Жанр: Любовные романы
Рука Фатимы
...обанки с этикеткой одного из лучших
гамбургских суши-баров. — Вот здесь суп-мисо, рулетики-маки с гарнелями
и икрой, нигри-суши с семгой и сашими. Тебе сейчас нужны белки.
Беатриче с трудом подавила злость. Ладно, будем считать, что Маркус проявил
заботу и внимание, хотел сделать ей приятное, как, впрочем, всегда делал. А
то, что она не выносит сырой рыбы, видимо, просто забыл.
— Спасибо. — И попыталась мысленно переключиться на милую желудку
свинину в кисло-сладком соусе или курицу по-индонезийски под острым соусом
карри.
— Будь добр, поставь на стол, а я достану палочки.
— Да, но... там полно грязной посуды.
— Если тебя не затруднит, сдвинь в сторону или сложи в мойку! —
раздраженно бросила она. — У моей служанки сегодня отгул.
Маркус только хмыкнул в ответ.
— Мне очень жаль, прости! — Беатриче вздохнула, устало откинув
прядь со лба. — Я пошутила... Просто валюсь с ног от усталости, сегодня
был жуткий день.
Он понимающе кивнул.
— Иди сюда, съешь вот это — тебе сразу полегчает. — И подвинул ей
стул, ожидая, когда она удобно усядется. Сел рядом, пожелав приятного
аппетита. — Как себя чувствуешь?
— Вполне прилично. — Она вылавливала палочкой кусочек тофу из супа-
мисо. — Мой гинеколог говорит, все хорошо, ребенок развивается
нормально. Пока никаких осложнений. Чего мне еще желать...
— Да? — Он приложил к губам салфетку. — Ты слишком много
работаешь, перенапрягаешься. В твоем положении надо быть благоразумнее.
— Но я и правда чувствую себя неплохо, поверь. А работу свою, ты
знаешь, люблю, не мыслю жизни без нее. Да, иногда задерживаюсь. Но не
оставлять же свою долю на коллег, особенно когда аврал, в коридорах толпятся
больные.
Маркус молчал...
Беатриче вздохнула. Да, он совсем не понимает ее.
— Послушай, вот ты готовишь проект... Не убегаешь ведь, как только
прозвенит звонок, а сидишь, пока все не закончишь. У нас то же самое, с
одной лишь разницей: речь о жизни людей, а не о какой-то паршивой рекламе.
Маркус недовольно сморщил лоб.
— Позволь мне воздержаться от ответа.
— Что ты имеешь в виду?
Он отложил в сторону палочки. Беатриче огорчилась — поняла, что невольно
задела его.
— Ты, наверное, сама не замечаешь, что с самой первой нашей встречи в
штыки воспринимаешь все, что я говорю и делаю.
— Извини, честное слово, сожалею. Очень устала. Сегодня меня способен
вывести из себя самый миролюбивый человек на свете... к примеру, далай-лама.
Пожалуйста, не принимай на свой счет.
Она сознавала, конечно, что говорит неправду. Раздражение у нее вызвал
именно он, Маркус, только на него направлена ее агрессивность. На его
нежданное появление, чрезмерную страсть к порядку, на его перфекционизм и...
суши. До нее дошло: ведь он и впрямь с самого начала раздражал ее. И как
только она умудрялась три года выносить его и обманывать себя.
— Ты только посмотри вокруг, Беатриче! — как ни в чем не бывало
вновь зарокотал он, обводя рукой кухню. — Ну на все это... Сама
сознаешь: грязь, беспорядок... А ты ведь совсем другая, я знаю тебя! Как
можно жить в такой обстановке? — Он укоризненно покачал головой. —
Думаю, одной тебе не справиться.
О боже, кажется, у нее дыбом встают волосы на затылке...
— Отлично справлюсь. Конечно, мой дом не идет ни в какое сравнение с
твоими стерильными апартаментами. Но здесь не операционная, а жилые
помещения.
Он вздохнул и обмакнул кусочек сырой рыбы в васаби, зеленую пасту. Этот
японский хрен — вид безобидный, но запросто прожжет насквозь слизистую
оболочку рта и дыхательные пути...
— Ладно, не будем об этом. У тебя, по-видимому, совершенно притуплен
слух на конструктивные замечания. А отец ребенка... он хоть немного
заботится о тебе? Я имею в виду — помогает ли деньгами, навещает тебя,
справляется о здоровье?
