Жанр: Любовные романы

Рука Фатимы

сторінка №21

жесткий беспощадный смех заглушил последние слова
Марко.
Аллах, будь к нам милостив! Это не человеческий смех, так смеется демон! —
подумал Ахмад. Волосы встали у него дыбом.
А смех Зенге перешел в свирепое урчание, достойное рыка ощерившегося
Цербера.
— Ты осмелился усомниться во мне?! Усомниться в моих методах и моих
талантах? Несчастный! — Голос Зенге громыхал над головой Марко. —
Достаточно одного моего слова, чтобы ты извивался здесь передо мной, словно
ничтожный червяк. Которым ты, впрочем, и являешься.
Теперь Зенге показал свое истинное лицо: темные глаза сверкали, как горящие
угли, он метал громы и молнии. Лицо исказила злобная, демоническая гримаса.
Ахмад невольно отступил на несколько шагов. Если Зенге и впрямь вздумает
претворить свои слова в дело и с помощью безбожной черной магии обратит
Марко в червя, ему совсем не хочется попасть под горячую руку. Он вовсе не
желает разделить участь венецианца.
Зенге угрожающе поднял руку... Тонкие, длинные пальцы скрючились и в бледном
свете луны походили на когти ворона или летучей мыши. Может, так оно и
есть... Что если Зенге с помощью той же черной магии способен менять свой
облик как ему вздумается?
Марко сгорбился, словно пытался сделаться как можно меньше и тем самым
избежать чар разъяренного колдуна. Но ничего не произошло.
— Никогда больше так не делай! — молвил Зенге; голос звучал уже
поспокойнее. — Никогда!
Марко кивнул. Он белее мела, пот катится у него по вискам, однако улыбается,
словно не верит в свое счастье, — ему снова удалось уйти целым и
невредимым.
Ахмад глубоко вздохнул и только теперь осознал, что все это время от
волнения и страха задерживал дыхание. Ощущение такое, что вот сейчас над
ними пронесся страшный ураган... Зенге сделал кувырок, а когда опять обернул
к ним лицо — в мгновение ока снова стал простым монголом, с длинными,
неухоженными усами и черными лохматыми волосами, торчавшими из-под меховой
шапки. И нет никакого ужасного колдуна, никого, кто вызывает страх.
— Привет тебе, Ахмад! Привет тебе, Марко Поло! — проговорил Зенге.
И слова его звучали так, словно ничего не произошло, — он только что
здесь появился и не слышал их разговора. Будто он никогда и не угрожал Марко
превратить его в червя.
— Рад вас видеть. Ну, друзья мои, зачем вы назначили эту встречу?
Ахмад и Марко переглянулись: это что — игра, в которую Зенге вздумалось
поиграть с ними? Или он и впрямь не знает, зачем они здесь? Он не слыхал их
разговора или... Может, Зенге одержим демоном, который время от времени
вылезает наружу из его тела? Ахмада бросало то в жар, то в холод. Если это
так, то Зенге еще опаснее, чем казался только что, гораздо опаснее.
Марко откашлялся.
— Мы встретились, чтобы обсудить, как нам быть дальше. — Он бросил
неуверенный взгляд на Ахмада — казалось, тоже не знал как расценить
поведение Зенге. — Как ты знаешь, мой дядя Маффео все еще жив. Яд,
который ты нам дал, либо слишком слаб, либо не оказал желаемого действия.
Вместо того чтобы лежать в гробу, он копается в моих и Ахмадовых записях и
сует свой нос в дела, которые его не касаются. А именно этому мы и хотели
помешать.
Изменившееся поведение Зенге, казалось, вернуло Марко храбрость и острый
язык. Да и Ахмад больше не чувствовал угрозы, исходящей от монгола.
Напротив, даже удивлялся — с чего это он вдруг испугался Зенге. Ну да,
монгол знает толк в ядах, но в остальном безобиден и столь же необразован,
как все его соплеменники.
— Надеюсь, ты еще не забыл, что собирался быстро устранить нашу
проблему? — В вопросе Ахмада звучала злоба, которой так боялись писари,
слуги и даже партнеры по торговле. — Но этого не случилось. Наоборот,
проблем стало еще больше.
Зенге с удивлением воззрился на Ахмада, словно ему не известно, как все
обстоит на самом деле.
— Еще больше? Но почему?
