Жанр: Любовные романы
Рука Фатимы
...жесткий беспощадный смех заглушил последние слова
Марко.
Аллах, будь к нам милостив! Это не человеческий смех, так смеется демон!
—
подумал Ахмад. Волосы встали у него дыбом.
А смех Зенге перешел в свирепое урчание, достойное рыка ощерившегося
Цербера.
— Ты осмелился усомниться во мне?! Усомниться в моих методах и моих
талантах? Несчастный! — Голос Зенге громыхал над головой Марко. —
Достаточно одного моего слова, чтобы ты извивался здесь передо мной, словно
ничтожный червяк. Которым ты, впрочем, и являешься.
Теперь Зенге показал свое истинное лицо: темные глаза сверкали, как горящие
угли, он метал громы и молнии. Лицо исказила злобная, демоническая гримаса.
Ахмад невольно отступил на несколько шагов. Если Зенге и впрямь вздумает
претворить свои слова в дело и с помощью безбожной черной магии обратит
Марко в червя, ему совсем не хочется попасть под горячую руку. Он вовсе не
желает разделить участь венецианца.
Зенге угрожающе поднял руку... Тонкие, длинные пальцы скрючились и в бледном
свете луны походили на когти ворона или летучей мыши. Может, так оно и
есть... Что если Зенге с помощью той же черной магии способен менять свой
облик как ему вздумается?
Марко сгорбился, словно пытался сделаться как можно меньше и тем самым
избежать чар разъяренного колдуна. Но ничего не произошло.
— Никогда больше так не делай! — молвил Зенге; голос звучал уже
поспокойнее. — Никогда!
Марко кивнул. Он белее мела, пот катится у него по вискам, однако улыбается,
словно не верит в свое счастье, — ему снова удалось уйти целым и
невредимым.
Ахмад глубоко вздохнул и только теперь осознал, что все это время от
волнения и страха задерживал дыхание. Ощущение такое, что вот сейчас над
ними пронесся страшный ураган... Зенге сделал кувырок, а когда опять обернул
к ним лицо — в мгновение ока снова стал простым монголом, с длинными,
неухоженными усами и черными лохматыми волосами, торчавшими из-под меховой
шапки. И нет никакого ужасного колдуна, никого, кто вызывает страх.
— Привет тебе, Ахмад! Привет тебе, Марко Поло! — проговорил Зенге.
И слова его звучали так, словно ничего не произошло, — он только что
здесь появился и не слышал их разговора. Будто он никогда и не угрожал Марко
превратить его в червя.
— Рад вас видеть. Ну, друзья мои, зачем вы назначили эту встречу?
Ахмад и Марко переглянулись: это что — игра, в которую Зенге вздумалось
поиграть с ними? Или он и впрямь не знает, зачем они здесь? Он не слыхал их
разговора или... Может, Зенге одержим демоном, который время от времени
вылезает наружу из его тела? Ахмада бросало то в жар, то в холод. Если это
так, то Зенге еще опаснее, чем казался только что, гораздо опаснее.
Марко откашлялся.
— Мы встретились, чтобы обсудить, как нам быть дальше. — Он бросил
неуверенный взгляд на Ахмада — казалось, тоже не знал как расценить
поведение Зенге. — Как ты знаешь, мой дядя Маффео все еще жив. Яд,
который ты нам дал, либо слишком слаб, либо не оказал желаемого действия.
Вместо того чтобы лежать в гробу, он копается в моих и Ахмадовых записях и
сует свой нос в дела, которые его не касаются. А именно этому мы и хотели
помешать.
Изменившееся поведение Зенге, казалось, вернуло Марко храбрость и острый
язык. Да и Ахмад больше не чувствовал угрозы, исходящей от монгола.
Напротив, даже удивлялся — с чего это он вдруг испугался Зенге. Ну да,
монгол знает толк в ядах, но в остальном безобиден и столь же необразован,
как все его соплеменники.
— Надеюсь, ты еще не забыл, что собирался быстро устранить нашу
проблему? — В вопросе Ахмада звучала злоба, которой так боялись писари,
слуги и даже партнеры по торговле. — Но этого не случилось. Наоборот,
проблем стало еще больше.
Зенге с удивлением воззрился на Ахмада, словно ему не известно, как все
обстоит на самом деле.
— Еще больше? Но почему?
