Жанр: Любовные романы
Свитки Магдалины
...адеялся, что она промолчит. Наконец он сказал:
— Таким людям, как вы, которых интересует религия, иврит и наследие
иудаизма, следует продать все, что они имеют, и купить билет в одном
направлении — в Израиль.
— Я уже пару раз собиралась так поступить, но все время возникало какое-
нибудь препятствие. Трудно собрать достаточно денег. Как бы то ни было,
спасибо, что, вы уделили мне время, доктор Мессер. До свидания.
— До свидания.
Древняя рукопись из Александрийского канона с укором ждала Бена, пока он,
держа бокал с вином в одной руке и незажженную трубку в другой, смотрел на
нее. Рукопись (или, точнее, ее фотокопию) прислал доктор Рендолл две недели
назад, чтобы Бен сделал более точный перевод. Ее нашли в коптском монастыре
в пустыне близ Александрии, а теперь она хранилась и Египетском музее Каира.
Это была греческая рукопись, и находилось много черт, обнаруженных в каноне
Ватикана, копии Септуагинты IV века, составленной в Египте. Папирус Рендолла
назывался
Послание Марка
и содержал в себе много неточностей, и, хотя его,
бесспорно, писали много веков назад, он, скорее всего, был подделкой.
Бен поставил трубку на стол и допил вино. Со стереомагнитофона тихо и
величественно звучали токката и фуга Баха в до миноре. Эта музыка часто
помогала сосредоточиться.
Третий и четвертый века изобиловали подделками, многие из них выдавались за
письма и деяния апостолов. Должно быть, это послание высоко почиталось не
одно столетие, прежде чем его оставили монахи, покинувшие монастырь.
Утверждали, что евангелист Марк создал египетскую христианскую церковь 1900
лет назад. Именно так считают копты.
— Если такой святой Марк вообще существовал, — пробормотал Бен. Он
никак не мог сосредоточиться. Вино не помогло, а Бах все больше раздражал. К
тому же по пути домой он забыл заглянуть в химчистку.
Послание оказалось длинным и не очень аккуратно написанным. Некоторые слова
были неясны, отчего все предложение становилось туманным и лишенным смысла.
Бен обратился к ряду других текстов для сравнения и обнаружил, что требуется
усилие, чтобы не отвлекаться. Когда через некоторое время Поппея Сабина
запрыгнула на стол, чтобы выяснить, что на нем творится, Бен взял кошку на
руки и начал ее гладить.
— Ты совершенно права, мой пушистый чертенок. Стоящая работа
заслуживает того, чтобы ее сделали хорошо. А я делаю ее плохо.
Он встал, кошка замурлыкала, прижавшись к его груди. Бен вошел в гостиную и
уселся на мягкое кресло. Молодой ученый жил в уютной квартире к северу от
Уилтшира, поэтому она стоила дорого, но зато была просторной, тихой и
уединенной. Бен сам обставил ее мебелью, ибо любил комфорт. В гостиной были
мягкие ковры, предметы искусства и мебель, которая так и ждала, чтобы на ней
отдохнули. В рабочем кабинете все было из кожи и темного дерева, всюду
развешано множество полок с книгами. Кухня и спальня, отдельный вход и
балкон. Бену нравилась его квартира, и он всегда находил в ней место, где
можно уединиться.
Однако сегодня у него на душе было не очень спокойно.
— Все дело в этом старом еврее, — сказал он Поппее, тыкавшейся
мордочкой ему в шею. — Давид бен Иона гораздо интересней, чем это
поддельное Послание Марка. Нам хотя бы известно, что Давид действительно
существовал.
Бен опустил голову на спинку кресла и уставился и потолок. Он подумал, что
скорее поверит в существование Давида бен Ионы, чем в святого по имени Марк,
который предположительно написал Евангелие. Бенджамен Мессер допускал, что
римский еврей по имени Иоанн Марк, вероятно, жил в Палестине в первом веке
и, скорее всего, участвовал в движении зелотов. В конце концов, кого только
не было в Иудее в то время! Но утверждение, что он — автор первого и самого
краткого Евангелия, вызывало большие сомнения. Все же полное Евангелие,
согласно святому Марку, появилось не раньше четвертого века. Что же в таком
случае, кроме веры, доказывает, что Евангелие от Марка более
подлинно
,
чем, скажем, Послание Марка, лежавшее сейчас на столе Бена?
