Жанр: Любовные романы
Рука Фатимы
...dash; Он перестал
принимать пищу, каждый кусок выходил обратно.
— Была ли слизь или кровь? — спросила она и сразу прикусила губу:
почему не дослушала до конца? Такие вот ошибки непростительны!
— Хороший вопрос, — ответил Ли Мубай; если ему и не понравилось,
что его перебивают, то вида он не подал, на лице нарисовалась улыбка, как у
статуи Будды. — Они наблюдались позже. А вначале...
В этот момент снова появился китайский мальчик — слуга.
— Простите, что потревожил вас, — низко поклонился он Ли-Мубаю и
другим лекарям. — В саду ждет человек. Он просит нижайшего разрешения
поговорить с мудрым Ли Мубаем.
Маленький монах, снова опустив голову, сдержанно ответил:
— Передай ему, что я подойду, как только освобожусь. Пусть он немного
потерпит.
— Простите, господин, но он говорит, что это дело величайшей важности и
он не может ждать. — Мальчик переминался с ноги на ногу. — Он
просит тысячу раз извинить его и просит также о возможности немедленно
поговорить с вами.
Ли Мубай наморщил лоб:
— Что же, придется выйти к нему.
Бросив на Беатриче взгляд как бы в знак того, что тоже просит его извинить,
он поспешил к выходу.
Беатриче с тоской смотрела ему вслед — у нее возникло чувство, что с его
уходом исчезнут последние следы доброжелательства. Однако она и не
представляла, какой пыткой окажутся для нее ближайшие три часа.
Беатриче надеялась, что кто-нибудь из врачей продолжит рассказ, начатый Ли
Мубаем. Проходили минуты, но в зале стояла долгая мучительная тишина: никто
не проронил ни слова. На Беатриче по-прежнему устремлены неподвижные
взгляды, и от них, ей казалось, исходит какая-то леденящая сила, сковывающая
рассудок. Может быть, у китайских врачей не принято опрашивать больных?
Чтобы разрядить тягостную атмосферу, она опустилась на колени перед стариком
и взяла его руку: холодную, влажную и безжизненную.
— Добрый день, меня зовут Беатриче. Где у вас болит? — с трудом
выдавила она несколько известных ей монгольских слов.
Может быть, старик китаец и не понимает по-монгольски? Или болезнь зашла так
далеко, что он ничего не соображает, находясь уже в коме? Пульс на тонком
запястье почти не прослушивается... Беатриче откинула простыню: кожа и
кости, только живот взбух, как воздушный шар. Она еле-еле дотронулась до
него, но старик взвыл от боли. Живот твердый, как доска.
Возможно, это напряжение — защитная реакция организма. Она перебирала
варианты диагнозов при таких симптомах. В хирургии брюшной полости почти все
болезни, начиная с аппендицита и кончая раком, в конечной стадии имеют
сходные признаки. В своей гамбургской клинике она прежде всего сделала бы
развернутый анализ крови, УЗИ брюшной полости и рентгеноскопию — тогда
спустя короткое время поставила бы точный диагноз и провела операцию.
Правда, она сомневалась, что даже в условиях современной хирургической
клиники с интенсивной терапией спасла бы больного в таком состоянии. Самое
лучшее — дать старику спокойно умереть, в крайнем случае снять боли,
например, с помощью опия.
Китайцы ждали, что она скажет. Не ударить бы лицом в грязь, поставить хотя
бы предварительный диагноз... Она ощупывала пальцами живот, пытаясь
определить, воздух там или жидкость.
Больной вскрикнул и скорчился от боли. Оттолкнул вдруг ее руку, изо всех сил
пытаясь подняться, и что-то выкрикнул ей в лицо. Беатриче в ужасе
отшатнулась. Китайские коллеги как один наморщили лбы.
— Ну? — В глазах Ло Ханчена Беатриче прочла скрытое
злорадство. — Что скажешь?
На языке вертелся ответ, но она взяла себя в руки, чтобы не осложнять
ситуацию.
— Здесь может быть несколько причин. Чтобы правильнее понять, —
надо больше узнать о больном. — И снова взглянула на старика: лежит
теперь на боку и тихо стонет. — Он скоро умрет.