Он что, в самом деле такой дурак — не понимает, что за яд им подсунул?!
Ахмад от ярости заскрежетал зубами.
— Я объясню тебе, — ответил он.
Схватить бы его за шиворот и вырезать ему кинжалом на лбу знак своего
Братства и знак Фидави... Но он постарался сохранять вежливость. Кто знает,
когда демон исчезнет... А может, Зенге просто их разыгрывает и выставляет
себя дурачком. С такого все станется.
— Маффео все вынюхивает. Да еще Джинким у нас на шее: следит за нами,
ни на минуту не выпускает нас из вида! Щенок хочет расследовать
преступление
. Да еще баба из Страны заходящего солнца. Этой ведьме, с ее
ловкостью, удалось спасти Маффео. Неизвестно, на что она еще способна. А
если своим колдовством она выведет их на наш след, что тогда?!
— А вы, я вижу, сильно разволновались, друзья! — с улыбкой отвечал
Зенге, явно получая удовольствие от всей этой затеи. — Я что-нибудь
придумаю.
— Но тебе надо поторопиться — времени в обрез! — коротко заявил
Ахмад. — Когда-нибудь Маффео с Джинкимом набредут-таки на след и, если
дойдет до Хубилая, нам не поздоровится.
— Я все предусмотрел, — перебил Зенге, прищурившись.
Снова на какой-то миг превратился в демона, к счастью, ненадолго. Но мурашки
все еще бежали по спине у Ахмада.
— Но не забывайте, что Маффео на вашей совести — не на моей. Стоит мне
захотеть и выйти из игры — придется вам самим расхлебывать кашу!
Ахмад и Марко с ужасом переглянулись: Зенге прав. Захочет — повернется и
уйдет, никто не уличит его в пособничестве.
— Да вы не беспокойтесь, — продолжал Зенге, — я человек
верный и всегда держу свое слово — почти всегда. — Снова на лице его
блеснула та жуткая ухмылка, от которой человека даже с самыми крепкими
нервами прошибал холодный пот. — У меня есть готовый план — настолько
замечательный, что разом решит все проблемы. Послушайте, — что я вам
скажу, друзья мои дорогие. Вы будете в восторге.
Зенге положил свои худые руки на плечи Марко и Ахмада и притянул обоих к
себе поближе, словно паук, плетущий кокон вокруг своих жертв, чтобы потом их
уничтожить. Он понизил голос до шепота, но каждое его слово звенело в ушах
Ахмада, и кровь стыла в жилах. Когда Зенге закончил, внутри у Ахмада все
тряслось. Предложение монгола жестокое, коварное, чуть ли не дьявольское, и
в то же время гениальное.
— Потрясающе, Зенге! Так и сделаем! — кивнул Марко.
Венецианец старался произвести впечатление человека холодного и
безжалостного. Но по его высоко поднятым плечам и бледному лицу Ахмад понял:
только притворяется, а сам тоже объят ужасом.
— Ну и когда начнем?
Зенге встряхнулся, — прямо тигр перед прыжком. И Ахмад задался
вопросом, кто же тут окажется жертвой — Маффео и Джинким или они с Марко.
— Полагаю, дело это спешное и не терпит отлагательства? Как насчет
завтра?
— Завтра? — вместе воскликнули Ахмад и Марко. — Но сперва
надо обдумать план, а...
— Об этом не беспокойтесь, — возразил Зенге, похлопав обоих по
плечам, словно добрый дедушка, успокаивающий переволновавшихся внучат. Я уже
обо всем позаботился, все готово. А теперь извините, я дам о себе знать,
когда придет час.
Потрепав их еще раз по плечам, Зенге отступил. Марко с Ахмадом безмолвно
смотрели монголу вслед, наблюдая, как он растворяется в темноте. Еще какое-
то время можно было слышать звук его шагов.
План должен удаться — в этом нет никаких сомнений. И все же Ахмад предпочел
бы иметь еще немного времени в запасе, чтобы подготовиться. А теперь
приходится целиком полагаться на Зенге.
Ахмад всегда инстинктивно чувствовал, когда люди замышляли что-то недоброе.
И это чутье — а оно его никогда не обманывало и не подводило — снова
заставило насторожиться.
Зенге с самого начала точно все рассчитал. Знал, что Маффео не умрет с
первой попытки, — они угодили в расставленные ловушки. И неважно, какие
темные, злобные цели преследует монгол, — Ахмад и Марко навеки увязли в
этом вместе с ним. И это не нравилось Ахмаду, совсем не нравилось.