Беатриче нахмурилась — какое ему дело?
— Нет, вряд ли он мог бы навещать меня. Кроме того...
— Но ты по крайней мере знаешь, кто он?
Некоторое время она собиралась с духом, сдерживаясь.
— Послушай, за кого ты меня принимаешь? Ты что, серьезно думаешь, что
я...
— Спокойно, Беатриче! — Он положил ей руку на плечо. —
Знаешь, ведь я не хотел тебя обидеть. Но ты нуждаешься в помощи. А отец
ребенка, по-видимому, не готов...
— Дело не в этом, Маркус, — перебила она, отдергивая плечо.
На какое-то мгновение захотелось рассказать все, посвятить его в свою
загадочную историю... поведать ему об Али аль-Хусейне. Велико искушение
наконец довериться кому-то. Но Маркус... тот ли он человек, кому стоит
выложить все? Едва ли — фантазии у него не больше, чем у авторов новостных
программ. Желание поделиться с ним так же быстро улетучилось, как появилось.
И все-таки она решилась на укороченную версию.
— Отец моего ребенка не может навещать меня потому, что его нет в
живых.
Он густо покраснел и ничего не ответил. В этот миг она получила истинное
наслаждение. Он всегда ведь твердил, что никогда не попадет впросак, —
и вот сел в лужу.
— Что же... — Он закашлялся, стараясь овладеть собой. — Тем
легче тебе, видимо, подумать и принять предложение, которое я намерен
сделать. Как ты смотришь на то, чтобы нам пожениться?
Беатриче, подносившая ко рту горшочек с супом
мизо
, поперхнулась и
закашлялась.
— Конечно, я понимаю: мое предложение для тебя полная неожиданность. И
все-таки... попробуй со всей серьезностью подойти к нему. Послушай... —
Он скрестил руки на груди, сосредоточился, даже наклонился над столом,
словно убеждая делового партнера в преимуществах новой рекламной
стратегии. — Тебе нужен мужчина, который заботился бы о тебе, а ребенку
— отец, который даст ему имя.
— Думаешь, моего имени недостаточно?! — взвилась Беатриче. —
Не знаю, в каком мире ты живешь! В наше время нет ничего зазорного в том,
чтобы ребенок носил имя матери!
— Может быть, в некоторых кругах это и так, — признал Маркус с
улыбочкой. Вот она-то окончательно и вывела ее из себя. На лице его написаны
одновременно высокомерие и сочувствие. — Разве ты не желаешь, чтобы
твой отпрыск жил в нормальной семье, чтобы в будущем перед ним открывались
все двери? Ты станешь моей женой — и я гарантирую ребенку отличный старт в
жизни. Вы — он и ты — будете материально обеспечены, тебе не придется больше
работать, ты полностью посвятишь себя воспитанию ребенка, дому... мне,
наконец!
— Как тебе пришла в голову такая безумная идея?!
— Принимая во внимание нашу многолетнюю дружбу, мою любовь, считаю
своим долгом сделать тебе предложение. Честно говоря, меня удивляет, что ты
так пренебрежительно отнеслась к этому. Это вовсе не безумная, а вполне
разумная идея.
В полном замешательстве она молчала, качая машинально головой.
Уж не почудилось ли ей все это? Неужто она снова погрузилась в
Средневековье?! Не может ведь наяву мужчина в две тысячи втором году всерьез
сделать такое предложение! Он руководит рекламным агентством, считает себя
образцом прогрессивности и либеральности... Это, должно быть, шутка... Но
стоп! Маркусу юмор не свойствен.
— Я уже говорил с родителями. Мама в восторге от моей идеи. Ты знаешь,
она всегда тебя любила. А отец свяжется с нашим семейным адвокатом и
подготовит все необходимые документы. Малыш, как только родится, будет
носить мое имя! — Он улыбнулся. — Представляешь, отец даже обещал
считать его своим внуком и выделить ему соответствующую долю наследства. Вот
твой ребенок, мальчик или девочка, уже совершеннолетний — и он абсолютно
независим в материальном отношении. А тетя Сильвия готова стать крестной
матерью. Что ты на это скажешь?
Ничего не скажу
, — подумала Беатриче. Ей действительно нечего
сказать. Но что-то в голове вертится, нашептывает ей на ухо...
