Жанр: Любовные романы
Свитки Магдалины
...одробно описывать распутную
жизнь Рима или ужасающее поведение его населения. Я буду писать только о
себе, ибо достаточно сказать, что Рим верно называют вавилонской
блудницей.
Мы с Салмонидесом поселились в отдельных комнатах приличного
постоялого двора, и, отправив его в качестве доверенного лица проверить мои
финансовые вклады в Риме, я желал лишь одного — встречи с
Симоном. Видишь ли, мой сын, Симон покинул Иерусалим несколько лет назад,
но ты не знаешь и не поймешь, пока не станешь взрослым, почему Симон покинул
Иерусалим. Помнишь, я писал тебе о его разногласиях с Иаковом и борьбе за
главенство над Бедняками. Наша секта росла, шли дни, а Мессия не
возвращался, и Иаков все яростнее стал оспаривать право Симона на
верховенство. Отстаивая свою правоту, Симон ссылался на то, что он брат
Мессии. Но случилось так, что Симон, лучший друг Мессии, наконец поддался
давлению и покинул Иерусалим вместе с женой, дабы в других городах
проповедовать возвращение Мессии. Почему он отправился именно в Рим, я не
знаю. Может быть, потому, что здесь росла мессианская община, а он желал
помочь ей. Я уже писал тебе, что после моего обращения у двенадцати вызвал
большой страх человек, именуемый Савлом из Тарса, —
тому на дороге в Дамаск явилось видение Мессии, якобы велевшее
обратить неевреев в новую веру. Со временем этот Савл из Тарса создал
большую общину Бедняков в Антиохии, затем был обвинен в уголовном
преступлении и отправился в Рим с намерением оправдаться перед цезарем. Он
был одним из тех, кто обратил многих евреев Рима в нашу веру. Когда я
пятнадцатого числа декабря, римского месяца, прибыл в Рим, мне было нетрудно
найти дома, в которых люди, подобно мне, ожидали возвращения нашего
Мессии. Они меня приняли, христосовались и называли братом. Вот тогда-то я
впервые услышал слово христиане
, и оно немало озадачило меня. Мои
еврейские собратья в Риме тоже говорили о Мессии по имени Иисус, что
является латинизированным вариантом его подлинного
имени, и это тоже заставило меня задуматься. Когда меня в конце концов отвели к Симону, мы обнялись и пролили
много слез, радуясь встрече. Я прижал старика к своей груди, будто собираясь
больше не отпускать его, а он выдал такой поток слов на арамейском, что мне
показалось, словно его язык с удовольствием смакует их. Потом мы сели за
трапезу из острого сыра, хлеба и оливок и предались воспоминаниям о прошлых
днях. Он спросил меня: Иаков преуспел?
. И я ответил: Да, он обрел влияние. Наша община теперь насчитывает
тысячи людей, все ждут возвращения Мессии. По мере того как растут
выступления против Рима, все согласны в том, что близятся последние дни, а
как раз об этом говорил Мессия. Скоро он появится у ворот
. Затем я взглянул на лица людей, пришедших на нашу встречу, увидел
ожерелья, которые они носили, и понял, что это неевреи. Поэтому я сказал:
Когда вернется Мессия, в Израиле на Сионе появится Царство Божье, и
избранный народ станет править миром
. Тут Симон опустил руку мне на плечо и сказал: Я знаю, что у тебя
на сердце, мой сын, и мне хотелось бы развеять твою тревогу. Когда твой
Мессия покинул эту землю тридцать лет назад и снова воскрес, я был еще
молодым человеком и с нетерпением ждал его возвращения. Поэтому я всем
твердил, что оно произойдет завтра. Но теперь я уже очень стар и в некотором
смысле наделен даром предвидения. Сейчас я знаю, что он вернется лишь тогда,
когда еще больше правоверных будут готовы встретить его
. Я ответил: Симон, его ждет весь Иерусалим
. На что он сказал: Там живут одни евреи. Мы не можем забывать о
неевреях
. Для меня эти слова были страшным ударом, и я потерял дар речи.
Симон так сильно изменился за годы нашей разлуки, что стал совсем другим
человеком. После длительного молчания я обрел дар речи: Ты хочешь сказать,
что проповедуешь возвращение Мессии здесь, в Риме?