— Неужели? — воскликнул Ло Ханчен, насмешливо поведя
бровью. — Это мы и без тебя знаем. Но мы учим своих врачей не причинять
больному дополнительных страданий.
Он шепнул что-то на ухо одному из врачей, покачал головой и сделал знак
молодому сотоварищу. Тот сразу подскочил к постели старика, поставил ему
иголки, и уже через несколько минут больной затих.
Беатриче хотелось избить себя, ну почему она не положилась на интуицию, как
обычно? Вместо того чтобы думать о пациенте, вознамерилась блеснуть перед
китайцами своей продвинутостью, своими знаниями современной медицины. И в
результате попала в заранее приготовленную для нее ловушку. Лицо ее залилось
краской — первый экзамен она провалила.
— Идем дальше.
Пока шли от койки к койке, Беатриче все больше нервничала. Под пристальными
взглядами китайских врачей ей надо не только правильно ставить диагноз, но и
соответственно вести себя с больными. Но как ей с ними общаться, если они ее
не понимают, глядят на нее глазами животных, которых ведут на бойню? У
постели каждого больного приходится действовать как в потемках. Она
ощупывает животы, проверяет рефлексы, трогает пульс... Но какой толк от этих
ощупываний, если отсутствует главный инструмент врача — язык! И ни один из
этих целителей не пришел ей на помощь, не рассказал историю болезни и не
назвал симптомов. Как же могла она определить, чем больны эти несчастные,
заслуживающие сострадания?
Взгляды, которыми обменивались между собой китайцы, становились все
враждебнее. О чем они говорят, Беатриче не понимает, но чувствует, что
насмехаются над ее
медициной
. И поделом ей — это мучительное испытание, и
ей надо выдержать его до конца.
Пройдя наконец сквозь строй шпицрутенов, она, обливаясь потом и стуча зубами
как от холода, ощущала себя студенткой первого семестра.
— Теперь можешь идти, — смилостивился Ло Ханчен, на этот раз даже
не сочтя нужным ей поклониться. — Мы посоветуемся и подумаем, чему ты
можешь нас научить.
Выйдя из помещения, Беатриче оперлась о стену. Ло Ханчен выставил ее за
дверь, как девчонку-служанку. Но у нее нет сил даже возмутиться таким
обращением — так устала, что еле держится на ногах, и сейчас чувствовала
резкую боль в ногах и пояснице. На глаза навернулись слезы — от стыда,
злости и отчаяния. С институтских времен она не испытывала такого позора.
Сейчас же ее мутит и страшно разболелась голова.
— Боже мой, какой ужас! — произнесла она, потирая виски, —
прикосновение собственных холодных, онемевших пальцев заставило ее
вздрогнуть. — Кажется, все, что было можно, я сделала не так.
— Ерунда! — решительно возразил Джинким. — Дело тут не в
тебе. Они не дали тебе ни единого шанса. Целители эти хотели только одного —
чтобы ты растерялась, наделала ошибок. Будь они моими соплеменниками —
сгорел бы от стыда. Возможно, даже приказал бы сбросить их с городской стены
вниз головой.
Беатриче вымученно улыбнулась. Джинким люто ненавидит китайцев — снизошел
даже до того, что встал на защиту подозрительной чужестранки. Но она
полностью осознавала происшедшее. Сбылись все ожидания китайских врачей: она
показала себя тем, кем хотели видеть ее Ло Ханчен и его воспитанники, —
неловкой, незнающей, непрофессиональной.
— Я очень ценю твое желание утешить меня. — Она в отчаянии
тряхнула головой. — Но я проявила себя так, будто не имею ни малейшего
представления о медицине и о том, как вести себя с больными.
— А я знаю китайцев лучше, чем ты. Высокомерие и спесь — их главные
особенности. В глубине души каждый китаец убежден, что их культура выше всех
других. Ты даже не представляешь, на что они способны, кичась своей
культурой! — В глазах Джинкима сверкнули искорки злобы, будто сию
минуту он готов задушить первого встречного китайца.
— С самого начала они решили сбить тебя с толку. Все хорошо продумали.
Ли Мубай чуть было не скомкал их план. Не знаю, заметила ли ты, но вызвали
его не случайно. Это все устроил Ло Ханчен. Я видел, как он шептался с этим
мальчишкой. — И он смачно сплюнул. — Привязать бы этого старикашку
за бороду к седлу моего коня и протащить через весь Тайту — попугать людей.
