Жанр: Любовные романы

Рука Фатимы

сторінка №15

dash; Он перестал
принимать пищу, каждый кусок выходил обратно.
— Была ли слизь или кровь? — спросила она и сразу прикусила губу:
почему не дослушала до конца? Такие вот ошибки непростительны!
— Хороший вопрос, — ответил Ли Мубай; если ему и не понравилось,
что его перебивают, то вида он не подал, на лице нарисовалась улыбка, как у
статуи Будды. — Они наблюдались позже. А вначале...
В этот момент снова появился китайский мальчик — слуга.
— Простите, что потревожил вас, — низко поклонился он Ли-Мубаю и
другим лекарям. — В саду ждет человек. Он просит нижайшего разрешения
поговорить с мудрым Ли Мубаем.
Маленький монах, снова опустив голову, сдержанно ответил:
— Передай ему, что я подойду, как только освобожусь. Пусть он немного
потерпит.
— Простите, господин, но он говорит, что это дело величайшей важности и
он не может ждать. — Мальчик переминался с ноги на ногу. — Он
просит тысячу раз извинить его и просит также о возможности немедленно
поговорить с вами.
Ли Мубай наморщил лоб:
— Что же, придется выйти к нему.
Бросив на Беатриче взгляд как бы в знак того, что тоже просит его извинить,
он поспешил к выходу.
Беатриче с тоской смотрела ему вслед — у нее возникло чувство, что с его
уходом исчезнут последние следы доброжелательства. Однако она и не
представляла, какой пыткой окажутся для нее ближайшие три часа.
Беатриче надеялась, что кто-нибудь из врачей продолжит рассказ, начатый Ли
Мубаем. Проходили минуты, но в зале стояла долгая мучительная тишина: никто
не проронил ни слова. На Беатриче по-прежнему устремлены неподвижные
взгляды, и от них, ей казалось, исходит какая-то леденящая сила, сковывающая
рассудок. Может быть, у китайских врачей не принято опрашивать больных?
Чтобы разрядить тягостную атмосферу, она опустилась на колени перед стариком
и взяла его руку: холодную, влажную и безжизненную.
— Добрый день, меня зовут Беатриче. Где у вас болит? — с трудом
выдавила она несколько известных ей монгольских слов.
Может быть, старик китаец и не понимает по-монгольски? Или болезнь зашла так
далеко, что он ничего не соображает, находясь уже в коме? Пульс на тонком
запястье почти не прослушивается... Беатриче откинула простыню: кожа и
кости, только живот взбух, как воздушный шар. Она еле-еле дотронулась до
него, но старик взвыл от боли. Живот твердый, как доска.
Возможно, это напряжение — защитная реакция организма. Она перебирала
варианты диагнозов при таких симптомах. В хирургии брюшной полости почти все
болезни, начиная с аппендицита и кончая раком, в конечной стадии имеют
сходные признаки. В своей гамбургской клинике она прежде всего сделала бы
развернутый анализ крови, УЗИ брюшной полости и рентгеноскопию — тогда
спустя короткое время поставила бы точный диагноз и провела операцию.
Правда, она сомневалась, что даже в условиях современной хирургической
клиники с интенсивной терапией спасла бы больного в таком состоянии. Самое
лучшее — дать старику спокойно умереть, в крайнем случае снять боли,
например, с помощью опия.
Китайцы ждали, что она скажет. Не ударить бы лицом в грязь, поставить хотя
бы предварительный диагноз... Она ощупывала пальцами живот, пытаясь
определить, воздух там или жидкость.
Больной вскрикнул и скорчился от боли. Оттолкнул вдруг ее руку, изо всех сил
пытаясь подняться, и что-то выкрикнул ей в лицо. Беатриче в ужасе
отшатнулась. Китайские коллеги как один наморщили лбы.
— Ну? — В глазах Ло Ханчена Беатриче прочла скрытое
злорадство. — Что скажешь?
На языке вертелся ответ, но она взяла себя в руки, чтобы не осложнять
ситуацию.
— Здесь может быть несколько причин. Чтобы правильнее понять, —
надо больше узнать о больном. — И снова взглянула на старика: лежит
теперь на боку и тихо стонет. — Он скоро умрет.