Он что, в самом деле такой дурак — не понимает, что за яд им подсунул?!
Ахмад от ярости заскрежетал зубами.
— Я объясню тебе, — ответил он.
Схватить бы его за шиворот и вырезать ему кинжалом на лбу знак своего
Братства и знак Фидави... Но он постарался сохранять вежливость. Кто знает,
когда демон исчезнет... А может, Зенге просто их разыгрывает и выставляет
себя дурачком. С такого все станется.
— Маффео все вынюхивает. Да еще Джинким у нас на шее: следит за нами,
ни на минуту не выпускает нас из вида! Щенок хочет расследовать
преступление. Да еще баба из Страны заходящего солнца. Этой ведьме, с ее
ловкостью, удалось спасти Маффео. Неизвестно, на что она еще способна. А
если своим колдовством она выведет их на наш след, что тогда?!

— А вы, я вижу, сильно разволновались, друзья! — с улыбкой отвечал
Зенге, явно получая удовольствие от всей этой затеи. — Я что-нибудь
придумаю.
— Но тебе надо поторопиться — времени в обрез! — коротко заявил
Ахмад. — Когда-нибудь Маффео с Джинкимом набредут-таки на след и, если
дойдет до Хубилая, нам не поздоровится.
— Я все предусмотрел, — перебил Зенге, прищурившись.
Снова на какой-то миг превратился в демона, к счастью, ненадолго. Но мурашки
все еще бежали по спине у Ахмада.
— Но не забывайте, что Маффео на вашей совести — не на моей. Стоит мне
захотеть и выйти из игры — придется вам самим расхлебывать кашу!
Ахмад и Марко с ужасом переглянулись: Зенге прав. Захочет — повернется и
уйдет, никто не уличит его в пособничестве.
— Да вы не беспокойтесь, — продолжал Зенге, — я человек
верный и всегда держу свое слово — почти всегда. — Снова на лице его
блеснула та жуткая ухмылка, от которой человека даже с самыми крепкими
нервами прошибал холодный пот. — У меня есть готовый план — настолько
замечательный, что разом решит все проблемы. Послушайте, — что я вам
скажу, друзья мои дорогие. Вы будете в восторге.
Зенге положил свои худые руки на плечи Марко и Ахмада и притянул обоих к
себе поближе, словно паук, плетущий кокон вокруг своих жертв, чтобы потом их
уничтожить. Он понизил голос до шепота, но каждое его слово звенело в ушах
Ахмада, и кровь стыла в жилах. Когда Зенге закончил, внутри у Ахмада все
тряслось. Предложение монгола жестокое, коварное, чуть ли не дьявольское, и
в то же время гениальное.
— Потрясающе, Зенге! Так и сделаем! — кивнул Марко.
Венецианец старался произвести впечатление человека холодного и
безжалостного. Но по его высоко поднятым плечам и бледному лицу Ахмад понял:
только притворяется, а сам тоже объят ужасом.
— Ну и когда начнем?
Зенге встряхнулся, — прямо тигр перед прыжком. И Ахмад задался
вопросом, кто же тут окажется жертвой — Маффео и Джинким или они с Марко.
— Полагаю, дело это спешное и не терпит отлагательства? Как насчет
завтра?
— Завтра? — вместе воскликнули Ахмад и Марко. — Но сперва
надо обдумать план, а...
— Об этом не беспокойтесь, — возразил Зенге, похлопав обоих по
плечам, словно добрый дедушка, успокаивающий переволновавшихся внучат. Я уже
обо всем позаботился, все готово. А теперь извините, я дам о себе знать,
когда придет час.
Потрепав их еще раз по плечам, Зенге отступил. Марко с Ахмадом безмолвно
смотрели монголу вслед, наблюдая, как он растворяется в темноте. Еще какое-
то время можно было слышать звук его шагов.
План должен удаться — в этом нет никаких сомнений. И все же Ахмад предпочел
бы иметь еще немного времени в запасе, чтобы подготовиться. А теперь
приходится целиком полагаться на Зенге.
Ахмад всегда инстинктивно чувствовал, когда люди замышляли что-то недоброе.
И это чутье — а оно его никогда не обманывало и не подводило — снова
заставило насторожиться.
Зенге с самого начала точно все рассчитал. Знал, что Маффео не умрет с
первой попытки, — они угодили в расставленные ловушки. И неважно, какие
темные, злобные цели преследует монгол, — Ахмад и Марко навеки увязли в
этом вместе с ним. И это не нравилось Ахмаду, совсем не нравилось.