. Он ответил: Я проповедую это, и они верят
. Но ведь они не прошли ритуал обрезания!
— возразил я. Обрезание — это ритуал Ветхого Завета,
—
ответил Симон. —
Мы собратья Нового
Завета. А они соблюдают священные законы Торы?
. Они их не соблюдают
. Они ходят в синагогу и постятся в день искупления?
Они этого не делают
. Они воздерживаются от употребления свинины в пищу?
Они этого не делают
. Я пришел в ужас. Возможно, мое потрясение возросло многократно
потому, что я услышал это из уст Симона, который был когда-то самым набожным
евреем. Я спросил его: Что это за символы, которые они носят на
шее?
. Он ответил: Это знак рыбы, символ нашего братства. Он появился в
Антиохии, где люди говорят на греческом языке
. И ты позволяешь им носить вырезанные образы?
. Сейчас не время навязывать наши законы, неевреям, ибо Мессия
вернется в любой час. Быть может, даже в то время, пока мы разговариваем, он
подходит к воротам города. Эти добрые люди верят в него, они спасены. Если
бы я настоял на том, чтобы они сначала стали евреями, они не смогли бы
приготовиться и остались бы в стороне в то время, когда Царство Божье уже
близко
. Но это не успокоило меня. Поэтому я сказал: Симон, в Иудее
великое множество евреев готовятся к битве с римлянами. Те, кто приходятся
тебе братьями, вооружаются в ожидании грядущей битвы: А ты здесь обращаешь
римлян в новую веру. Что случилось? Такое впечатление, что мы с тобой стоим
по разные стороны
. Нет, не стоим,
—
возразил
он, —
ибо мы оба на стороне Бога. Я не мог согласиться с ним В Иерусалиме, где раньше проповедовал
Симон, евреи ждали возвращения своего Царя. В Риме неевреи ждали того, кого
не смогут признать. Почему они называют тебя Петром?
— спросил я. Потому что Мессия однажды сказал, что я столь прочный и надежный
друг, что напоминаю ему скалу
. Но они курят фимиам, а этим занимаются язычники
. Это происходит потому, что эти люди раньше были язычниками, но
сейчас они поклоняются Богу. Таким способом они почитают его
. Они не почитают Бога,
—
с горечью
возразил я, —
они просто назвали своих богов
другими именами. Никто из них не откажется от старого, а лишь внесет
небольшие изменения в него. В душе же они по-прежнему останутся язычниками.Ты даже называешь день своего Господа днем Солнца, ибо так он именуется
среди поклонников Митры.
Он ответил: Их много среди нас. К тому же мы обратили в свою веру
поклонников Исиды, Ваала и Юпитера
. Однако я возразил: Симон, это не обращение, ибо все они не
сделали ничего, кроме как заменили старые названия новыми. Они все равно
остались теми же язычниками
. Мы расстались грустно. Навсегда. Мне уже стало известно, что Савл
из Тарса изменил свое имя на Павла, точно так же поступил Симон, став
Петром, дабы угодить римлянам. Я также узнал, что мало кто из евреев Рима
слышал о Мессии, а ждали его в основном необрезанные язычники. Я долго плакал и проклял тот день, когда покинул Иудею. Сидя в
зловонной комнате постоялого двора, я тосковал по своим оливковым деревьям и
хотел скорее почувствовать землю Израиля под своими ногами. Я видел красивое
лицо Сары, слышал голос дорогого Саула, чувствовал, что мою шею обвивают
руки Ионафана. Как я жалел, что не послушался их, ибо это путешествие не
принесло мне ничего, кроме боли и страданий. На следующий день нам предстояло отправиться в Остию. Салмонидес
пытался уговорить меня задержаться в Риме некоторое время, твердя, что я
слишком быстро и резко осудил этот город. Однако я остался глух к его
словам. В Риме царили жажда наслаждений и пренебрежение к Богу. Я чувствовал
себя так, будто стал порочным. Поэтому я сказал ему: Мой родной очаг —
Израиль, ибо я еврей. Там стоит гора Сион и земля, обещанная нам Богом.
Разве еврей способен соблюдать законы Торы среди этих грешных
людей?