Лучше бы он никогда не встречался с Зенге и не обращался к нему за помощью!
Теперь-то поздно сожалеть — это ясно. Прошло несколько месяцев, как Ахмад
впервые узнал: венецианец обладает маленьким священным сокровищем. А
пристало его иметь лишь правоверным мусульманам.
Потихоньку сам он старится, становится медлительным и неловким. И опереться
не на кого. Союзников поубивали много лет назад, когда Хюлегю — будь
прокляты его останки! — разбил их союз. Он остался один.
Но он справится — с помощью Аллаха завладеет камнем и отомстит наконец за
такое кощунство. Правда, для этого требуется больше времени, но в конце
концов достигнет своей цели. Но ни за что на свете не следовало связываться
с монголом! А теперь раскаяние запоздало.
В это мгновение что-то прошумело над головами — словно пролетела крупная
темная птица. Ахмад поднял голову к небу, и на мгновение ему показалось:
видит там огромного черного зверя, не птицу, а какое жуткое чудище — мощные
крылья, длинный хвост с шипами... Дракон или демон в своем истинном
обличье?.. Или обман зрения и это все-таки Зенге?..
Дрожь охватила его. Внезапно осознал: готов поверить, что видел Зенге в его
подлинном обличье — могучего колдуна, демона. Здесь, в этой непонятной
стране, все возможно — он еще раз убедился в этом.
Лучи заходящего солнца окрасили небо во все оттенки — от ярко-оранжевого до
карминно-красного и пламенного пурпурного. Словно художник в творческом
порыве щедрой рукой выплеснул на небосклон несколько горшков краски — они
расплылись и вылились в причудливые узоры.
Беатриче не могла налюбоваться игрой сочных цветов. Забыла о холоде, что
пощипывал щеки и пронизывал все тело до костей. Эта завораживающая красота
заставляла задуматься — как только матушка-природа создала такое
совершенство. В подобные мгновения даже неверующий не сомневается в
существовании всемогущего Творца.
— Это так... — начала Беатриче и смолкла, не находя слов, чтобы
выразить свои чувства.
— Божественно, — подсказал Джинким.
— Да, именно божественно.
Они снова замолчали. Сидя на лошадях близко друг к другу, почти касаясь
коленями, безмолвно наблюдали, как солнце медленно уходит за горизонт.
Молчание им не тягостно — оно сближает их, словно заменяя физическое
соприкосновение.
— Надо возвращаться, — опомнился Джинким, когда солнце скрылось за
горизонтом, оставив в небе лишь красочные следы. — Если поспешим,
успеем засветло добраться до Тайту.
— Жаль. А я могла бы провести здесь всю ночь.
Джинким улыбнулся:
— А завтра тебя нашли бы окоченевшей. Идем! Ночь обещает быть холодной.
Беатриче бросила на него быстрый взгляд. Свет сумерек освещал его смуглое
лицо, словно отлитое из чугуна; глаза сверкали, как изумруды. Трудно
поверить, что этот нежный голос принадлежит человеку, своей суровостью
наводящему страх на окружающих. Неужели это красивое, открытое лицо с
приветливой улыбкой бывает свирепым и мрачным?
Вспомнила, каким было это лицо, когда она увидела Джинкима впервые. В самом
кошмарном сне не приснилось бы, что однажды почувствует влечение к этому
человеку. Тогда, в тот день...
Собственно, она рассуждает так, будто провела здесь, во дворце Хубилая,
много лет. А ведь с того дня прошло не больше восьми, максимум десяти
недель. Слишком короткий срок, чтобы внести в жизнь радикальные перемены.
Однако перемены все-таки произошли, и большие.
— Ты прав! — Она вздохнула.
Нет желания думать ни о чем: ни о камне Фатимы, ни о времени, ни о своем
доме... по крайней мере сейчас. Расставаться с иллюзией, что Тайту — ее
родной город и на этот раз ей не придется его покидать.
— Нас уже наверняка ждут, Джинким.
Они развернули лошадей и плечом к плечу в молчании поскакали назад.
Поразительно, как мало надо слов, чтобы понять друг друга. Оставив лошадей в
конюшне, он проводил ее прямо до дверей покоев.
— До завтра? — спросила она.