Лучше бы он никогда не встречался с Зенге и не обращался к нему за помощью!
Теперь-то поздно сожалеть — это ясно. Прошло несколько месяцев, как Ахмад
впервые узнал: венецианец обладает маленьким священным сокровищем. А
пристало его иметь лишь правоверным мусульманам.
Потихоньку сам он старится, становится медлительным и неловким. И опереться
не на кого. Союзников поубивали много лет назад, когда Хюлегю — будь
прокляты его останки! — разбил их союз. Он остался один.
Но он справится — с помощью Аллаха завладеет камнем и отомстит наконец за
такое кощунство. Правда, для этого требуется больше времени, но в конце
концов достигнет своей цели. Но ни за что на свете не следовало связываться
с монголом! А теперь раскаяние запоздало.
В это мгновение что-то прошумело над головами — словно пролетела крупная
темная птица. Ахмад поднял голову к небу, и на мгновение ему показалось:
видит там огромного черного зверя, не птицу, а какое жуткое чудище — мощные
крылья, длинный хвост с шипами... Дракон или демон в своем истинном
обличье?.. Или обман зрения и это все-таки Зенге?..
Дрожь охватила его. Внезапно осознал: готов поверить, что видел Зенге в его
подлинном обличье — могучего колдуна, демона. Здесь, в этой непонятной
стране, все возможно — он еще раз убедился в этом.
Лучи заходящего солнца окрасили небо во все оттенки — от ярко-оранжевого до
карминно-красного и пламенного пурпурного. Словно художник в творческом
порыве щедрой рукой выплеснул на небосклон несколько горшков краски — они
расплылись и вылились в причудливые узоры.

Беатриче не могла налюбоваться игрой сочных цветов. Забыла о холоде, что
пощипывал щеки и пронизывал все тело до костей. Эта завораживающая красота
заставляла задуматься — как только матушка-природа создала такое
совершенство. В подобные мгновения даже неверующий не сомневается в
существовании всемогущего Творца.
— Это так... — начала Беатриче и смолкла, не находя слов, чтобы
выразить свои чувства.
— Божественно, — подсказал Джинким.
— Да, именно божественно.
Они снова замолчали. Сидя на лошадях близко друг к другу, почти касаясь
коленями, безмолвно наблюдали, как солнце медленно уходит за горизонт.
Молчание им не тягостно — оно сближает их, словно заменяя физическое
соприкосновение.
— Надо возвращаться, — опомнился Джинким, когда солнце скрылось за
горизонтом, оставив в небе лишь красочные следы. — Если поспешим,
успеем засветло добраться до Тайту.
— Жаль. А я могла бы провести здесь всю ночь.
Джинким улыбнулся:
— А завтра тебя нашли бы окоченевшей. Идем! Ночь обещает быть холодной.
Беатриче бросила на него быстрый взгляд. Свет сумерек освещал его смуглое
лицо, словно отлитое из чугуна; глаза сверкали, как изумруды. Трудно
поверить, что этот нежный голос принадлежит человеку, своей суровостью
наводящему страх на окружающих. Неужели это красивое, открытое лицо с
приветливой улыбкой бывает свирепым и мрачным?
Вспомнила, каким было это лицо, когда она увидела Джинкима впервые. В самом
кошмарном сне не приснилось бы, что однажды почувствует влечение к этому
человеку. Тогда, в тот день...
Собственно, она рассуждает так, будто провела здесь, во дворце Хубилая,
много лет. А ведь с того дня прошло не больше восьми, максимум десяти
недель. Слишком короткий срок, чтобы внести в жизнь радикальные перемены.
Однако перемены все-таки произошли, и большие.
— Ты прав! — Она вздохнула.
Нет желания думать ни о чем: ни о камне Фатимы, ни о времени, ни о своем
доме... по крайней мере сейчас. Расставаться с иллюзией, что Тайту — ее
родной город и на этот раз ей не придется его покидать.
— Нас уже наверняка ждут, Джинким.
Они развернули лошадей и плечом к плечу в молчании поскакали назад.
Поразительно, как мало надо слов, чтобы понять друг друга. Оставив лошадей в
конюшне, он проводил ее прямо до дверей покоев.