— Али аль-Хусейн! — громко и четко произнесла она. — Звучит
неплохо. Что касается крестин — ничего не выйдет!
Маркус побледнел.
— Что ты сказала? Что это за имя?!
— Так я назову ребенка, если родится мальчик. Так звали его отца. А
поскольку он был мусульманином, я воспитаю его сына в мусульманской вере.
— Мусульманином?! Ты...
Беатриче наслаждалась своим триумфом: несколькими фразами она внесла
замешательство в узенький мирок Маркуса Вебера. Опомнившись, положила
палочки, уперлась локтями в стол и, прищурившись, устремила на неожиданного
жениха насмешливый взор. Впрочем, не стоит так проявлять свои эмоции. Взяла
себя в руки и спокойно продолжила:
— Может быть, прежде чем созывать гостей на свадьбу, тебе и твоей семье
стоит побольше узнать об отце ребенка? Так вот... Он араб.
— Господи помилуй... Надеюсь, он не...
Он не успел закончить — она повелительно промолвила:
— Лучше ничего не говори!
Маркус пробормотал что-то невнятное, разглядывая свои руки. Но сделал над собой усилие и продолжил:
— Слава богу, что не чернокожий. Надеюсь, мне удастся убедить отца...
— Довольно, Маркус, спасибо. Разговор наш окончен!
— Думаю, несмотря ни на что, я выполню свою миссию. Конечно, это
нелегко, но...
— Маркус, довольно! — вскрикнула она. — Я не нуждаюсь в твоем
великодушии и не принимаю твою жертву! Я твердо решила воспитывать ребенка
одна и сделаю это. Я не выйду за тебя замуж.
— Прошу тебя, Беатриче, все хорошо обдумать.
Она отрицательно покачала головой.
— А что тут думать? Посмотри на меня: похожа я на женщину, которая
добровольно отдастся в лапы твоего до тошноты добропорядочного семейства?
— Как ты смеешь так говорить о моей семье?!
— Разве я не права? Представляю, сколько сил потратила бы твоя мать,
чтобы сделать из меня то, что называется
женщина из хорошего общества
!
Наверное, разнесла бы по всему Гамбургу, какой подвиг совершила, приютив
меня и моего бедного ребенка в своем доме. А твой отец постоянно давал бы
почувствовать, что только его великодушие спасло меня от пропасти — ведь
благодаря ему я оказалась на Олимпе ганзейской аристократии. — Она
перевела дух. — Нет уж, спасибо! Я отказываюсь от такой чести!
— Беатриче, ты должна...
— Нет, Маркус, ты точно такой же, как они. Все знаешь лучше меня — что
мне можно, что нельзя. Стал бы все решать за меня, контролировать каждый мой
шаг... Задохнусь я от такой жизни.
— Но три года, проведенные со мной, ты выдержала успешно. И, вижу, эти
три года пошли тебе только на пользу. Кроме того, не я ведь так осложнил
твою жизнь.
Она яростно замотала головой — ее трясло от возмущения.
— Что ты себе позволяешь?! Мою жизнь никто не осложнил! Тебе, по-
видимому, не дано понять: я любила отца своего ребенка! Единственное, о чем
сожалею, — что нам не суждено быть вместе!
— Ты меня разочаровала, Беатриче! — торжественно заявил
Маркус. — Нашла себе какого-то верблюда...
— Сто-о-п! — прервала она его и решительно поднялась. — Уходи
сейчас же, прежде чем скажешь еще хоть слово! Не убивай остатки нашей
дружбы.
— Возможно, ты и права. — Он тоже поднялся. — Не обижайся,
Беатриче, но ты сильно изменилась.
Они вышли в прихожую. Маркус надел пальто, взял ботинки, любовно погладил...
— В этом доме найдется рожок для обуви? Не царапать же мне итальянские
туфли...
Ну и вопрос, и в такой момент! Чаша ее терпения переполнилась. Резким
движением она схватила ботинки — ручная работа, цена каждого превышает
стоимость недельного отдыха в Турции, — рванула входную дверь и
вышвырнула их один за другим на лестницу.
— Вот так! Надевай на улице! А теперь... исчезни! Не хочу тебя больше
видеть!
Маркус застыл на месте, но потом быстро пришел в себя.
— Неряха! — закричал он и опрометью в одних носках бросился вниз
по лестнице.
Так спасают жизнь, а не пару ботинок.