— До завтра, — улыбнулся он.
Закрыв за собой дверь, она прижалась к ней, счастливая. Разве важно, что они
не признались в своих чувствах, что Джинким ни разу не поцеловал ее? Все
равно оба знают, что принадлежат друг другу.
Беатриче неожиданно проснулась и уселась в постели. Темно, стоит глубокая
ночь... Ей послышался какой-то шорох, он-то и разбудил ее... Раздался
сильный стук, будто кто-то ломился в дверь.
— Беатриче! Беатриче! Просыпайся! Быстрее!
Голос Толуя... Она мгновенно сбросила с себя одеяло, выскочила из постели и
босиком стремглав кинулась к двери.
Еще до того, как Толуй открыл рот, она поняла: случилось что-то ужасное.
— Быстрее, Беатриче! Идем сейчас же!
Толуй вне себя: густые черные волосы стоят дыбом, одежда помята, рубашка
расстегнута, а поверх нее вместо жилетки накинут длинный плащ. Случившееся
так его взбудоражило, что он даже не успел как следует одеться.
— Что такое, Толуй?! Что-нибудь с ханом? Он заболел?
Толуй покачал головой, слезы ручьем катились по его побледневщему лицу.
— Нет, это Джинким...
Беатриче стала белее полотна, ноги подкосились — вот-вот на нее обрушатся
стены и потолок...
— Что... что ты сказал? — переспросила она.
Все монгольские имена чем-то похожи друг на друга. Хотя Беатриче на
удивление быстро выучила этот язык, многие тонкости и диалекты оставались ей
непонятны. Быть может, Толуй говорит не о Джинкиме — ее Джинкиме, — а
называет другое имя? Да-да, конечно же, она ослышалась!
— Мой дядя! Джинким, брат моего отца! Погасла последняя
надежда... — Юноша причитает, всхлипывает, плечи трясутся. — Мне
кажется... боюсь... Беатриче, наставница, помоги же! Боюсь, он умирает!..
Она открыла глаза, в голове все закружилось... Этого не может быть! Боже
милостивый, не допусти, чтобы это случилось! Нет, ей только померещилось,
это злая шутка... А если нет и он так серьезно болен, что действительно
умирает?
Ты врач — должна действовать, а не тратить время на истерики и причитания!
Сделав глубокий вдох, она пыталась немного успокоиться. Сейчас, как никогда,
нужна ясная голова.
— Вот что, Толуй... я быстро накину плащ — и веди меня к Джинкиму. Мы
попробуем ему помочь!
Она метнулась обратно в комнату, схватила со стула плащ... В нем она вместе
с Джинкимом была там, в степи, сидела на лошади, они смотрели на заход
солнца. Прошло всего несколько часов... он чувствовал себя нормально... У
нее так тряслись руки, что не получалось даже завязать пояс. После двух
попыток решила не тратить время зря, а просто запахнула плащ. Толуй, похоже,
не в лучшем состоянии.
К дому Джинкима они мчались. Ребенок у нее в животе неистово толкался,
протестуя против такого поведения матери.
У Беатриче кололо в боку, во рту пересохло, но она не обращала на это
никакого внимания. Лишь молилась, чтобы Толуй оказался не прав — Джинким
жив! Она еще сумеет ему помочь, существует какое-то средство, дающее шанс
спасти его...
Господи, не дай мне опоздать
, — молила Беатриче, еще прибавляя шаг,
хотя ужасно запыхалась. Толуй не поспевал за ней.
— Джинким ранен?
— О нет... нет...
— Так что же все-таки случилось?
Они перебегали площадь. Стояла глубокая ночь, вокруг ни души. Только звезды
сверкают на ясном черном небе, невинно и безучастно. Словно ничего не
случилось, словно в этот момент Джинким не мучается в предсмертных
судорогах, борясь за жизнь.
— Не знаю, — отвечал Толуй, тоже тяжело дыша: он второй раз
проделывал этот путь. — Вечером, когда он вернулся домой, я видел его,
говорил с ним. Мне казалось, чувствовал он себя хорошо, был в полном
здравии. А сразу после полуночи меня позвал слуга. Джинкима скрутило,
начались резкие боли в животе. Его рвало и продолжает рвать до сих пор.
Инфекция, — думала она, — или снова яд? Но почему Джинким?