— Неужели? — воскликнул Ло Ханчен, насмешливо поведя
бровью. — Это мы и без тебя знаем. Но мы учим своих врачей не причинять
больному дополнительных страданий.
Он шепнул что-то на ухо одному из врачей, покачал головой и сделал знак
молодому сотоварищу. Тот сразу подскочил к постели старика, поставил ему
иголки, и уже через несколько минут больной затих.
Беатриче хотелось избить себя, ну почему она не положилась на интуицию, как
обычно? Вместо того чтобы думать о пациенте, вознамерилась блеснуть перед
китайцами своей продвинутостью, своими знаниями современной медицины. И в
результате попала в заранее приготовленную для нее ловушку. Лицо ее залилось
краской — первый экзамен она провалила.
— Идем дальше.
Пока шли от койки к койке, Беатриче все больше нервничала. Под пристальными
взглядами китайских врачей ей надо не только правильно ставить диагноз, но и
соответственно вести себя с больными. Но как ей с ними общаться, если они ее
не понимают, глядят на нее глазами животных, которых ведут на бойню? У
постели каждого больного приходится действовать как в потемках. Она
ощупывает животы, проверяет рефлексы, трогает пульс... Но какой толк от этих
ощупываний, если отсутствует главный инструмент врача — язык! И ни один из
этих целителей не пришел ей на помощь, не рассказал историю болезни и не
назвал симптомов. Как же могла она определить, чем больны эти несчастные,
заслуживающие сострадания?

Взгляды, которыми обменивались между собой китайцы, становились все
враждебнее. О чем они говорят, Беатриче не понимает, но чувствует, что
насмехаются над ее медициной. И поделом ей — это мучительное испытание, и
ей надо выдержать его до конца.
Пройдя наконец сквозь строй шпицрутенов, она, обливаясь потом и стуча зубами
как от холода, ощущала себя студенткой первого семестра.
— Теперь можешь идти, — смилостивился Ло Ханчен, на этот раз даже
не сочтя нужным ей поклониться. — Мы посоветуемся и подумаем, чему ты
можешь нас научить.
Выйдя из помещения, Беатриче оперлась о стену. Ло Ханчен выставил ее за
дверь, как девчонку-служанку. Но у нее нет сил даже возмутиться таким
обращением — так устала, что еле держится на ногах, и сейчас чувствовала
резкую боль в ногах и пояснице. На глаза навернулись слезы — от стыда,
злости и отчаяния. С институтских времен она не испытывала такого позора.
Сейчас же ее мутит и страшно разболелась голова.
— Боже мой, какой ужас! — произнесла она, потирая виски, —
прикосновение собственных холодных, онемевших пальцев заставило ее
вздрогнуть. — Кажется, все, что было можно, я сделала не так.
— Ерунда! — решительно возразил Джинким. — Дело тут не в
тебе. Они не дали тебе ни единого шанса. Целители эти хотели только одного —
чтобы ты растерялась, наделала ошибок. Будь они моими соплеменниками —
сгорел бы от стыда. Возможно, даже приказал бы сбросить их с городской стены
вниз головой.
Беатриче вымученно улыбнулась. Джинким люто ненавидит китайцев — снизошел
даже до того, что встал на защиту подозрительной чужестранки. Но она
полностью осознавала происшедшее. Сбылись все ожидания китайских врачей: она
показала себя тем, кем хотели видеть ее Ло Ханчен и его воспитанники, —
неловкой, незнающей, непрофессиональной.
— Я очень ценю твое желание утешить меня. — Она в отчаянии
тряхнула головой. — Но я проявила себя так, будто не имею ни малейшего
представления о медицине и о том, как вести себя с больными.
— А я знаю китайцев лучше, чем ты. Высокомерие и спесь — их главные
особенности. В глубине души каждый китаец убежден, что их культура выше всех
других. Ты даже не представляешь, на что они способны, кичась своей
культурой! — В глазах Джинкима сверкнули искорки злобы, будто сию
минуту он готов задушить первого встречного китайца.
— С самого начала они решили сбить тебя с толку. Все хорошо продумали.
Ли Мубай чуть было не скомкал их план. Не знаю, заметила ли ты, но вызвали
его не случайно. Это все устроил Ло Ханчен. Я видел, как он шептался с этим
мальчишкой. — И он смачно сплюнул. — Привязать бы этого старикашку
за бороду к седлу моего коня и протащить через весь Тайту — попугать людей.