Вера.
Бен снял очки, которые казались раздражительно тяжелыми, и положил их рядом
на маленький столик.
Что же такое вера и как ее измерить? То обстоятельство, что Новый Завет был
обнаружен не ранее 300 года, никак не повлияло на веру неизвестно скольких
миллионов крестьян. То обстоятельство, что история непорочного зачатия,
многочисленных чудес и телесного воскресения после смерти дошла до нас в
рукописях много веков позднее, чем все это якобы имело место, видно, никак
не поколебало веру миллионов. Вот тебе и вера.
Бен на мгновение вспомнил свою мать, Розу Мессер, которая умерла по Божьей
воле много лет назад, и тут же забыл о ней. Сейчас нет никакого смысла
вспоминать о ней, точно так же Бен давно отказался от попыток представить,
как мог выглядеть отец, раввин Иона Мессер, в дни его детства. Он умер до
того, как Бен успел познакомиться с ним.
Он погиб в Майданеке. Это место в Польше, где исчезали евреи.
Зазвонил телефон, но Бен встал лишь после третьего звонка.
— Как идут дела? — спросила Энджи. Она все время интересовалась
его текущей работой. И не имело значения, был ли этот интерес искренним или
нет.
— Потихоньку, — ответил он. — Если честно, то дела совсем не
движутся.
— Ты уже поужинал?
— Нет. Я не голоден.
— Не хочешь заглянуть ко мне?
Бен стал думать. Боже, как хорошо было бы отдохнуть у нее! Посидеть перед
камином и забыть на время о древних рукописях. И забыться в страстных
объятиях.
— Энджи, я этого очень хочу, но я дал обещание Рендоллу. Боже, какая же
скверная штука эта рукопись!
— Совсем недавно ты назвал ее трудной и интересной работой.
Бен рассмеялся. Его невеста обладала замечательным даром поднять у
собеседника настроение.
— Согласен. Это трудная штука. — Его взгляд вернулся к столу и
остановился не на копии рукописи Рендолла, а на коричневом конверте, в
котором лежали три фотокопии Уезерби.
Они-то и не давали ему покоя. Не александрийская рукопись или его обещание
Джо Рендоллу. А три фрагмента свитка, недавно найденного в Хирбет-Мигдале и
последние три строчки, которые он еще не перевел.
— Энджи, я немного вздремну, затем встану и настроюсь на работу. Я
обещал Рендоллу, что через две недели он будет держать в руках мой лучший
перевод. Ты меня поймешь.
— Разумеется. Послушай, если у тебя заурчит в животе, звони мне, и я
прибегу, захватив с собой кастрюлю.
Повесив трубку, Бен продолжал стоять у телефона и не чувствовал, что Поппея
устроилась у него в ногах. Кошка то мурлыкала, то мяукала, терлась
лоснящейся шерстью о его ноги, уютно напоминая о своем присутствии. Но Бен
ничего не чувствовал. Он думал о свитке, найденном в Магдале. За всю свою
карьеру он не встречал ничего подобного. А если он получит от Уезерби новые
свитки и если Давид сообщит в них нечто интересное, тогда Бен Мессер станет
участником одного из самых великих исторических открытий.
Бен уже не владел собой. Ожидание стало невыносимым. Любопытство взяло верх
над ним. К черту обязательства перед Джо Рендоллом и эту александрийскую
рукопись. Давид бен Иона сказал еще не все, и Бену захотелось выяснить, о
чем он пишет в свитке.
Да снизойдет на тебя благословение, мой сын, и, прочитав мои
слова, ты, вспомнишь, что ты еврей, сын Завета и член избранного Богом
народа. Поскольку я еврей и мой отец еврей, ты тоже еврей. Никогда не
забывай об этом, мой сын. А теперь настала пора рассказать тебе то, что отец должен
рассказать сыну: о моем позорном и ужасном поступке — ибо это моя последняя
исповедь. Бен наклонился ближе к фотографии и направил свет настольной лампы на новое
место. Сейчас он уже дошел почти до нижней части папируса, но читать текст
было все труднее.