Беатриче устало кивнула:
— А что толку? Ты вырвал бы ему все волосенки, не успев сесть на
лошадь.
Они обменялись взглядами — и вдруг дружно рассмеялись.
— Ты права. У Ло Ханчена волос не больше, чем у старой бабы. Надо
придумать что-нибудь получше. Ну а ты? Что будешь делать?
— А что мне остается? Пойду лягу и постараюсь все забыть. А уж потом
решу, как вести себя завтра.
Джинким решительно замотал головой.
— Нет, не делай этого! Нельзя, чтобы ты еще раз испытала это позорище!
Это вредно для тебя и твоего... — Он замолчал, смущенно опустив
глаза. — Сегодня же поговорю с братом и попрошу освободить тебя от этой
работы.
Беатриче чуть было не поддалась искушению послушаться Джинкима. С одной
стороны, хорошо бы не встречаться больше с этими надменными, несимпатичными
людьми, но с другой... Как даже смотреть на себя в зеркале, если струсишь от
такой ерунды?
Не прячь голову в песок!
— велела она себе. И твердо
отказалась:
— Нет, только не это!
Джинким с удивлением взглянул на нее:
— Но почему? Я уверен — тебе нечего бояться Хубилая, он все поймет. В
некоторых вопросах он, может быть, и не всегда умен. Наши мнения часто
расходятся. Но у него, поверь мне, большое сердце.
Беатриче покачала головой:
— Дело не в этом, а... как бы правильнее выразиться... в гордыне. Моему
самолюбию нанесли удар, и я не могу с этим смириться. Не выношу, когда меня
пытаются запугать высокомерием и хамством! — Остановилась,
почувствовав, что излишне горячится, помолчала немного. — Кроме того, я
знаю, что допустила ошибки, и хочу их исправить. В конце концов... —
она подняла голову, — мне жаль больных. Я врач, давала клятву
Гиппократа — сделать все, что в моих силах, чтобы помочь больному. И от этой
клятвы меня никто не освобождал. Я знаю, на что способна. Я хороший хирург и
умею делать то, о чем эти трясущиеся старцы представления не имеют. Вместе
мы могли бы помочь этим беднягам. — Она снова сделала паузу и невесело
улыбнулась. — Кроме того, хочу доказать этим заносчивым дубоголовым
старикам, что истина доступна не им одним, — и за пределами их
Поднебесной есть люди не глупее их.
Он очень внимательно и с уважением смотрел на нее, и на губах его играла
добрая улыбка:
— Это слова борца. Ты говоришь моими устами. Клянусь — буду помогать
тебе во всем, поддерживать тебя, насколько это мне доступно! — Он взял
ее руку и пожал.
Ладонь у него жесткая, сильная, мозолистая и шершавая, по-видимому, от
рукоятки сабли и от поводьев лошади.
Удивительно, но этот монгол может быть мягким и добрым
, — думала
Беатриче, глядя в его горящие, зеленые кошачьи глаза так, словно видела его
первый раз. Интересно, он женат?
Внезапно ей стало стыдно за себя. Не исключено, что дело в гормонах, —
это они так изменяют психологию женщины во время беременности. Вероятно,
атавизм, пережиток каменного века: беременная женщина нуждалась в мужчине,
чтобы тот защитил ее и новорожденного от хищников или самцов другого
племени. Уж не угадал ли Джинким ее потаенные мысли? Он быстро выпустил ее
руку из своей, резко отвернулся и сухо сказал:
— Зайдем за Маффео и вернемся домой.
— Да, здоровая мысль, — ответила Беатриче.
Конечно, она сморозила глупость, но ничего другого не пришло в голову.
Послали в сад одного из слуг, и вскоре тот вернулся с Маффео. Чтобы не
зацикливаться на Джинкиме, Беатриче обратила все свое внимание на Маффео.
Отдых явно пошел ему на пользу: лицо хотя и бледное, но не такое серое и
осунувшееся, как несколько часов назад. Все равно, завтра же надо поговорить
с Ли Мубаем — пусть им займется.
Обратный путь проделали неторопливо. Джинким проводил их прямо до дверей
покоев. К удивлению обоих, здесь ожидал Марко. Стоял, подчеркнуто небрежно
опершись о стену: ему бы современную европейскую одежду, солнцезащитные очки
и сигарету в зубах — вот и герой фильма об итальянской мафии.