Беатриче с треском захлопнула за ним дверь и вернулась на кухню. Стойкий
запах дорогого лосьона после бритья, которым он пользовался, ударил в нос,
почти лишил рассудка. Влажная зеленая плесень... ох!.. Еще хотя бы секунду
будет вдыхать этот запах — задохнется!
Она настежь распахнула окно... Убрала со стола, вышвырнула остатки суши в
мусорный бак. Выбрасывает на помойку пятьдесят евро — пусть! Она готова
выкинуть из квартиры все, что напоминает ей о Маркусе Вебере. Закончив
уборку, Беатриче прошла по длинному коридору в свою спальню и плюхнулась на
софу. Гнев еще не улегся — бьет дрожь; горят щеки... Схватить бы первый
попавшийся под руку предмет и расколоть на мелкие кусочки! Как она устала...
И вдруг остро почувствовала — противные тянущие боли в животе мутят
сознание...
Беатриче закрыла глаза и положила руки на живот: ребенок толкается внутри,
недавняя ссора не прошла для него бесследно. Она провела рукой по животу,
как бы успокаивая маленькое существо. Боль не прекращается... О, живот стал
твердым, как доска.
Это схватки! Хотя... для них слишком рано — идет всего тридцатая неделя.
Мысли стали путаться. Что ей делать, что?.. Надо... надо носить бандаж! Это
она подумала уже четко. Тяжело поднялась и еле-еле побрела в ванную комнату.
Мышцы болят, будто она только что сошла с боксерского ринга... Беатриче
наполнила ванну теплой водой и добавила туда несколько капель эфирных масел:
мелиссы, апельсиновых цветков и жасмина. Эффект таких масел она испытала на
себе, будучи в Бухаре. Совсем другая жизнь, другое время...
Она разделась и села в ванну, ощущая всем телом благотворное тепло. Вдыхала
ароматы масел и постепенно погрузилась в воспоминания о своем странном
путешествии... Оно привело ее не просто в другую страну, а в другое время,
другой мир. Грезилась Бухара: ароматы восточных базаров, купальни эмира,
голоса муэдзинов... Роскошные дома местных купцов с изысканной медной
посудой и драгоценными коврами — и ужасающая бедность, грязь, нищета.
В памяти всплыли люди, сопровождавшие ее в прогулках по Бухаре. Вот Зекирех
— сильная несгибаемая женщина; она стала ее подругой. Вот Саддин — кочевник,
которого она любила и ненавидела и в конце концов спасла ему жизнь. Но
главный человек в том мире, конечно, Али аль-Хусейн, отец ее ребенка.
Не объяснить самой себе, как ей пришло в голову открыть всю правду именно
Маркусу. Этот холодный, расчетливый человек, лишенный всякой фантазии,
никогда не поймет ее. Она сама с трудом осознавала, что все это
действительно произошло с ней. Возможно, она сошла с ума...
Разве не сумасшествие в какой-то миг потерять сознание — и очнуться
совершенно в другом месте, мало того, в другой эпохе?! В ту ночь одна старая
арабка, ее пациентка, подарила ей камень — сапфир. Камень Фатимы — так
Беатриче его назвала.
Теперь по утрам она часто просыпалась с мыслью, что пережила всего лишь сон
— магический камень не уносил ее в мир средневекового Востока. Никогда она
не жила в гареме бухарского эмира, не знала Али аль-Хусейна ибн-Абдалу ибн-
Сину, знаменитого врача, в последующие столетия его назвали Авиценной. Но в
ней растет ребенок, и это объясняется лишь тем, что его отцом стал Али аль-
Хусейн, живший тысячу лет назад. От одной мысли, что такое возможно, сойдешь
с ума.
В животе опять болезненно заныло. Али аль-Хусейн... Как ей не хватает этого
человека — интеллигентного, несколько высокомерного, остроумного. Ночи
напролет они вели беседы, спорили и смеялись. Иногда он являлся ей в снах:
лежит рядом, стоит протянуть руку — и коснешься его густых черных волос, как
тогда, в Бухаре...
Иной раз казалось даже, что она ощущает его запах, своеобразный, терпкий —
запах фимиама, иссопа, мирры, мелиссы, цветов апельсинового дерева... Этой
смесью пряностей Али пользовался при лечении своих больных, и аромат стал
частью его самого, насквозь пропитал одежду, волосы, кожу (так запах
дезинфекции въедается в одежду современных хирургов). Может быть, поэтому ее
так влекло к нему. Они ведь родственные души, почему им не суждено быть
вместе всю жизнь?..