Сейчас Иерусалима не стало. Мы рассеяны по Иудее и Галилее, многие
из нас бежали в пустыню. Я вернулся в Магдалу, место своего рождения, так
что оно станет также и местом моей смерти. Если ты когда-либо попытаешься
найти меня, то будешь искать здесь. А пока будешь искать, надеюсь, ты
найдешь эти свитки. Бен захлопал глазами, не веря тому, что прочитал. Эти слова ошарашили его,
он застыл на месте. Он протер глаза, наклонился еще ближе к свитку и прочел
эти слова внимательнее.
Сейчас Иерусалима не стало
.Так здорово, что трудно поверить! Эти четыре слова
сейчас
Иерусалима не стало
могли означать лишь одно: они написаны либо
в 70 году, либо сразу после него!
— Великий Боже! — громко воскликнул Бен. — Я не могу этому
поверить!
Он резко встал и опрокинул стул. Под его взором на расстоянии протянутой
руки при свете лампы сверкали яркие слова, слова Давида бен Ионы, написанные
1900 лет назад. Они громко обращались к нему из глубины веков.
— Боже милостивый... — снова прошептал Бен. Затем он поднял стул,
сел на его край и коснулся пальцами фотографии.
Бен долго сидел молча и смотрел на свиток, он хотел привести в порядок мысли
и успокоить сильно бившееся сердце. Но из этого ничего не вышло. На подобное
чудо он просто не надеялся и даже не мечтал о нем. Давид бен Иона только что
поставил дату для потомства под своими словами. Казалось, он жирными
красными цифрами отметил год.
От волнения у Бена закружилась голова. Надо немедленно сообщить об этом
Уезерби. Это настоящая фантастика, в это трудно поверить. Весь ученый мир
обратит внимание на это обстоятельство и, стоя, начнет рукоплескать Джону
Уезерби, хвалить Бена Мессера. Бен начнет писать книги, читать лекции и
давать интервью...
Бен начал успокаиваться. Потрясение стало проходить, страсти Бена
подчинялись интеллектуальной выучке. Сначала надо проверить то, что он
перевел. Затем обязательно следует отправить телеграмму Уезерби. После этого
придется проверить первые две фотокопии и убедиться в том, что перевод
совершенно адекватен.
В порыве волнения Бен взял на руки Поппею, поднес ее близко к лицу и
пробормотал:
— Не понимаю, как ты можешь вести себя так спокойно. Если только тебе,
конечно, не безразлично то, что Давид бен Иона сообщил нам, о чем он писал
лет сорок спустя после смерти Иисуса. А это может означать лишь то, —
его взгляд снова остановился на свитках, — что Давид жил в Иерусалиме в
то же время, что Иисус.
Когда Бен перестал говорить и услышал эхо своих последних слов, ему в голову
пришла другая мысль, побудившая его отпустить Поппею и уставиться на свиток.
Эта новая мысль появилась столь неожиданно, что он вздрогнул. Ибо эта мысль
была не из приятных.
Бен с трудом оторвал глаза от папируса и уставился и темноту, в которую
погрузилась комната. Нет, новая мысль ему совсем не понравилась.
Эта неожиданная мысль о том, что проклятие Давида... проклятие Моисея...
может быть как-то связано с тем, другим галилеянином. К тому же Давид должен
был исповедаться в своем преступлении...
Бенджамен вздрогнул, когда холодное дуновение дурного предчувствия ворвалось
в комнату.
3
После ужина Энджи убрала посуду и привела в порядок стол на кухне, а Бен в
гостиной играл в
стулья с музыкой
.
Сначала он уселся в мягкое кресло и начал барабанить пальцами по
подлокотнику, затем встал и сел на оттоманке на корточки. Минуту спустя он
сел в конце дивана, но тут же встал и пересел на другой конец. После
короткого отдыха он начал разгуливать по комнате, затем сел на табурет для
пианино, а когда из кухни снова вошла Энджи, он уже занял первоначальное
место в мягком кресле.
— Думаю, нам сегодня вечером не следует идти на представление, —
сказала она.
— Почему так?
— Видишь, обычно никто не посчитает тебя невежливым, если будешь сидеть
во время показа фильма и...
Она рукой очертила дугу перед собой.
Бен улыбнулся и вытянул ноги перед собой.
— Извини. Мне что-то тревожно на душе.