. Салмонидес лишь пожал плечами и покачал головой. За одиннадцать
лет нашей дружбы он так и не понял меня. Случилось так, что вечером, перед закатом, я вышел погулять вместе
с Салмонидесом, ибо у меня было тревожно на душе. Улицы запрудили толпы
народа, там было множество мужчин и женщин, говоривших на языках, которые я
не понимал. В дверях стояли женщины легкого поведения и зазывали меня.
Торговцы толкали перед собой тележки, груженные кусками разрубленной
свинины. Кругом стояли статуи, колонны и стены украшали резные изображения.
Это был многолюдный, перенаселенный город, гораздо хуже Иерусалима даже во
время Песаха. В одном месте нас вдруг подхватила людская волна, когда толпы
сомкнулись и устремились вперед. Мы с Салмонидесом пытались выбраться, но не
смогли, ибо людское течение оказалось сильнее нас. Из массы людей вырвался
громкий крик, точно из одного горла, и тогда толпа вдруг расступилась,
словно Красное море, разделенное Моисеем. Мы с Салмонидесом оказались во
главе толпы, перед нами открылась улица, а вторая часть толпы оказалась
напротив нас. И вот что мы увидели: перед нами в ярких красных накидках и
блестящих доспехах проходили когорты римских солдат, неся знамена императора
Нерона. Позади них играли фанфары; солдаты шли рядами и трубили в трубы,
обращенные к небу, и подняли такой шум, что мне пришлось заткнуть уши. За
ними шел полк преторианской гвардии, личной охраны императора. Гвардейцы
шагали гордо, высоко поднимали ноги, их надутые лица выражали осознание
собственной важности. Следом за ними ехал сам император на золотой,
запряженной четырьмя великолепными лошадьми колеснице. Императору было
двадцать шесть лет, он отличался крепким телосложением, его шея почти вросла
в плечи, голову украшали густые локоны рыжих волос. Проезжая мимо, он
улыбался и махал нам крепкой рукой. Я зачарованно смотрел на этого молодого
человека, правившего миром. Этот молодой человек приходился мне почти
ровесником. Когда проехал император, мы увидели зрелище, которое мне
запомнится надолго. Собственной колесницей, запряженной двумя лошадьми,
управляла жена императора Поппея Сабина. Могу откровенно признаться, что столь великолепной женщины я
никогда не видел. Ее голову венчали светлые волосы, которые скрепляли
крохотные ленточки и заколки, украшенные драгоценностями. Ее прекрасное
лицо, очень похожее на те, какие я видел у статуй, сверкало белизной, оно
отличалось бледностью и изяществом, свойственным фарфору, глаза были
небесного цвета, а губы — нежно-розовые. Обнаженная шея и рука шокировали,
но в то же время восхищали. Она стояла в колеснице так неподвижно, что можно
было подумать, будто это изваяние. Ее одежды были из чистого шелка цвета
столь естественной лаванды, что мне показалось, будто я вдыхаю ее
запах. Толпа замерла в безмолвии, пока проезжала императрица, а когда она
появилась передо мной, я почувствовал, что у меня перехватило в горле. Во
всей империи не могло быть женщины прекрасней, чем она. Я услышал, как голос прошептал мне в ухо: Она столь же влюблена в
себя, сколь и богини, но зубы у нее такие же, как у змеи
. Эти слова произнес Салмонидес, заметив, что на моем лице появилось
выражение восхищения. Он сказал тихо, чтобы больше никто не расслышал: Каждый день она
купается в молоке и втирает в свои руки слизь крокодила. Она ведет себя
подобно аристократке, но в душе остается блудницей. Это из-за нее Нерон
разделил судьбу Ореста и Эдипа
. Я знал, что имеет в виду Салмонидес, и пытался избавиться от
чарующего видения. Он был прав. Сколь бы красивой и соблазнительной ни была
Поппея, она олицетворяла дьяволицу, предназначение которой — губить
мужчин. Вот что я скажу тебе, мой сын, дабы ты знал, что от Рима нельзя
ожидать ничего хорошего. На поверхности он кажется привлекательным и
соблазнительным, но в его чреве заключено зло. Мой сын, я это говорю тебе
также, чтобы ты смог выбрать праведный путь. Когда я пишу эти слова, тех, кто жил в Иерусалиме, уже нет, а все,
кто знал Мессию при его жизни, ушли в небытие. Но те, кто в Риме, все еще
живут, но они так и не узнали его. Человека, которого они называют Мессией и
чьего возвращения ждут, не существует, его никогда не было на свете, и они
будут ждать его вечно. Однако ты, мой сын, еврей и обязан дождаться человека, который
вернется и объявит Царство Божье на земле. Он придет только к евреям, ибо он
еврейский Мессия. Следовательно, не рассчитывай на Рим, ибо там избрали неверный
путь, ведущий к лживости и забытью. Была полночь, и в квартире Бена горела лишь лампа на его письменном столе.