Беатриче устало кивнула:
— А что толку? Ты вырвал бы ему все волосенки, не успев сесть на
лошадь.
Они обменялись взглядами — и вдруг дружно рассмеялись.
— Ты права. У Ло Ханчена волос не больше, чем у старой бабы. Надо
придумать что-нибудь получше. Ну а ты? Что будешь делать?
— А что мне остается? Пойду лягу и постараюсь все забыть. А уж потом
решу, как вести себя завтра.
Джинким решительно замотал головой.
— Нет, не делай этого! Нельзя, чтобы ты еще раз испытала это позорище!
Это вредно для тебя и твоего... — Он замолчал, смущенно опустив
глаза. — Сегодня же поговорю с братом и попрошу освободить тебя от этой
работы.
Беатриче чуть было не поддалась искушению послушаться Джинкима. С одной
стороны, хорошо бы не встречаться больше с этими надменными, несимпатичными
людьми, но с другой... Как даже смотреть на себя в зеркале, если струсишь от
такой ерунды? Не прячь голову в песок! — велела она себе. И твердо
отказалась:
— Нет, только не это!
Джинким с удивлением взглянул на нее:
— Но почему? Я уверен — тебе нечего бояться Хубилая, он все поймет. В
некоторых вопросах он, может быть, и не всегда умен. Наши мнения часто
расходятся. Но у него, поверь мне, большое сердце.
Беатриче покачала головой:
— Дело не в этом, а... как бы правильнее выразиться... в гордыне. Моему
самолюбию нанесли удар, и я не могу с этим смириться. Не выношу, когда меня
пытаются запугать высокомерием и хамством! — Остановилась,
почувствовав, что излишне горячится, помолчала немного. — Кроме того, я
знаю, что допустила ошибки, и хочу их исправить. В конце концов... —
она подняла голову, — мне жаль больных. Я врач, давала клятву
Гиппократа — сделать все, что в моих силах, чтобы помочь больному. И от этой
клятвы меня никто не освобождал. Я знаю, на что способна. Я хороший хирург и
умею делать то, о чем эти трясущиеся старцы представления не имеют. Вместе
мы могли бы помочь этим беднягам. — Она снова сделала паузу и невесело
улыбнулась. — Кроме того, хочу доказать этим заносчивым дубоголовым
старикам, что истина доступна не им одним, — и за пределами их
Поднебесной есть люди не глупее их.

Он очень внимательно и с уважением смотрел на нее, и на губах его играла
добрая улыбка:
— Это слова борца. Ты говоришь моими устами. Клянусь — буду помогать
тебе во всем, поддерживать тебя, насколько это мне доступно! — Он взял
ее руку и пожал.
Ладонь у него жесткая, сильная, мозолистая и шершавая, по-видимому, от
рукоятки сабли и от поводьев лошади.
Удивительно, но этот монгол может быть мягким и добрым, — думала
Беатриче, глядя в его горящие, зеленые кошачьи глаза так, словно видела его
первый раз. Интересно, он женат?
Внезапно ей стало стыдно за себя. Не исключено, что дело в гормонах, —
это они так изменяют психологию женщины во время беременности. Вероятно,
атавизм, пережиток каменного века: беременная женщина нуждалась в мужчине,
чтобы тот защитил ее и новорожденного от хищников или самцов другого
племени. Уж не угадал ли Джинким ее потаенные мысли? Он быстро выпустил ее
руку из своей, резко отвернулся и сухо сказал:
— Зайдем за Маффео и вернемся домой.
— Да, здоровая мысль, — ответила Беатриче.
Конечно, она сморозила глупость, но ничего другого не пришло в голову.
Послали в сад одного из слуг, и вскоре тот вернулся с Маффео. Чтобы не
зацикливаться на Джинкиме, Беатриче обратила все свое внимание на Маффео.
Отдых явно пошел ему на пользу: лицо хотя и бледное, но не такое серое и
осунувшееся, как несколько часов назад. Все равно, завтра же надо поговорить
с Ли Мубаем — пусть им займется.
Обратный путь проделали неторопливо. Джинким проводил их прямо до дверей
покоев. К удивлению обоих, здесь ожидал Марко. Стоял, подчеркнуто небрежно
опершись о стену: ему бы современную европейскую одежду, солнцезащитные очки
и сигарету в зубах — вот и герой фильма об итальянской мафии.