— До завтра? — спросила она.
— До завтра, — улыбнулся он.
Закрыв за собой дверь, она прижалась к ней, счастливая. Разве важно, что они
не признались в своих чувствах, что Джинким ни разу не поцеловал ее? Все
равно оба знают, что принадлежат друг другу.
Беатриче неожиданно проснулась и уселась в постели. Темно, стоит глубокая
ночь... Ей послышался какой-то шорох, он-то и разбудил ее... Раздался
сильный стук, будто кто-то ломился в дверь.
— Беатриче! Беатриче! Просыпайся! Быстрее!
Голос Толуя... Она мгновенно сбросила с себя одеяло, выскочила из постели и
босиком стремглав кинулась к двери.
Еще до того, как Толуй открыл рот, она поняла: случилось что-то ужасное.
— Быстрее, Беатриче! Идем сейчас же!
Толуй вне себя: густые черные волосы стоят дыбом, одежда помята, рубашка
расстегнута, а поверх нее вместо жилетки накинут длинный плащ. Случившееся
так его взбудоражило, что он даже не успел как следует одеться.
— Что такое, Толуй?! Что-нибудь с ханом? Он заболел?
Толуй покачал головой, слезы ручьем катились по его побледневщему лицу.
— Нет, это Джинким...
Беатриче стала белее полотна, ноги подкосились — вот-вот на нее обрушатся
стены и потолок...
— Что... что ты сказал? — переспросила она.
Все монгольские имена чем-то похожи друг на друга. Хотя Беатриче на
удивление быстро выучила этот язык, многие тонкости и диалекты оставались ей
непонятны. Быть может, Толуй говорит не о Джинкиме — ее Джинкиме, — а
называет другое имя? Да-да, конечно же, она ослышалась!
— Мой дядя! Джинким, брат моего отца! Погасла последняя
надежда... — Юноша причитает, всхлипывает, плечи трясутся. — Мне
кажется... боюсь... Беатриче, наставница, помоги же! Боюсь, он умирает!..
Она открыла глаза, в голове все закружилось... Этого не может быть! Боже
милостивый, не допусти, чтобы это случилось! Нет, ей только померещилось,
это злая шутка... А если нет и он так серьезно болен, что действительно
умирает?
Ты врач — должна действовать, а не тратить время на истерики и причитания!
Сделав глубокий вдох, она пыталась немного успокоиться. Сейчас, как никогда,
нужна ясная голова.

— Вот что, Толуй... я быстро накину плащ — и веди меня к Джинкиму. Мы
попробуем ему помочь!
Она метнулась обратно в комнату, схватила со стула плащ... В нем она вместе
с Джинкимом была там, в степи, сидела на лошади, они смотрели на заход
солнца. Прошло всего несколько часов... он чувствовал себя нормально... У
нее так тряслись руки, что не получалось даже завязать пояс. После двух
попыток решила не тратить время зря, а просто запахнула плащ. Толуй, похоже,
не в лучшем состоянии.
К дому Джинкима они мчались. Ребенок у нее в животе неистово толкался,
протестуя против такого поведения матери.
У Беатриче кололо в боку, во рту пересохло, но она не обращала на это
никакого внимания. Лишь молилась, чтобы Толуй оказался не прав — Джинким
жив! Она еще сумеет ему помочь, существует какое-то средство, дающее шанс
спасти его...
Господи, не дай мне опоздать, — молила Беатриче, еще прибавляя шаг,
хотя ужасно запыхалась. Толуй не поспевал за ней.
— Джинким ранен?
— О нет... нет...
— Так что же все-таки случилось?
Они перебегали площадь. Стояла глубокая ночь, вокруг ни души. Только звезды
сверкают на ясном черном небе, невинно и безучастно. Словно ничего не
случилось, словно в этот момент Джинким не мучается в предсмертных
судорогах, борясь за жизнь.
— Не знаю, — отвечал Толуй, тоже тяжело дыша: он второй раз
проделывал этот путь. — Вечером, когда он вернулся домой, я видел его,
говорил с ним. Мне казалось, чувствовал он себя хорошо, был в полном
здравии. А сразу после полуночи меня позвал слуга. Джинкима скрутило,
начались резкие боли в животе. Его рвало и продолжает рвать до сих пор.
Инфекция, — думала она, — или снова яд? Но почему Джинким?