Беатриче, вздохнув, растянулась в ванне. Если бы камень Фатимы и впрямь
обладал чарами, о чем ей поведала старая арабка, он, наверное, дал бы ответы
на все ее вопросы, посвятил во все тайны. Но сапфир лежит, завернутый в
махровое полотенце, в дальнем углу платяного шкафа. С той самой ночи, когда
она впервые увидела фрау Ализаде, до своего возвращения из Бухары Беатриче
ни разу не прикоснулась к нему. Иногда тянуло снова взглянуть на камень,
погладить его, но что-то всегда ее останавливало, — может быть,
боялась, что камень помимо ее воли перенесет не к Али, а в какую-нибудь
ненужную страну, в ненужное время.
Беатриче бережно погладила еще не рожденного ребенка. Она часто думала, что
расскажет ему, когда подойдет возраст, о его отце.
Только правду, —
уверяла она себя... и его. — Тебе я расскажу всю правду!
В этот момент живот страшно напрягся — пришлось вцепиться зубами в руку,
чтобы не закричать от боли. Что с ней происходит?.. По-видимому, ванна не
оказала ожидаемого ею расслабляющего действия. Может быть, лучше просто
спокойно походить по квартире?..
Но и это не помогло. Тогда ее обуял страх. Боли усиливались и повторялись
все чаще. И чем сильнее они были, тем больший страх испытывала Беатриче, а с
ростом страха учащались боли. Замкнутый, порочный круг, из него нет
выхода... В конце концов она не выдержала и схватила телефонную трубку.
II
Словно в трансе, Беатриче наблюдала, как темноволосый санитар накладывает на
ее правую руку манжетку тонометра. Как его имя?.. Нет сил вспомнить, хотя
она довольно хорошо знает этого парня, как и другого, рыжего. Оба работают в
ее больнице, часто общаются с ней в травматологическом отделении, куда
доставляют больных: с подозрением на непроходимость кишечника, с почечными
коликами или после несчастных случаев. В голове не укладывается, что сейчас
она сама — пациентка. Вопреки рассудку Беатриче надеялась, что вот-вот
очнется и все окажется кошмарным сном.
Рыжий захлопнул дверцы машины
скорой помощи
и ловко вскарабкался на
водительское сиденье.
— Как там у вас? — обернулся он к сидящему рядом с ней санитару.
— Можем ехать!
Пока рыжий заводил мотор и включал сирену, другой взял лежащие поверх
носилок стетоскоп и тонометр — надо измерить кровяное давление. Беатриче
хорошо знала спартанское, но очень целесообразное устройство этих машин: когда-
то сама работала на
скорой
— проходила хирургическую практику. Но сейчас
впервые смотрела на все глазами пациентки — с радостью отказалась бы от этой
роли.
— Сто десять на шестьдесят! — радостно прокричал санитар.
Не раз Беатриче отмечала, что санитары, как правило, в хорошем настроении.
Может, от сознания, что именно они спасают людей. А ведь они просто
доставляют пациентов в больницу, а тут уж ими занимаются врачи. Как
складывается их дальнейшая судьба, они не знают.
— Сколько недель беременности?
— Тридцатая пошла.
Ответила и сразу почувствовала приближение новой схватки. Рыжий даже
присвистнул.
— Слишком рано. А в больнице знают, что вы едете?
Она кивнула.
— Позвонила сначала в больницу. Коллеги из родильного отделения в
курсе.
— Тогда расслабьтесь, фрау доктор! — И санитар, успокаивая,
ободряюще похлопал ее по руке. — Все пройдет нормально.
Расслабиться... где тут, когда мутит от страха... Как врач, Беатриче
прекрасно понимала, с каким риском сопряжены схватки на этой стадии.
Тридцатая неделю — чересчур ранний срок. Ребенок еще не созрел, чтобы
появиться на свет. Сжав зубы, она пыталась отогнать страшную картину:
крошечное существо подключено к аппарату искусственного дыхания,
искусственно вскармливается... Ах, и почему она сразу не выставила этого
гадкого Маркуса за дверь?!