Беатриче, как ни странно, совсем не обрадовалась этой встрече. Сегодня
плохой день
, — решила она, чувствуя, что разболелась голова. Джинким
тоже напрягся, а Маффео глубоко вздохнул. Ни тот ни другой, кажется, не
обрадовались появлению Марко.
— Добрый день, Марко! — приветствовал его Маффео без особого
восторга. — Что ты здесь делаешь?
Тот вытер лицо платком, обронил его на землю и, отделившись от стены,
мягкими, элегантными движениями хищника двинулся им навстречу.
— Дядюшка, рад видеть вас в добром здравии! — И ухватил Маффео за
руки, словно не замечая его холодности.
А может быть, и правда не заметил. Или самомнение его так велико, что он выше всяких предрассудков.
— Я беспокоился за вас, дорогой дядя. Заходил к вам, и слуги мне
сказали, что вы отправились в лечебницу.
— Да, мы были там по поручению благородного Хубилай-хана, —
ответил Маффео, — но не затем же ты пришел, чтобы справиться о моем
здоровье?
Марко засмеялся, и смех его звучал так обольстительно, что у Беатриче
пробежала по коже волнующая дрожь — так дрожат пузырьки пенящегося
шампанского в драгоценном хрустальном бокале.
— Вы правы, дядюшка, — ловите меня на слове! — весело
отозвался он, поклонившись. — Интуиция вас не подводит. К своему стыду,
должен признаться, что не только забота о вашем здоровье привела меня сюда.
На самом деле я пришел засвидетельствовать свое глубочайшее почтение
очаровательной даме. Приветствую вас, досточтимая Беатриче! —
Повернулся к ней, решительно взял ее руку и поднес к губам.
Вновь она почувствовала его легкое дыхание. Но одновременно с этим услышала
странное шипение, что привело ее в замешательство. Прошло несколько секунд,
прежде чем она поняла, что этот звук исходил не от Марко, а от Джинкима.
Злится, наверное, что не с ним первым поздоровались. За сегодняшний и без
того тяжелый день еще один удар для Джинкима.
— Надеюсь, я не помешал, — продолжал Марко, обволакивая ее
улыбкой.
Да, улыбка у него без преувеличения неотразимая. Почти неотразимая, —
отметила про себя Беатриче: на сей раз пульс ее не частит, а по коже не
бегают мурашки.
— Не окажете ли вы мне честь снова отобедать со мной?
Предложение заманчивое, что и говорить. Она часто вспоминала те волнующие
часы в Шангду, которые провела вместе с Марко. Вдруг взгляд ее упал на
платок, оброненный венецианцем, — и она сразу узнала его. Это платок,
подаренный дочерью хана, — только вчера Марко целовал его с такой
страстью и восторгом. Она снова взглянула на него — теперь улыбка его
показалась ей фальшивой и искусственной, а в глазах поблескивали искорки
коварства.
— Вы помните удовольствие, которое мы испытали с вами в тот день?
От стыда Беатриче готова была провалиться сквозь землю.
Что имеет в виду Марко, делая такие двусмысленные замечания, нетрудно
догадаться. А вот Джинким...

— Разумеется, я помню наш приятный разговор. — Она убрала свою
руку — удивительно, но теперь сделала это с легкостью. — К сожалению,
не смогу принять ваше предложение. У меня сегодня был трудный день в
лечебнице, и мудрейший Ли Мубай предписал мне покой. Ведь речь идет о благе
моего будущего ребенка. Надеюсь, вы проявите понимание. К тому же уверена,
что вам не составит труда найти другое, не менее приятное общество.
На какие-то доли секунды глаза Марко сузились, превратившись в узкие щелки,
а улыбка застыла на лице. Получать отказы от женщин он не привык.
— Разумеется, ваше самочувствие для меня превыше всего, — ответил
он после некоторой паузы и вновь решил проверить действие своей улыбки: —
Тогда я отступаю в надежде, что в следующий раз... к примеру, завтра? —
И опять улыбнулся.
Столь вызывающе улыбнулся, что Беатриче стало просто дурно. И она совсем еще
недавно тратила свои чувства на такого ловеласа?