Беатриче, как ни странно, совсем не обрадовалась этой встрече.
Сегодня
плохой день
, — решила она, чувствуя, что разболелась голова. Джинким
тоже напрягся, а Маффео глубоко вздохнул. Ни тот ни другой, кажется, не
обрадовались появлению Марко.
— Добрый день, Марко! — приветствовал его Маффео без особого
восторга. — Что ты здесь делаешь?
Тот вытер лицо платком, обронил его на землю и, отделившись от стены,
мягкими, элегантными движениями хищника двинулся им навстречу.
— Дядюшка, рад видеть вас в добром здравии! — И ухватил Маффео за
руки, словно не замечая его холодности.
А может быть, и правда не заметил. Или самомнение его так велико, что он выше всяких предрассудков.
— Я беспокоился за вас, дорогой дядя. Заходил к вам, и слуги мне
сказали, что вы отправились в лечебницу.
— Да, мы были там по поручению благородного Хубилай-хана, —
ответил Маффео, — но не затем же ты пришел, чтобы справиться о моем
здоровье?
Марко засмеялся, и смех его звучал так обольстительно, что у Беатриче
пробежала по коже волнующая дрожь — так дрожат пузырьки пенящегося
шампанского в драгоценном хрустальном бокале.
— Вы правы, дядюшка, — ловите меня на слове! — весело
отозвался он, поклонившись. — Интуиция вас не подводит. К своему стыду,
должен признаться, что не только забота о вашем здоровье привела меня сюда.
На самом деле я пришел засвидетельствовать свое глубочайшее почтение
очаровательной даме. Приветствую вас, досточтимая Беатриче! —
Повернулся к ней, решительно взял ее руку и поднес к губам.
Вновь она почувствовала его легкое дыхание. Но одновременно с этим услышала
странное шипение, что привело ее в замешательство. Прошло несколько секунд,
прежде чем она поняла, что этот звук исходил не от Марко, а от Джинкима.
Злится, наверное, что не с ним первым поздоровались. За сегодняшний и без
того тяжелый день еще один удар для Джинкима.
— Надеюсь, я не помешал, — продолжал Марко, обволакивая ее
улыбкой.
Да, улыбка у него без преувеличения неотразимая.
Почти неотразимая
, —
отметила про себя Беатриче: на сей раз пульс ее не частит, а по коже не
бегают мурашки.
— Не окажете ли вы мне честь снова отобедать со мной?
Предложение заманчивое, что и говорить. Она часто вспоминала те волнующие
часы в Шангду, которые провела вместе с Марко. Вдруг взгляд ее упал на
платок, оброненный венецианцем, — и она сразу узнала его. Это платок,
подаренный дочерью хана, — только вчера Марко целовал его с такой
страстью и восторгом. Она снова взглянула на него — теперь улыбка его
показалась ей фальшивой и искусственной, а в глазах поблескивали искорки
коварства.
— Вы помните удовольствие, которое мы испытали с вами в тот день?
От стыда Беатриче готова была провалиться сквозь землю.
Что имеет в виду Марко, делая такие двусмысленные замечания, нетрудно
догадаться. А вот Джинким...
— Разумеется, я помню наш приятный разговор. — Она убрала свою
руку — удивительно, но теперь сделала это с легкостью. — К сожалению,
не смогу принять ваше предложение. У меня сегодня был трудный день в
лечебнице, и мудрейший Ли Мубай предписал мне покой. Ведь речь идет о благе
моего будущего ребенка. Надеюсь, вы проявите понимание. К тому же уверена,
что вам не составит труда найти другое, не менее приятное общество.
На какие-то доли секунды глаза Марко сузились, превратившись в узкие щелки,
а улыбка застыла на лице. Получать отказы от женщин он не привык.
— Разумеется, ваше самочувствие для меня превыше всего, — ответил
он после некоторой паузы и вновь решил проверить действие своей улыбки: —
Тогда я отступаю в надежде, что в следующий раз... к примеру, завтра? —
И опять улыбнулся.
Столь вызывающе улыбнулся, что Беатриче стало просто дурно. И она совсем еще
недавно тратила свои чувства на такого ловеласа?