Наверное, из-за того, что хотел выяснить, кто и по какой причине отравил
Маффео. Видимо, он слишком близко подошел к истине. Но сейчас не время
ломать голову. Не исключено, что это просто инфекция. Зачем сразу
предполагать худшее? Хотя чаще всего именно так и бывает... Когда давно
работаешь врачом, знаешь, как происходят такие вещи
.
— Ты предупредил Ли Мубая или другого врача? — спросила Беатриче,
когда они наконец добрались до дома Джинкима.
— Нет, никому ничего не говорил.
— Но почему?
— Думал, что важнее сообщить тебе...
— А ты не думал, что я здесь не у себя дома и поэтому есть болезни,
которые мне неизвестны, и что я не знаю, как их лечить?! Какая глупость!
Ох, она несправедлива к Толую! Ведь он в таком же отчаянии, как она. Юноша
хотел сделать как лучше. Однако в ней кипел страх — жуткий, непреодолимый...
Толуй открыл дверь, и они вошли в покои Джинкима. Кругом толпились слуги —
лица у них испуганные, застывшие, как у загнанных в угол кроликов. Беатриче
заметила: Толуй сразу исправил свою ошибку: послал одного из слуг за Ли
Мубаем. Тот мгновенно сорвался с места, будто его выпустили из клетки на
свободу.
Беатриче в первый раз оказалась в доме Джинкима. Совсем иначе ей
представлялось, как она впервые появляется здесь: в красивом наряде,
благоухающая, чинно ступая, идет ему навстречу... Сейчас ее глазам предстала
совсем иная картина.
Комната выглядела как поле битвы после сражения. Устланная шкурами низкая
кровать с накиданными на нее подушками пуста. На ней валяются скомканные
одеяла и простыни, испачканные, как в полевом лазарете времен Первой мировой
войны. Мебель перевернута, ковры сбиты в кучу. Весь этот беспорядок
усугубляется резким, отвратительным запахом рвоты и испражнений.
По полу ползает слуга — пытается как-то все убрать. Джинким, скорчившись в
позе эмбриона, лежит в дальнем углу совершенно раздетый. По-видимому, с него
сняли всю одежду потому, что он испачкал не только пол, но и всего себя...
Беатриче бросилась к нему, присела на корточки, с трудом нащупала пульс: еле
бьется. Если это инфекция, то отнюдь не банальная, а очень опасная для
жизни.
Джинким открыл глаза... Узнав ее, попробовал улыбнуться, но усилие это сразу
угасло.
— Не смотри на меня, Беатриче... Мне стыдно, что я перед тобой... в
таком виде... — Прикрыл лицо рукой. — Какой... болван привел тебя
сюда?!
— Толуй.
— Выкарабкаюсь, обязательно накажу его... Так ему и передай...
— Джинким, я врач. И Толуй вызвал меня только поэтому. Он очень
испугался за тебя.
Рука Джинкима снова бессильно опустилась.
— И все-таки ты не должна... смотреть на меня... Я в таком
омерзительном виде...

— Все это совершенно неважно.
Она пыталась скрыть ужас. Его лицо, такое живое и молодое всего несколько
часов назад, посерело и осунулось, глаза глубоко провалились. За короткий
срок из здорового, сильного мужчины он превратился в дряхлого, немощного
старика.
Джинким вдруг схватил ее ледяными руками. Она невольно вздрогнула от их
прикосновения.
— У меня осталось мало времени... — прошептал он еле
слышно, — поэтому...
— Ерунда! — перебила его Беатриче, желая ободрить его, но ей не
удалось скрыть дрожь в голосе. — Ты обязательно поправишься!
Джинким помотал головой.
— Нет... о нет... Сейчас-то... лиса пришла за мной... Я чувствую...
знаю. И вот...
Умолк, закрыл глаза, видимо, чтобы собраться с силами. А когда снова открыл,
они светились теплом и добротой.
— Хочу сказать тебе, Беатриче... пока не поздно и есть какие-то силы...
Прости меня... Сначала... принял тебя за ведьму, за врага. Твоя красота и
ум... казались мне подозрительными. Только потом понял... ты послана богами
мне в подарок. Слишком поздно понял... Но благодарен... за каждый
проведенный с тобою миг...
— Не говори так, Джинким! — Она убрала мокрую прядь волос с его
лба. — Еще не поздно... у нас еще много времени друг для друга...