— И этого не обещаю, — ответила холодно. Странно, но его шарм,
который еще вчера вызывал дрожь в коленях, сегодня почему-то совсем на нее
не действует. — Хубилай-хан распорядился, чтобы в ближайшее время я
постоянно находилась в больнице и помогала другим врачам. Мне очень жаль.
Беатриче сильно заблуждалась, думая, что молодой венецианец наконец оставит
ее в покое. Нет, он даже не разозлился, совсем наоборот. Казалось,
оправившись от первого отказа, он находит особое удовольствие в новой игре,
которую затевал ради своей прихоти. Улыбка его вновь обрела былую
самоуверенность.
— Да, очень жаль. Тогда я пожелаю вам, дорогая Беатриче, хорошо
отдохнуть после ваших трудов. Не откажите в лтобезности, примите в подарок
это кольцо в знак моего преклонения и глубокого уважения. — Он снял
кольцо с пальца и вложил его в руку Беатриче, как бы случайно погладив ее
пальцы. — Когда вы достаточно окрепнете, чтобы нанести мне визит, и
закончите свои дела, отправьте слугу с этим кольцом — и я сразу примчусь к
вам. Живу я рядом. Желаю вам спокойной ночи. — Галантно раскланявшись,
он быстрыми шагами удалился.
Все трое смотрели ему вслед. Беатриче показалось, что Маффео и Джинким с
облегчением вздохнули.
— Стрела попала в цель, — произнес Джинким, и в голосе его
прозвучали нотки триумфа и облегчения.
— Нет, охотник еще не удовлетворен, — мрачно констатировал
Маффео. — Он будет пытаться еще и еще раз и не успокоится, пока не
уложит дичь. Я знаю Марко. Берегись, Беатриче!
— Не беспокойся, Маффео. Я знаю, как себя вести.
В задумчивости она вертела в пальцах кольцо Марко — простое золотое кольцо с
прекрасным большим опалом овальной формы, переливающимся всеми цветами
радуги. Как радовалась бы драгоценному подарку, если бы он исходил от
другого человека. Положила кольцо в карман, твердо сказав себе, что никогда
не пошлет его Марко.
— Джинким, — она задумчиво покусывала губу, — тебе не трудно
и завтра проводить меня в лечебницу?
На лице его мелькнула улыбка удивления и радости.
— Охотно, но с одним условием: все трудности ты берешь на себя.
— Конечно, я же сказала. Но так, как сегодня, не пройдет. Я в этой
стране совсем недавно. Не понимаю, что говорят больные. Мне нужен переводчик
— посредник между мной и больными. Поэтому прошу тебя предоставить в мое
распоряжение надежного толмача, который помогал бы мне в работе.
— С радостью выполню твою просьбу.
Он улыбался, и у Беатриче стало тепло на душе.
— Я дам тебе своего племянника Толуя. Он сын Хубилая, говорит на
нескольких диалектах китайского и очень подойдет для этой работы.

XIII



На следующее утро, сразу после восхода солнца, Беатриче уже была у дверей
лечебницы. Лучи солнца освещали большой портал, переливаясь яркими красками
на резных фигурах в виде драконов, персиков и цикадообразных насекомых,
превращая их в живых существ. Цикады... Еще вчера Маффео объяснил ей, что
эти насекомые в китайской мифологии не только олицетворяют здоровье и
долголетие, но и возвещают перемены к лучшему.
Надо надеяться, так оно и будет, сегодня ей это очень пригодилось бы. Она
сделала глубокий вдох и вместе с Джинкимом и его племянником Толуем
переступила порог.
Хорошо, что ее сопровождают эти двое. Джинким не друг, по крайней мере пока,
но в атмосфере вражды и недоверия она чувствует в нем сильного и надежного
союзника.
В зале Утренней зари стояла тишина. Здесь были только Ло Ханчен и еще один
врач. Они занимались больными, а те тихо и терпеливо ждали своей очереди,
лежа на соломенных матрацах. Очевидно, остальные врачи еще не приступили к
работе. По всей вероятности, их собрали вчера со всего Тайту исключительно
ради нее.

— Доброе утро! — громко по-монгольски произнесла Беатриче.
Оба врача вздрогнули, уставившись на нее, как на привидение.