Бен и Джуди сидели близко друг к другу. Бен переводил, а Джуди читала то,
что он писал, — она вместе и одновременно переживали события,
происходившие в жизни Давида.
Оба долго не разговаривали, продолжая смотреть на последнюю строчку, которую
написал Бен. Время для них остановилось, они застыли в далеком прошлом между
мечтами и явью. Казалось, будто оба боялись, как бы это состояние не
развеялось.
Наконец, после долгого молчания, Бен бесстрастно сказал:
— Просто невероятно. — Он говорил машинально, безо всякого
чувства. — В этом свитке заложена мощность бомбы в пятьдесят мегатонн,
а если она взорвется... — Он уставился перед собой. Глаза у него
становились стеклянными и смотрели будто издалека. Джуди задалась вопросом:
Бен, где ты сейчас?
Постепенно, точно человек, пробуждавшийся от очень глубокого сна, Бен начал
шевелиться и подавать признаки жизни. Он выпрямил спину, потянулся и
простонал. Затем посмотрел на Джуди и слабо улыбнулся.
— Многим этот свиток не понравится. Ватикан уж точно не обрадуется,
ведь один из первых сторонников Иисуса осуждает Римскую церковь.
Он сухо рассмеялся, на лице его отразилась горечь.
— Не знаю, как остальные свитки, но этот им точно захочется уничтожить.
Уничтожить Давида...
Наконец Джуди через силу встала и обнаружила, что еле держится на ногах.
— Ну, вот еще! Бен, пойдемте в гостиную. Я хочу выпить кофе.
Он не ответил.
— Бен?
Он склонился над одной фотографией и уставился на расплывшееся слово. Джуди
заметила, что он без очков и не надевал их весь вечер. Она взяла очки Бена и
протянула их.
Он отстранил ее руку и сказал:
— Очки мне не нужны.
— Понятно. — Она стала вертеть тяжелые очки в своих руках. —
Кто вы сейчас?
Бен поднял голову:
— Что?
— Кто вы? С кем я разговариваю? С Беном или Давидом?
Его лицо на мгновение стало непроницаемым, затем он криво усмехнулся:
—
Я... я не знаю... — Он пригладил
волосы. — Я не знаю. Ничего не могу сказать...
— Пойдемте, я приготовлю вам кофе. — Джуди протянула руку, и, к ее
удивлению, Бен молча взял ее. Он смиренно последовал за ней в гостиную и
опустился на диван. Его лицо выражало недоумение. Джуди включила свет и ушла
на кухню.
Прислушиваясь к звукам текущей воды и хлопанью дверей шкафов, Бен все время,
ничего не понимая, оглядывался вокруг себя. Его охватило странное чувство,
какого он никогда раньше не испытывал.
Вернувшись с кофе и пирожками, Джуди увидела, что Бен сидит на диване,
обхватив голову руками. Джуди села рядом, тихо положила руку ему на спину и
шепотом спросила:
— Что случилось, Бен?
Он посмотрел на девушку. Она вздрогнула, заметив страх и смятение в его
взгляде.
— Мне не по себе, — сказал он сдавленным голосом. — Этот
свиток... с ним что-то... — Затем Бен повернулся к кабинету, и
казалось, будто он сквозь стену видит фотографии на своем столе. —
Поппея Сабина... — пробормотал он, будто пытаясь в чем-то разобраться.
— Бен, давайте же. Съешьте пирожок и выпейте кофе. Вам станет лучше,
если вы кое-что объясните мне.
Он флегматично взглянул на нее:
— А мои очки...
Джуди с трудом поборола желание закричать и шлепнуть Бена, чтобы вернуть его
в действительность, и, храня деланное спокойствие, налила в чашку кофе и
вложила ее в руки Бена. Он послушно выпил ее, смотря куда-то отсутствующим
взглядом.