Энджи села на подлокотник кресла и погладила густые светлые волосы Бена. Его
не назовешь красавцем, но на него приятно смотреть. У него очаровательное
лицо и мускулистое тело. Бен обладал почти атлетической внешностью и, смотря
на него, никто не заподозрил, что все время у него уходит на преподавание и
на работу в собственном кабинете.
— Я буду рада, когда ты снова получишь известие от Уезерби.
— Я тоже. Давид бен Иона не имел права вот так оставить меня без дела.
Энджи внимательно наблюдала за лицом Бена: она знала, что под маской
спокойствия идет напряженная работа мысли. Она вспомнила, как он
заволновался, когда позвонил ей два дня назад и несвязно что-то бормотал в
трубке. Бен все время повторял, что Иерусалим разрушен, и ей на мгновение
пришло в голову, что арабы начали ядерную войну. Но затем Бен сказал что-то
про
времена Христа
и Энджи сообразила, что его волнуют свитки, — ей
стало легче.
Тогда она просидела с ним всю ночь, а он снова и снова возвращался к третьей
фотографии.
— Только один раз за всю историю Иерусалим был полностью разрушен. Это
случилось в семидесятом году повой эры. Тогда евреи рассеялись по всему
миру. Давид явно оказался в самой гуще той катастрофы и бежал к свой родной
город, ища безопасное место. Думаю, что мое заключение верно. Я уверен, что
ничего не упустил. — Затем Бен еще раз взял фотографию и безумными
глазами пробежал по ней. — Видишь? Видишь вот здесь? Это слово
совершенно понятно. И это короткое предложение вот здесь... — Он
пробормотал что-то на иностранном языке, резавшем слух. — В том, что
здесь говорится, нет никаких сомнений. Это также означает, что Уезерби
ошибся почти на двести лет. Энджи!
Затем он объяснил ей такое странное явление, как полное уничтожение города и
гибель почти всех его обитателей после осады римскими армиями. Евреи
поднимались против Рима на протяжении многих лет. Восставших часто распинали
на крестах. И когда наконец разразился бунт, который историки именуют первым
восстанием, Риму потребовалось пять кровавых лет, чтобы подавить его.
Видишь ли, мы считаем, что свитки Мертвого моря спрятали в этих пещерах, ибо
римские солдаты представляли серьезную опасность. Монахи ессеев, спрятавшие
кувшины со свитками, собирались однажды вернуться за ними. Свитки Масады
нашли среди разрушений, учиненных римскими легионами, которые сожгли
крепость после того, как захватили ее. А письма Симона Бар-Кохбы, последнего
вождя восставших в сто тридцать пятом году новой эры, были спрятаны в
пещерах Иудейской пустыни после того, как еврейские патриоты потерпели
окончательное и полное поражение. А теперь Давид бен Иона, вынужденный
бежать в Магдалу после наступления римских солдат... Видишь, как все
сходится в этой последней, полной трагизма картине?
Энджи кивнула и подавила зевоту. Затем Бен объяснил, как падение Иерусалима
привело к крушению еврейского государства, которое не могло возродиться на
протяжении многих веков.
— До одна тысяча сорок восьмого года. Им потребовалось так много
времени, чтобы вернуть себе то, за сохранение чего они отчаянно боролись
девятнадцать столетий назад.
После этого Бен погрузился в глубокий сон, в течение которого ни разу не
шелохнулся. Утром Энджи позвонила в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса
и попросила отменить его единственное занятие на тот день. В тот день они
отправили телеграмму Уезерби в Галилею. К утру в пятницу Бен почти
успокоился, выражался яснее и излагал события в верной последовательности.
Как обычно, он провел два пятничных урока и даже дал консультации трем
студентам.
Бен думал об этом сейчас, сидя в мягком кресле. Прохладная рука Энджи обняла
его за шею... Первые два студента были с параллельного курса, третьей пришла
Джуди Голден. Именно встреча с ней воскресла в его памяти...
— Доктор Мессер, я хочу сменить тему своей курсовой работы. — Она
села на другой стул в его крохотном кабинете, бережно держа в руках гору
книг. Ее блестящие волосы ниспадали ей на плечи и, обрамляя лицо, делали его
необычно бледным.
Пока девушка говорила, Бену неожиданно пришло в голову, что она совсем не
похожа на Энджи. Собственное наблюдение ему показалось странным и
неуместным.
— Вы справитесь с этим? Мне кажется, вы уже провели исследование и
работаете над черновым вариантом.