— И этого не обещаю, — ответила холодно. Странно, но его шарм,
который еще вчера вызывал дрожь в коленях, сегодня почему-то совсем на нее
не действует. — Хубилай-хан распорядился, чтобы в ближайшее время я
постоянно находилась в больнице и помогала другим врачам. Мне очень жаль.
Беатриче сильно заблуждалась, думая, что молодой венецианец наконец оставит
ее в покое. Нет, он даже не разозлился, совсем наоборот. Казалось,
оправившись от первого отказа, он находит особое удовольствие в новой игре,
которую затевал ради своей прихоти. Улыбка его вновь обрела былую
самоуверенность.
— Да, очень жаль. Тогда я пожелаю вам, дорогая Беатриче, хорошо
отдохнуть после ваших трудов. Не откажите в лтобезности, примите в подарок
это кольцо в знак моего преклонения и глубокого уважения. — Он снял
кольцо с пальца и вложил его в руку Беатриче, как бы случайно погладив ее
пальцы. — Когда вы достаточно окрепнете, чтобы нанести мне визит, и
закончите свои дела, отправьте слугу с этим кольцом — и я сразу примчусь к
вам. Живу я рядом. Желаю вам спокойной ночи. — Галантно раскланявшись,
он быстрыми шагами удалился.
Все трое смотрели ему вслед. Беатриче показалось, что Маффео и Джинким с
облегчением вздохнули.
— Стрела попала в цель, — произнес Джинким, и в голосе его
прозвучали нотки триумфа и облегчения.
— Нет, охотник еще не удовлетворен, — мрачно констатировал
Маффео. — Он будет пытаться еще и еще раз и не успокоится, пока не
уложит дичь. Я знаю Марко. Берегись, Беатриче!
— Не беспокойся, Маффео. Я знаю, как себя вести.
В задумчивости она вертела в пальцах кольцо Марко — простое золотое кольцо с
прекрасным большим опалом овальной формы, переливающимся всеми цветами
радуги. Как радовалась бы драгоценному подарку, если бы он исходил от
другого человека. Положила кольцо в карман, твердо сказав себе, что никогда
не пошлет его Марко.
— Джинким, — она задумчиво покусывала губу, — тебе не трудно
и завтра проводить меня в лечебницу?
На лице его мелькнула улыбка удивления и радости.
— Охотно, но с одним условием: все трудности ты берешь на себя.
— Конечно, я же сказала. Но так, как сегодня, не пройдет. Я в этой
стране совсем недавно. Не понимаю, что говорят больные. Мне нужен переводчик
— посредник между мной и больными. Поэтому прошу тебя предоставить в мое
распоряжение надежного толмача, который помогал бы мне в работе.
— С радостью выполню твою просьбу.
Он улыбался, и у Беатриче стало тепло на душе.
— Я дам тебе своего племянника Толуя. Он сын Хубилая, говорит на
нескольких диалектах китайского и очень подойдет для этой работы.
XIII
На следующее утро, сразу после восхода солнца, Беатриче уже была у дверей
лечебницы. Лучи солнца освещали большой портал, переливаясь яркими красками
на резных фигурах в виде драконов, персиков и цикадообразных насекомых,
превращая их в живых существ. Цикады... Еще вчера Маффео объяснил ей, что
эти насекомые в китайской мифологии не только олицетворяют здоровье и
долголетие, но и возвещают перемены к лучшему.
Надо надеяться, так оно и будет, сегодня ей это очень пригодилось бы. Она
сделала глубокий вдох и вместе с Джинкимом и его племянником Толуем
переступила порог.
Хорошо, что ее сопровождают эти двое. Джинким не друг, по крайней мере пока,
но в атмосфере вражды и недоверия она чувствует в нем сильного и надежного
союзника.
В зале Утренней зари стояла тишина. Здесь были только Ло Ханчен и еще один
врач. Они занимались больными, а те тихо и терпеливо ждали своей очереди,
лежа на соломенных матрацах. Очевидно, остальные врачи еще не приступили к
работе. По всей вероятности, их собрали вчера со всего Тайту исключительно
ради нее.
— Доброе утро! — громко по-монгольски произнесла Беатриче.
Оба врача вздрогнули, уставившись на нее, как на привидение.