— Мне с этим свитком не все понятно, — громко сказала Джуди,
пытаясь вывести из задумчивости. — Когда он был написан?
Он ничего не ответил, пил кофе и смотрел перед собой.
— Бен? Когда был написан этот свиток? — Она коснулась его
руки. — В каком году Давид отправился в Рим?
Наконец их глаза встретились, и Бен постепенно стал различать ее лицо.
— Что?
— В каком году Давид был в Риме? Когда он отправился туда? У нас возник
пробел между девятым и этим свитком, ибо утерян десятый свиток. Мы опередили
время. В последнем свитке Давиду было двадцать лет, а сын Саула только что
родился. Теперь оба старше...
— Тут нет ничего особенного, — деловито откликнулся Бен. —
Это легко вычислить. Сколько лет было императору? Давид ведь писал об этом.
— Двадцать шесть.
— А в каком году родился Нерон?
— Не знаю.
Будто они обсуждали этот вопрос весь вечер, Бен встал с дивана, ушел в свой
кабинет, а через минуту вернулся с книгой в руках. Сев на диван, он начал
пролистывать ее.
— Нерон... Нерон... Нерон... — бормотал он, листая
страницы. — Вот, нашел. — Он хлопнул ладонью по открытой
странице. — Он родился в тридцать седьмом году новой эры.
Бен протянул книгу Джуди. Она взяла ее. Книга была открыта на главе
Луций
Домициус Агенобарбус (Нерон)
. В первом абзаце сообщалось, что император жил
с 37 по 67 год нашей эры.
— Прибавьте двадцать шесть к тридцати семи, тогда получится шестьдесят
три. Вот тогда-то Давид и находился в Риме, то есть в шестьдесят третьем
году нашей эры. А это означает, что десятый свиток, вероятно, охватывает те
восемь лет. Должно быть, за то время много воды утекло. Сару приняли в секту
Бедняков, Давид приумножил свое богатство. Однако похоже, что Саул пополнил
ряды назареев. Интересно почему...
Джуди вопрошающе взглянула на Бена. Вдруг он стал самим собой, будто до
этого ничего странного не случилось. Она следила за ним, пока он наливал
себе вторую чашку кофе и доедал пирожок.
— Десятый свиток, — продолжил он, говоря с полным ртом, —
охватил те недостающие годы. Я не могу смириться с тем, что его у нас нет.
— Но у нас впереди еще семь лет.
Бен кивнул. Теперь он казался спокойным, отдохнувшим и безмятежным. То, чем
была занята его голова минуту назад, исчезло и забылось.
— Следующие два свитка заполнят эти семь лет. Они расскажут нам, какое
ужасное деяние совершил Давид. Он также поведает нам, почему ему скоро
суждено умереть.
Джуди задумчиво кивнула и уставилась в свою чашку. Ей было трудно привыкнуть
к неожиданным капризам в поведении Бена. Было нелегко понять его, справиться
с ним и угадать, чего ожидать в следующую минуту.
— Я ужасно устал, — наконец сказал он, поставив свою чашку.
Джуди испытала громадное облегчение.
— Я ложусь спать. Завтра настанет новый день и придет еще один
свиток. — Бен встал с дивана и потянулся всем своим длинным сухощавым
телом. Потом он задержался и, взглянув на Джуди, обратил внимание на то,
какой миниатюрной она кажется. — Хватит, — тихо сказал он, —
уже поздно. Нам пора спать.
Но Джуди покачала головой. Возможно, самое худшее в резких переменах
настроения Бена заключалось в том, что он и не догадывался о них. Ей
хотелось спросить:
Что случилось с вами несколько минут назад? Что
вынуждает вас забывать о действительности?
Но девушка промолчала. Джуди
знала, что он ответит и какую реакцию это вызовет. Бен все равно не
вспомнит, как странно он вел себя после того, как прочитал свиток. И было
тщетно пытаться что-либо объяснить ему.
— Я хочу посидеть немного, — сдержанно сказала она.
Бен положил руку ей на голову.
— Знаете, — сказал он глухо. — Я так и не поблагодарил вас за
то, что вы переехали ко мне. После вашего приезда все изменилось.