— Верно, так оно и есть. Но я потеряла интерес к этой теме. Точнее
сказать, — она посмотрела на него в упор, — интерес я потеряла не
совсем. Просто я заинтересовалась совсем другим. Я знаю, как вы сердитесь,
когда в середине семестра меняют тему курсовой работы, но думаю, я могла бы
оценить ее по достоинству.
Бен потянулся за трубкой:
— Вы не возражаете?
Джуди покачала головой. В самом деле Джуди даже очень возражала, она терпеть
не могла, когда ее окуривают, но все же это был его кабинет, а она явилась
сюда, скорее всего, потому, что хотела попросить об одолжении.
Бен приступил к ритуалу набивки трубки — от начала до конца на это уходили
минуты две — он в это время не любил разговаривать. Завершив эту процедуру,
профессор взглянул на нее сквозь серую пелену дыма и сказал:
Я собирался отговорить вас от такого шага, но так вы будете счастливее, а
ваши успехи говорят о том, что вы хорошая студентка. Так что давайте я
возьму это на заметку. — Он открыл обшарпанную папку размером три на
пять, вытащил одну карточку, нацарапал на ней что-то, после чего его ручка
повисла над ней. Он ожидающе приподнял брови.
— Новая тема будет звучать так:
Иврит Элиесера бен Иегуды
.
Бен записал это, вернул карточку на место и несколько раз выпустил дым изо
рта.
— Это не очень легкая тема, хотя она весьма кстати. Ваша первая тема
тоже была хорошей:
Язык ашкенази
.
— Но она оказалась слишком ограниченной, слишком узкой. И вероятно, не
очень подходила для темы курса. О том, что бен Иегуда сделал для иврита,
сегодня говорят по израильскому радио и читают в газетах Тель-Авива.
— Эта работа потребует огромных усилий. У вас хватит времени?
Джуди радостно улыбнулась:
— Времени у меня больше чем достаточно.
Бен задумчиво пыхтел трубкой.
— О чем вы собираетесь писать для получения степени магистра?
— Теперь я это точно знаю. Я всегда интересовалась обособленными
религиозными сектами, которым удавалось избежать влияния исторических
событий и крупных религиозных групп.
— Как самаритяне?
— Да, как они. Только я собираюсь исследовать один аспект из истории
коптов. Наверно, я займусь их происхождением.
— Вы серьезно? Мне почему-то казалось, что вы выберете тему, которая
ближе привязана к вашей родине.
— Почему вы так подумали? За кого вы меня принимаете, доктор Мессер? За
профессиональную еврейку?
Бен пристально взглянул на нее, затем откинул голову назад и рассмеялся. Как
ни странно, именно такой он представил себе Джуди Голден — дочь Израиля,
ярую сионистку.
— Я даже не ортодоксальная еврейка, — весело сказала она. —
Жаль, что я разочаровала вас. Я готовлю еду по субботам.
— Что вы говорите? — Он вспомнил субботние ритуалы и ограничения.
Теперь они вызывали у него лишь улыбку. Прошло ведь так много времени с тех
пор, как он вспомнил те отчаянно скучные субботы. Как ни странно, сказав ей
я еврей
за два дня до этой встречи, он сообразил, что говорит такое
впервые за двадцать три года. Эти слова тогда не удивили его, но сейчас, в
присутствии девушки, он с недоумением вспомнил их. — Копты — интересная
группа людей, — Бен услышал свой голос, — их церковь восходит к
святому Марку, она выдержала огромный напор ислама. Коптский музей,
расположенный к югу от Каира, единственный в своем роде.
— Могу представить.
Его трубка угасала, он выбил ее в дешевой стеклянной пепельнице.
— По чистому совпадению я перевожу недавно обнаруженную близ
Александрии старинную рукопись. Найден старый покинутый монастырь, последние
обряды в нем совершались, наверно, в шестнадцатом или семнадцатом веке.
— Правда?
— Я с радостью когда-нибудь покажу вам эту рукопись.
— О, это было бы...
— Я постараюсь не забыть об этом и захватить ее с собой. Возможно, на
следующей неделе. — Он взглянул на часы. К этому времени почтальон уже
принес его почту и ушел. Ему хотелось скорее добраться до дома. Возможно, от
Уезерби уже пришло что-то, скорее всего, еще один свиток... — Видите
ли, это не оригинал, а хорошая фотокопия. Оригинал хранится под стеклом в
Каире. А теперь, извините, мне пора идти...