— Если вы пришли за советом или консультацией, запишитесь у
писаря, — произнес Ло Ханчен, опомнившийся раньше своего молодого
коллеги. — Он сидит слева у ворот и подскажет, когда мы сможем вас
принять.
Голос старого лекаря такой неприязненный, что у Беатриче пробежал холодок по
спине. Любой другой на ее месте растерялся бы. Но женщину двадцать первого
века, да еще хирурга по профессии, голыми руками не возьмешь. В поведении Ло
Ханчена, собственно говоря, нет ничего для нее непривычного. Сегодня ночью
она поняла, что от своих коллег в Гамбурге натерпелась и не такого. А кроме
того...
— Ты можешь повернуться и уйти! — прошептал ей на ухо Джинким. В
какой-то степени он даже рад, что эта враждебность на сей раз относится не к
нему. — Уверен, что Хубилай тебя...
— Ни в коем случае! Я все выдержу! — отрезала Беатриче. — Ты
ошибаешься, Ло Ханчен! — громко выпалила она. — Я пришла сюда не
как пациентка, а чтобы приступить к работе, как того пожелал могущественный
Хубилай-хан.
Ло Ханчен помрачнел — по всей видимости, никто не ожидал ее появления.
— Как хочешь. — Он недовольно скривил губы, напомнив старого моржа
с торчащими на подбородке белыми волосами. — Можешь начинать с того
угла.
Как всегда,
образец дружелюбия
... Но она не позволит старику омрачить свое
настроение. Сегодня она во всеоружии.
— Толуй, подойди ближе!
— Кто это? — спросил Ло Ханчен. — Пускай уходит. Вход в лечебницу открыт не для всех.
— Это Толуй, сын великого хана и мой переводчик.
Молодой человек, которому едва исполнилось семнадцать, вежливо поклонился
врачу-китайцу.
— Поскольку у вас нет времени помочь мне преодолеть языковые трудности,
эту задачу взял на себя Толуй. По приказу императора!
Ло Ханчен побагровел от бешенства, но промолчал и снова занялся пациентами.
Беатриче облегченно вздохнула:
— Прекрасно, и на нашей улице бывает праздник, — произнесла она
по-немецки.
Толуй растерянно взглянул на нее.
— Что ты сказала?
— Неважно, — с улыбкой ответила Беатриче. — У нас на родине
есть такая поговорка. Давай лучше начнем работу.
Как скоро выяснилось, Джинким недооценивал способности племянника. Толуй,
этот симпатичный юноша, кроме многочисленных диалектов китайского и
монгольского в совершенстве владел арабским, итальянским и даже латынью, а
также древнееврейским и древнегреческим.
Беатриче постепенно осваивалась. Пациенты с помощью Толуя послушно отвечали
на ее расспросы. Она подробно осматривала их, полностью концентрируясь на
каждом, и ставила диагнозы. Большинство больных, находившихся в зале
Утренней зари, страдали инфекционными болезнями, но встречались и другие
случаи: переломы костей, камни в почках и желчном пузыре и даже два раковых
больных. Эти были в таком запущенном состоянии, что даже в двадцать первом
веке им вряд ли смогли бы помочь.
В этот вечер Беатриче возвратилась домой вконец измотанной — прямо выжатый
лимон, но, несмотря на это, испытывала удовлетворение. Она чувствовала, что
действует правильно.
В дверь постучали — Ахмад, склонившийся над своими книгами, поднял голову.
Кто мог прийти в такой ранний час? Даже слуги еще спят глубоким сном.
— Войдите!
Он был немало удивлен, увидев венецианца.
— Марко? Что тебе надо?
— Я должен поговорить с тобой, Ахмад. Срочно.
Ахмад скорчил недовольную мину. Развязный тон венецианца раздражал его, но
он сдержался и указал ему на сиденье на другой стороне стола.
— Садись, дорогой друг. Или ты так спешишь, что даже важные дела
собираешься обсуждать стоя?
Марко заскрежетал зубами, но сел на низкое сиденье, упершись подбородком в
колени. Взгляд его пылал бешенством:
— Итак, что ты сделал с ядом?
— Только то, о чем мы договорились.
Венецианец подпрыгнул и перегнулся через стол, оказавшись лицом к лицу с
Ахмадом.
— Ты лжец! — про
...Закладка в соц.сетях