Догадывается ли он, что натворил? Вряд ли... Сидит, наверное, сейчас в своей
безукоризненной квартире, достал дорогущий крем для обуви из специального
ящичка и замазывает царапины на итальянских ботинках. Опять схватка,
сильнее, чем предыдущая... И зачем только она ела этот проклятый суши?!
— Скоро будем на месте!
Машина круто повернула — санитар с трудом удержался на сиденье — и с визгом
шин затормозила. Водитель выключил синюю мигалку и двигатель, выпрыгнул из
кабины и открыл дверцу салона.
В ослепительном свете приемного отделения Беатриче увидела силуэты фигур в
белых халатах. Вероятно, сестры — спешат навстречу санитарам, — а может
быть, и врачи... Узнали, что на этот раз в переделку попала их коллега. А
может, и обычная для больницы сутолока.
Она услышала диалог рыжего с медсестрой:
— Беременность тридцать недель, преждевременные схватки.
— Тогда наверх, в родильное! Там уже знают?
— Добрый вечер, — обратилась сестра к прибывшей. — Сейчас
санитары... — И умолкла, испуганно тараща глаза. — Боже мой, Беа,
это ты?!
— Ну да, я, Сюзанна.
И попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось, по щеке покатилась слеза.
Прикусила губу, чтобы не разрыдаться.
— Давай сюда, Сюзанна! — закричал Генрих через коридор. — Беа
отвезут на лифте в гинекологию! А ты останься здесь!
— Сущий ад сегодня! — Сюзанна схватила руку Беатриче. — Что я могу сделать для тебя?
— Крепко держи меня.
Сюзанна кивнула, изо всех сил сжала ей руку и помчалась в кабинет Генриха.
Оба санитара толкали коляску по коридору к лифтам. Справа и слева стояли
койки и носилки с больными, ожидающими своей очереди. Кто-то ждал
результатов обследования, кто-то — самого обследования или выписки. Одни
спали, другие беспокойно ворочались на узких койках и тихо постанывали.
Весь медицинский персонал по горло завален работой. Когда ее поднимали на
третий этаж, в гинекологическое отделение, Беатриче поймала себя на мысли:
лучше бы задержалась сегодня на работе. И коллег выручила бы, и не встретила
бы Маркуса. Наверняка он не стал бы дожидаться ее прихода. Спокойно провела
бы вечер одна, у телевизора, и ничего бы с ней не случилось...
Двери лифта раскрылись, ее выкатили в коридор. Перед входом в родильное
отделение санитары остановились. Двери открылись еще до того, как они
позвонили.
— Преждевременные роды? — раздался низкий женский голос.
— Да, мы...
— Спасибо, мы принимаем.
Санитары переглянулись.
— Всего хорошего! — попрощались они с пациенткой и удалились.
— Добрый вечер, фрау...
— Хельмер.
Беатриче недоверчиво рассматривала высокую, атлетического сложения даму,
сразу почувствовав к ней неприязнь. Врач, не узнав имя пациентки,
осведомляется о диагнозе, к тому же в ее присутствии... Такие врачи вызывали
у нее ужас. Им бы информатикой заниматься или машиностроением, а не
медициной.
— Фрау Хельмер, я доктор Шмидт-Бартельзен. Мы с вами говорили по
телефону. Сейчас отвезем вас в палату интенсивной, терапии и проведем ряд
обследований. Потом решим, что делать.
Беатриче собралась спросить, какие обследования, но новая схватка сковала ей
горло, и она не издала ни звука. Шмидт-Бартельзен — компетентный специалист.
По крайней мере, в больнице она пользуется именно такой репутацией. Светится
добром и дружелюбием
Снежной королевы.
Но в данной ситуации это неважно, просто хочется видеть перед собой врача,
который сочувствует, пусть даже формально.
Что ж, не всегда везет в жизни. Схватки повторились, и Беатриче плотно сжала
губы, чтобы не закричать.
Доктор Шмидт-Бартельзен работала основательно, не торопясь, но, к сожалению,
молча. В процессе обследования не проронила ни слова, а ее короткие указания
присутствующей здесь сестре Беатриче не могла расслышать. Рядом с ней гудел
аппарат УЗИ, позволяющий наблюдать за схватками и сердечным ритмом ребенка.
Отчетливо слышала она биение его сердца... Тоны частые, относительно
ритмичные. Хороший это признак или плохой? Она слишком
...Закладка в соц.сетях