Джуди не взглянула на него и не шелохнулась. Она чувствовала, что Бен гладит
ее по голове, затем он быстро убрал руку. Она услышала, что он вышел из
гостиной и закрыл за собой дверь спальни.
Джуди сидела некоторое время, затем встала с дивана и подошла к окну.
Занавески были раздвинуты, за окном стояла темная ночь, в нее врывался свет,
горевший в квартире. Джуди увидела свое отражение в стекле окна, она почти
не походила на себя: лицо, и так бледное, вытянулось от тревог. К спящему
городу были обращены пустое, лишенное выражения лицо и безжизненные глаза.
Джуди совершенно лишилась способности чувствовать, мотивировать свои
поступки. Она лишилась всего. События прошедшей недели отняли у нее всякую
уверенность, силу характера, силу воли. Ибо Джуди, как и Бен, стала всего
лишь игрушкой, которой забавлялись неведомые силы.
Что же это за силы, которые перевернули все вверх дном в этой спокойной
квартире на западе Лос-Анджелеса? Это сверхъестественные силы или же энергии
двух личностей начали взаимодействовать?
Она прижалась лицом к прохладному стеклу.
Почему я здесь? —
беспристрастно задала она себе вопрос. — Как это могло произойти, что я
впуталась в перипетии личной жизни Бена Мессера? Неужели так распорядилась
судьба? Такое чувство, будто нас свели вместе из разных концов вселенной,
чтобы разыграть эту странную пьесу. Ради чего?
.
Больше не думая об этом, Джуди отстранилась от окна, прошлась по комнате и
выключила свет. Свет стал неприятен, ей хотелось побыть в темноте. В темноте
легче потеряться, легче забыться.
Когда Джуди вернулась к окну, в нем больше ничего не отражалось. Она видела
лишь похожие на скелеты деревья, росшие вдоль улицы. Деревья гнулись на
ветру. Похоже, на улице было холодно. Холодно и неприветливо.
Как же ветер может выглядеть холодным? —
рассеянно подумала она, снова прижавшись лбом к стеклу. — Как можно
судить о том, чего не видишь? Разве можно взглянуть на ветер? Так же и с
Давидом бен Ионой. Я не вижу его, и все же...
Джуди задумчиво отвернулась от окна, голых деревьев и уставилась в темноту,
окутавшую комнату.
Она не видела Давида, но знала, что он здесь.
Ее взгляд остановился на двери спальни, задержался на некоторое время, пока
она думала о странном человеке, который спал за ней.
Как сильно изменился Бенджамен Мессер за эти три недели! Какое испытание
выпало ему! И ради чего? Неужели все дело в иудаизме? Джуди погрузилась в
размышления, а перед ее глазами возникли пески и пальмы. Или он никак не
может обрести себя? Или, возможно...это одно и то же. Все дело в том, что он
еврей. Неужели католики испытывают то же самое? Или быть евреем значит нечто
особенное, не сравнимое ни с чем: иудаизм и собственное
я
неразрывно
переплелись.
Джуди смотрела отсутствующим взглядом, не сознавая, что в ее блуждающем
воображении рисуются дороги, высохшие под солнцем, и многолюдные рынки.
Разумеется, Бенджамен Мессер во всем этом не единственный важный фактор.
Может быть, он вовсе не главный фактор. Ведь был еще Давид бен Иона. Нельзя
забывать и долго страдавшую Розу Мессер. И ее мужа, ставшего мучеником. Да и
Джуди не стоит сбрасывать со счетов.
Похоже, мысли сосредотачивались вокруг одного фокуса, ибо она стала
погружаться в себя, забывая о сушеных финиках, пеньковых сандалиях и белых
одеждах, которые рисовала в своем воображении. Джуди приближалась к
крохотному темному уголку в недрах души.
И то, что она там увидела, стоя на самом краю пропасти и глядя вниз,
встревожило ее. На краю огромного бездонного кратера Джуди казалось, что ее
охватывает огромное ощущение пустоты. Ощущение непонятного одиночества.
Холодной пустоты. Джуди охватило отчаяние, ей вдруг захотелось громко
кричать. Огромный черный кратер, заполненный мрачным холодом и превзошедший
своей глубиной все границы воображения, захватил существо Джуди. Это
отдавало смертью, проклятием — здесь не оставалось места для жизни.
Погрузившаяся во мра
...Закладка в соц.сетях