— Если вы пришли за советом или консультацией, запишитесь у
писаря, — произнес Ло Ханчен, опомнившийся раньше своего молодого
коллеги. — Он сидит слева у ворот и подскажет, когда мы сможем вас
принять.
Голос старого лекаря такой неприязненный, что у Беатриче пробежал холодок по
спине. Любой другой на ее месте растерялся бы. Но женщину двадцать первого
века, да еще хирурга по профессии, голыми руками не возьмешь. В поведении Ло
Ханчена, собственно говоря, нет ничего для нее непривычного. Сегодня ночью
она поняла, что от своих коллег в Гамбурге натерпелась и не такого. А кроме
того...
— Ты можешь повернуться и уйти! — прошептал ей на ухо Джинким. В
какой-то степени он даже рад, что эта враждебность на сей раз относится не к
нему. — Уверен, что Хубилай тебя...
— Ни в коем случае! Я все выдержу! — отрезала Беатриче. — Ты
ошибаешься, Ло Ханчен! — громко выпалила она. — Я пришла сюда не
как пациентка, а чтобы приступить к работе, как того пожелал могущественный
Хубилай-хан.
Ло Ханчен помрачнел — по всей видимости, никто не ожидал ее появления.
— Как хочешь. — Он недовольно скривил губы, напомнив старого моржа
с торчащими на подбородке белыми волосами. — Можешь начинать с того
угла.
Как всегда, образец дружелюбия... Но она не позволит старику омрачить свое
настроение. Сегодня она во всеоружии.
— Толуй, подойди ближе!
— Кто это? — спросил Ло Ханчен. — Пускай уходит. Вход в лечебницу открыт не для всех.
— Это Толуй, сын великого хана и мой переводчик.
Молодой человек, которому едва исполнилось семнадцать, вежливо поклонился
врачу-китайцу.
— Поскольку у вас нет времени помочь мне преодолеть языковые трудности,
эту задачу взял на себя Толуй. По приказу императора!
Ло Ханчен побагровел от бешенства, но промолчал и снова занялся пациентами.
Беатриче облегченно вздохнула:
— Прекрасно, и на нашей улице бывает праздник, — произнесла она
по-немецки.
Толуй растерянно взглянул на нее.
— Что ты сказала?
— Неважно, — с улыбкой ответила Беатриче. — У нас на родине
есть такая поговорка. Давай лучше начнем работу.
Как скоро выяснилось, Джинким недооценивал способности племянника. Толуй,
этот симпатичный юноша, кроме многочисленных диалектов китайского и
монгольского в совершенстве владел арабским, итальянским и даже латынью, а
также древнееврейским и древнегреческим.
Беатриче постепенно осваивалась. Пациенты с помощью Толуя послушно отвечали
на ее расспросы. Она подробно осматривала их, полностью концентрируясь на
каждом, и ставила диагнозы. Большинство больных, находившихся в зале
Утренней зари, страдали инфекционными болезнями, но встречались и другие
случаи: переломы костей, камни в почках и желчном пузыре и даже два раковых
больных. Эти были в таком запущенном состоянии, что даже в двадцать первом
веке им вряд ли смогли бы помочь.
В этот вечер Беатриче возвратилась домой вконец измотанной — прямо выжатый
лимон, но, несмотря на это, испытывала удовлетворение. Она чувствовала, что
действует правильно.
В дверь постучали — Ахмад, склонившийся над своими книгами, поднял голову.
Кто мог прийти в такой ранний час? Даже слуги еще спят глубоким сном.
— Войдите!
Он был немало удивлен, увидев венецианца.
— Марко? Что тебе надо?
— Я должен поговорить с тобой, Ахмад. Срочно.
Ахмад скорчил недовольную мину. Развязный тон венецианца раздражал его, но
он сдержался и указал ему на сиденье на другой стороне стола.
— Садись, дорогой друг. Или ты так спешишь, что даже важные дела
собираешься обсуждать стоя?
Марко заскрежетал зубами, но сел на низкое сиденье, упершись подбородком в
колени. Взгляд его пылал бешенством:
— Итак, что ты сделал с ядом?
— Только то, о чем мы договорились.
Венецианец подпрыгнул и перегнулся через стол, оказавшись лицом к лицу с
Ахмадом.
— Ты лжец! — про

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.