В камине раздался громкий треск, вверх взметнулись искры, и Бен вернулся к
действительности. Энджи уже не сидела рядом с ним, она причесывала волосы
перед зеркалом. Он стал наблюдать за ней — в волосах бронзового цвета
отражался огонь, горевший в камине. Они договорились пожениться между
семестрами, но до следующего перерыва в учебном году было еще далеко. Энджи
собиралась продать свою мебель и переехать к нему. Сейчас они жили врозь
лишь по той причине, что Бен был завален работой. Ему необходимо уединение,
покой и одиночество.
— Может быть, завтра ты получишь что-нибудь, — сказала она, увидев
его лицо в зеркале позади своего отражения.
— Я надеюсь на это. — В тот день после короткого разговора с Джуди
Голден он торопился домой но, к своему огорчению, обнаружил, что почтовый
ящик пуст. — Возможно, следующий свиток окажется еще важнее.
Бен почувствовал, что его лицо становится хмурым. Как повлияет женитьба на
привычный образ жизни? Что придется делать, чтобы не нарушалось привычное
для него уединение, когда здесь поселится Энджи? Она обещала не мешать ему и
не входить в его кабинет, когда он там будет заниматься переводами. Однако
временами в такие вечера, как этот, в его в голову закрадывались сомнения.
Энджи настаивала на том, чтобы они ходили в кино. Она говорила, что это
принесет ему лишь пользу, даст возможность на время расслабиться и забыть
про свитки.
Бен не был уверен, что это придется ему по душе.
К утру в понедельник он снова вошел в обычную колею. Уединение и длительные
размышления во время выходных помогли ему трезво взглянуть на вещи. Как
никак он был ученым, а не романтиком. То обстоятельство, что первые три
фрагмента оказались в весьма хорошем состоянии и дали столь неожиданные
сведения, еще не предвещало, что в следующем тайнике среди развалин Мигдалы
обнаружится что-либо подобное. Он должен готовиться к малоприятным
неожиданностям. Не следует завышать надежды.
Всю субботу и воскресенье ему удалось поработать над Александрийским каноном
и отправить Рендоллу убедительное сообщение о достигнутых успехах.
Однако днем в понедельник его внешнее спокойствие и научная
беспристрастность рассыпались в прах, когда он открыл почтовый ящик и оттуда
ему прямо в руки выпал потрепанный конверт, украшенный израильскими марками.
Бен неожиданно обнаружил, что его ладони потеют, пока он осуществлял
небольшой ритуал, прежде чем приступить к делу.
Я волнуюсь больше, чем ожидал, — подумал он. И рассмеялся. Он понял, в
чем дело. — Никто ведь не слышал о Говарде Картере до того, как нашли
гробницу Тутанхамона! И никто пока еще не слышал о Бенджамене Мессере!
Он прошелся по комнате и выключил все лампы, кроме настольной. Воцарилась
привычная атмосфера для перевода. Затем он поставил на стереомагнитофон
несколько новых записей (Баха и Шопена) и включил его на минимальную
громкость. Бен налил себе привычную дозу вина, проверил, находится ли под
рукой трубка и табак, и торжественно уселся за стол.
Он вытер ладони о штанины. Бен был известен своим веселым характером и
чувством юмора. Он часто улыбался, много смеялся и старался не воспринимать
окружающую действительность слишком серьезно. Однако, когда в нем
пробуждалась страсть к древним манускриптам, беспечность тут же исчезала. Он
уважительно относился к неизвестным людям, над переводом слов которых
трудился. Молодой ученый чтил их идеалы, преданность идее и набожность, с
какой они писали священные слова. Бен чтил этих безликих и безымянных людей
и даже испытывал к ним некоторое благоговение. Он большей частью не
соглашался с ними, с их религиозными верованиями и национальным фанатизмом.
Он не разделял их символы веры, однако уважал за благочестивость,
непоколебимость и всегда, прежде чем начать работу над новым текстом,
находил время отдать дань человеку, написавшему его. Фотографии (на этот раз
их оказалось четыре) находились во внутреннем запеча
...Закладка в соц.сетях
