтобы отстрелять по заказу "новых русских", поклонников
национальной кухни, пару лебедей, но этих "гасили" еще на подъездах:
останавливали на дороге, ставили под стволы карабинов и вытряхивали оружие и
орудия добычи, после чего вызывали милицию. И совсем уж редко лезли в
заповедник любители водного слалома, чтобы весной прокатиться по бурным
протокам, соединяющим цепь озер. Этим резали лодки или байдарки, давали
пинков и отправляли назад, поскольку в весеннюю пору соблюдался полный покой
- лебедицы сидели на гнездах.
Люди Закомарного стали шнырять везде, причем скрытно, так что воочию
никогда не увидишь, а только следы, и то оставленные случайно: оброненная
пустая пачка от сигарет, обертка от жвачки, окурок или пластмассовая
канистра, забытая или спрятанная в кустах. И если таких следов не
находилось, Ярослав все равно чувствовал, что в его отсутствие возле дома
побывали чужие - неуловимый дух оставался в воздухе. Егеря клялись и
божились, что никого не пропускали и никто не проникал на территорию,
однако, подолгу не получая зарплаты, отчего-то часто стали ходить навеселе и
курить дорогие сигареты. Особый интерес пришлые люди проявляли к самому
Скиту, рыская вокруг него и всегда в тот момент, когда Ярослав уходил, к
примеру, на Ледяное озеро - самую дальнюю точку заповедника. Будто следили
за ним!
Самое любопытное, невозможно было понять, с какой целью они бродят по
заповеднику: лебедей не трогали, яиц из гнезд не доставали, не стреляли
горных козлов и кабанов, которые тут расплодились и благоденствовали, и
вообще не пакостили. Свой терем Ярослав никогда не запирал на замок, а по
обычаю приставлял метлу к двери. Никто ни разу не пытался проникнуть в дом -
специальные метки ставил. Потом наконец он заметил, что неуловимые
нарушители из Дворянского Гнезда брали воду из молочной цистерны,
установленной на стальной треноге для поливки огорода.
Ярослав сам устроил напорную башню, соорудив водопровод от ледника,
которой иногда лежал до августа и медленно таял. Раньше вода струилась под
крупными глыбами и не достигала подножия - исчезала в какой-то невидимой
трещине, ручеек в буквальном смысле проваливался сквозь землю. Ярослав от
нужды взялся огородничать, раскопал залежалые старообрядческие земли у
южного склона и засадил картошкой и овощами, но столкнулся с проблемой
полива. Первый год таскал воду ведрами с озера - одна ходка полкилометра, не
наносишься, особенно в жаркое лето, возможно, потому ничего не выросло.
Тогда он и сделал водовод с горы, от отрытого среди камней колодца,
перехватив ток ручейка, прежде чем он нырнет под землю. Вода по желобам и
трубам самотеком попадала в цистерну, где нагревалась на солнце, и потом
хоть в душе купайся, хоть поливай. И тут с землей что-то произошло:
удобренная прежними жителями, но бедная и каменистая, она стала приносить
невиданные урожаи, так что картошку, морковку и свеклу пришлось развозить по
кормушкам для козлов и кабанов или вываливать на снег неподалеку от дома.
Дикие звери на глазах превратились в домашних и с раннего утра атаковали
крыльцо. Траву вокруг терема выбили до земли, и стало грязно, как у скотного
двора.
Не наследить тут было невозможно, как на пограничной полосе, и по следам,
оставленным под башней, он прочитал, что пришедших было трое и набрали они
две какие-то емкости, круглые отпечатки от которых были возле крана. И не
совсем плотно завернули кран - капало. Ходить по воду сюда за добрых
тридцать километров - лодочных моторов никогда не слыхал - полный маразм,
если даже тут очень чистая и вкусная вода.
Вскоре Ярослав вновь заметил свежие следы возле цистерны - приходили
ночью, пока он спал. Значит, осмелели и не выжидали время, когда хозяин
отсутствует. И тогда он сел в засаду, затаившись с карабином в руках на
своем огороде. Около трех ночи, когда уже светало, он не услышал, а сразу
увидел незваных гостей, которые бесшумно поднялись от озера по лестнице с
двумя молочными флягами, постояли, озираясь, после чего осторожно двинулись
к башне. Действовали быстро и привычно: один контролировал обстановку, двое
других набирали во фляги воду, натянув на сосок крана принесенный с собой
шланг, чтобы не слышалось журчания. В сумерках лиц было не разглядеть, но
ребята пришли молодые и здоровые. Ярослав выждал, когда они нальют воду, и
встал за изгородью.
- Стоять и не двигаться! - как в кино сказал он и выстрелил в воздух.
Эти трое схватили фляги и безбоязненно побежали к лестнице, причем не как
воришки, застигнутые врасплох, - не бросили украденного.
- Стой! Стрелять буду! - закричал Ярослав и пальнул у них над головами. А
воры хоть бы вздрогнули, хоть бы пригнулись - через секунду оказались на
лестнице и понеслись вниз по каменным ступеням. Однако где-то на середине не
вписались в поворот и потеряли одну флягу, которая покатилась по каменному
развалу и где-то застряла. Но со второй так и убежали!
Позже, когда рассвело и поднялся утренний туман, Ярослав нашел флягу,
вылил воду и принес к себе на крыльцо - ничего особенного, обычная и уже не
новая, типичного колхозного вида.
После этого четыре дня еще он вставал по ночам, обходил территорию близ
дома, слушал, но водоносы больше не появлялись. И уже совсем было
успокоился, думая, что все-таки напугал странных воров, если бы спустя еще
сутки среди ночи не услышал дробный топот горных козлов, скачущих с горы.
Кто-то чужой появился и спугнул, поскольку животные были почти ручными.
Ярослав выскочил на улицу и сразу же увидел три согнувшиеся под мешками
знакомые фигуры. Они спускались вниз от ледника по северному склону, скакали
по камням не хуже козлов, рискуя свернуть шею. В общем-то веской причины
догонять их не было - что можно украсть на пустой голой горе? - однако
Ярослава повлек инстинкт преследования. Он выстрелил и помчался наперерез
Ночные воры прибавили ходу, сбежали на каменистый уступ и, не задерживаясь,
ринулись вниз по развалу. И тут один все-таки споткнулся, опрокинулся и
исчез среди глыб. Двое других благополучно оторвались от погони - Ярослав
никогда бы не рискнул прыгать по скользким от росы камням - и пропали за
полосой густого ивняка по кромке озера. А он с карабином наизготовку
осторожно спустился к месту, где упал один из беглецов, и отыскал лишь
лопнувший от удара о землю пластиковый мешок, набитый кусками льда. Чужак
незаметно исчез, вероятно, уполз на безопасное расстояние и убежал.
Ярослав вытряхнул лед, принес мешок домой, обследовал его и опять ничего
не обнаружил.
А скоро в Скит явился и хозяин Дворянского Гнезда...
Приехал он на лодке, в сопровождении двух стриженых парней, исполнявших
обязанности телохранителей (не они ли по ночам воровали воду?), и с
кухаркой-служанкой, молодой, послушной и приятной женщиной с корзиной, где
были припасы. Это можно было ра
...Поділитися у соцмережах