Наверное, из-за того, что хотел выяснить, кто и по какой причине отравил
Маффео. Видимо, он слишком близко подошел к истине. Но сейчас не время
ломать голову. Не исключено, что это просто инфекция. Зачем сразу
предполагать худшее? Хотя чаще всего именно так и бывает... Когда давно
работаешь врачом, знаешь, как происходят такие вещи
.
— Ты предупредил Ли Мубая или другого врача? — спросила Беатриче,
когда они наконец добрались до дома Джинкима.
— Нет, никому ничего не говорил.
— Но почему?
— Думал, что важнее сообщить тебе...
— А ты не думал, что я здесь не у себя дома и поэтому есть болезни,
которые мне неизвестны, и что я не знаю, как их лечить?! Какая глупость!
Ох, она несправедлива к Толую! Ведь он в таком же отчаянии, как она. Юноша
хотел сделать как лучше. Однако в ней кипел страх — жуткий, непреодолимый...
Толуй открыл дверь, и они вошли в покои Джинкима. Кругом толпились слуги —
лица у них испуганные, застывшие, как у загнанных в угол кроликов. Беатриче
заметила: Толуй сразу исправил свою ошибку: послал одного из слуг за Ли
Мубаем. Тот мгновенно сорвался с места, будто его выпустили из клетки на
свободу.
Беатриче в первый раз оказалась в доме Джинкима. Совсем иначе ей
представлялось, как она впервые появляется здесь: в красивом наряде,
благоухающая, чинно ступая, идет ему навстречу... Сейчас ее глазам предстала
совсем иная картина.
Комната выглядела как поле битвы после сражения. Устланная шкурами низкая
кровать с накиданными на нее подушками пуста. На ней валяются скомканные
одеяла и простыни, испачканные, как в полевом лазарете времен Первой мировой
войны. Мебель перевернута, ковры сбиты в кучу. Весь этот беспорядок
усугубляется резким, отвратительным запахом рвоты и испражнений.
По полу ползает слуга — пытается как-то все убрать. Джинким, скорчившись в
позе эмбриона, лежит в дальнем углу совершенно раздетый. По-видимому, с него
сняли всю одежду потому, что он испачкал не только пол, но и всего себя...
Беатриче бросилась к нему, присела на корточки, с трудом нащупала пульс: еле
бьется. Если это инфекция, то отнюдь не банальная, а очень опасная для
жизни.
Джинким открыл глаза... Узнав ее, попробовал улыбнуться, но усилие это сразу
угасло.
— Не смотри на меня, Беатриче... Мне стыдно, что я перед тобой... в
таком виде... — Прикрыл лицо рукой. — Какой... болван привел тебя
сюда?!
— Толуй.
— Выкарабкаюсь, обязательно накажу его... Так ему и передай...
— Джинким, я врач. И Толуй вызвал меня только поэтому. Он очень
испугался за тебя.
Рука Джинкима снова бессильно опустилась.
— И все-таки ты не должна... смотреть на меня... Я в таком
омерзительном виде...
— Все это совершенно неважно.
Она пыталась скрыть ужас. Его лицо, такое живое и молодое всего несколько
часов назад, посерело и осунулось, глаза глубоко провалились. За короткий
срок из здорового, сильного мужчины он превратился в дряхлого, немощного
старика.
Джинким вдруг схватил ее ледяными руками. Она невольно вздрогнула от их
прикосновения.
— У меня осталось мало времени... — прошептал он еле
слышно, — поэтому...
— Ерунда! — перебила его Беатриче, желая ободрить его, но ей не
удалось скрыть дрожь в голосе. — Ты обязательно поправишься!
Джинким помотал головой.
— Нет... о нет... Сейчас-то... лиса пришла за мной... Я чувствую...
знаю. И вот...
Умолк, закрыл глаза, видимо, чтобы собраться с силами. А когда снова открыл,
они светились теплом и добротой.
— Хочу сказать тебе, Беатриче... пока не поздно и есть какие-то силы...
Прости меня... Сначала... принял тебя за ведьму, за врага. Твоя красота и
ум... казались мне подозрительными. Только потом понял... ты послана богами
мне в подарок. Слишком поздно понял... Но благодарен... за каждый
проведенный с тобою миг...
— Не говори так, Джинким! — Она убрала мокрую прядь волос с его
лба. — Еще не поздно... у нас еще много времени друг для друга...