В глубине души Беатриче чувствовала, однако, Джинким прав. Он обречен — она
видит на его лице печать смерти. Крепко сжав губы, повторяла себе: Не
плачь, не смей! Держи себя в руках! А вдруг удастся его спасти?

— Сейчас ничего не говори... дай знак — чего ты хочешь. Тебе нельзя
утомляться. У тебя что-нибудь болит?
Джинким кивнул, и ему все-таки удалось улыбнуться — очень слабо.
— Ты настоящий воин, Беатриче... Такие, как ты, не покидают поле битвы,
когда все трусы разбежались... Ах, если б мы вместе... плечом к плечу... вот
это сила... Я возвращаюсь... в Шангду...
— Прошу тебя, Джинким, не говори так.
Она еле сдерживала слезы, наворачивающиеся на глаза. Нельзя плакать у
постели больного, особенно если его любишь.
— Где у тебя болит?
Джинким не успел ответить — лицо его исказилось от боли, он скорчился, и его
вырвало прямо ей на колени. Одновременно брызнула водянистая жидкость из
кишечника.
— Прости меня!.. — прошептал он, когда приступ кончился.
По щекам его лились слезы. От стыда он снова закрыл лицо руками, но его так
трясло, что руки не слушались.
— Какой позор для воина!
— Никакого позора. — Беатриче вытерла пот у него со лба. — Я
здесь, чтобы помочь тебе.
— Обещай не вспоминать... что видела меня таким...
— Джинким, я...
Он с трудом поднял голову и произнес что-то невнятное; наконец еле
выговорил:
— Пожалуйста.
У Беатриче защемило сердце; глаза щипало — вот-вот потекут слезы...
— Да... обещаю.
Джинким закрыл глаза и, обессилев, рухнул на пол. Губы шевелились, он что-то
бормотал, но слов уже нельзя разобрать... Наверное, они обращены к богам...
Сильная рвота, водянистый понос... Какой может быть диагноз? В голове у нее
пронеслись десятки вариантов.
Холера? Да, возможно. Потом вспомнила, что эта смертельно опасная болезнь
известна лишь с девятнадцатого века. К распространению ее привела мутация
безобидной до того бактерии. Стало быть, холера исключается.
Другая форма гастроэнтерита, вызываемого бактерией? Но какой — паразитарной
бактерией, которая ей неизвестна?
Или все-таки отравление?.. Ах, куда же запропастился Ли Мубай?! Сейчас надо
во что бы то ни стало остановить катастрофическое обезвоживание организма и
предотвратить кому! Судя по пульсу, Джинким очень близок к ней.
— Эй, кто-нибудь, — крикнула она слугам. — Быстро принесите
воды! Соленой воды, в которой варился рис! Да побольше, желательно целый
котел.
Слуга смотрел на нее, выпучив глаза.
— Но, госпожа... сейчас ночь. Откуда мне достать...
— Ах, боже мой! Нет отвара — сварите рис заново! Неужто в Китае не
найдется риса, соли и воды?! Еще нужен большой котел...
— Конечно, госпожа... я сейчас...
— Так чего же ты ждешь?! Живее! Торопись!
Слуга подпрыгнул, как испуганная мышь, и выскочил из комнаты, будто за ним
гнался черт.

— Что... что с дядей? — робко проговорил Толуй.
Беатриче вздохнула — пыталась сконцентрироваться.
— Пока не знаю, — честно призналась она и стала вытирать одной из
разбросанных повсюду тряпок свое платье. Вот почему врачи скорой помощи
пользуются пластиковыми фартуками, которые потом выбрасывают в мусор. —
Сначала надо дать ему как можно больше жидкости. Жидкости и соли.
— Поэтому ты послала за соленой водой и рисом?
Кивнув, она подумала: Конечно, лучше влить электролит и глюкозу — это
намного эффективнее
. Но она не представляла, как при такой сильной рвоте он
сможет проглотить рисовый отвар.
— Толуй, пошли слугу — надо достать кусок древесного угля!
Осторожно повернула Джинкима на спину — необходимо прощупать его живот.
Конечно, могла бы приказать слуге это сделать, но ее терпение на пределе.
— Угля? — удивленно переспросил Толуй. — Зачем угля?
Любопытство и любознательность — хорошие качества, но всему свое время. Она
еле сдержалась.
— Толуй, если можешь, не зад

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.