В глубине души Беатриче чувствовала, однако, Джинким прав. Он обречен — она
видит на его лице печать смерти. Крепко сжав губы, повторяла себе:
Не
плачь, не смей! Держи себя в руках! А вдруг удастся его спасти?
— Сейчас ничего не говори... дай знак — чего ты хочешь. Тебе нельзя
утомляться. У тебя что-нибудь болит?
Джинким кивнул, и ему все-таки удалось улыбнуться — очень слабо.
— Ты настоящий воин, Беатриче... Такие, как ты, не покидают поле битвы,
когда все трусы разбежались... Ах, если б мы вместе... плечом к плечу... вот
это сила... Я возвращаюсь... в Шангду...
— Прошу тебя, Джинким, не говори так.
Она еле сдерживала слезы, наворачивающиеся на глаза. Нельзя плакать у
постели больного, особенно если его любишь.
— Где у тебя болит?
Джинким не успел ответить — лицо его исказилось от боли, он скорчился, и его
вырвало прямо ей на колени. Одновременно брызнула водянистая жидкость из
кишечника.
— Прости меня!.. — прошептал он, когда приступ кончился.
По щекам его лились слезы. От стыда он снова закрыл лицо руками, но его так
трясло, что руки не слушались.
— Какой позор для воина!
— Никакого позора. — Беатриче вытерла пот у него со лба. — Я
здесь, чтобы помочь тебе.
— Обещай не вспоминать... что видела меня таким...
— Джинким, я...
Он с трудом поднял голову и произнес что-то невнятное; наконец еле
выговорил:
— Пожалуйста.
У Беатриче защемило сердце; глаза щипало — вот-вот потекут слезы...
— Да... обещаю.
Джинким закрыл глаза и, обессилев, рухнул на пол. Губы шевелились, он что-то
бормотал, но слов уже нельзя разобрать... Наверное, они обращены к богам...
Сильная рвота, водянистый понос... Какой может быть диагноз? В голове у нее
пронеслись десятки вариантов.
Холера? Да, возможно. Потом вспомнила, что эта смертельно опасная болезнь
известна лишь с девятнадцатого века. К распространению ее привела мутация
безобидной до того бактерии. Стало быть, холера исключается.
Другая форма гастроэнтерита, вызываемого бактерией? Но какой — паразитарной
бактерией, которая ей неизвестна?
Или все-таки отравление?.. Ах, куда же запропастился Ли Мубай?! Сейчас надо
во что бы то ни стало остановить катастрофическое обезвоживание организма и
предотвратить кому! Судя по пульсу, Джинким очень близок к ней.
— Эй, кто-нибудь, — крикнула она слугам. — Быстро принесите
воды! Соленой воды, в которой варился рис! Да побольше, желательно целый
котел.
Слуга смотрел на нее, выпучив глаза.
— Но, госпожа... сейчас ночь. Откуда мне достать...
— Ах, боже мой! Нет отвара — сварите рис заново! Неужто в Китае не
найдется риса, соли и воды?! Еще нужен большой котел...
— Конечно, госпожа... я сейчас...
— Так чего же ты ждешь?! Живее! Торопись!
Слуга подпрыгнул, как испуганная мышь, и выскочил из комнаты, будто за ним
гнался черт.
— Что... что с дядей? — робко проговорил Толуй.
Беатриче вздохнула — пыталась сконцентрироваться.
— Пока не знаю, — честно призналась она и стала вытирать одной из
разбросанных повсюду тряпок свое платье. Вот почему врачи скорой помощи
пользуются пластиковыми фартуками, которые потом выбрасывают в мусор. —
Сначала надо дать ему как можно больше жидкости. Жидкости и соли.
— Поэтому ты послала за соленой водой и рисом?
Кивнув, она подумала:
Конечно, лучше влить электролит и глюкозу — это
намного эффективнее
. Но она не представляла, как при такой сильной рвоте он
сможет проглотить рисовый отвар.
— Толуй, пошли слугу — надо достать кусок древесного угля!
Осторожно повернула Джинкима на спину — необходимо прощупать его живот.
Конечно, могла бы приказать слуге это сделать, но ее терпение на пределе.
— Угля? — удивленно переспросил Толуй. — Зачем угля?
Любопытство и любознательность — хорошие качества, но всему свое время. Она
еле сдержалась.
— Толуй, если можешь, не зад
...Закладка в соц.сетях
