Жанр: Любовные романы
Свитки Магдалины
...л на следующий день с
разносчиком писем, которого я часто встречал у колодца. В тот вечер после
ужина и молитв раввин Елеазар отозвал меня в сторону, чтобы побеседовать с
глазу на глаз. Дело касалось меня, ибо он раньше никогда так не
поступал.
Он спросил: Давид бен Иона, ты сегодня отправил письмо своему
отцу?
Я ответил: Да, учитель
, —
и
удивился. Ты считал, что я не знаю о твоем замысле? Думал, что вдова ничего
не сказала мне? Что я не заметил, как натружены твои руки?
Да, учитель
, —
робко ответил
я. Скажи мне, Давид бен Иона, как ты думаешь, кто каждый вечер клал
на твою циновку папирус, перо и чернила?
. Я лишь спросил: Раввин, вы сердитесь на меня?
Кажется, Елеазар не ждал такого поворота в разговоре. Сердиться
на тебя? За что, Давид бен Иона, я должен сердиться на тебя, если ты
единственный из всех моих учеников изо всех сил старался соблюсти пятую
заповедь Господа? Ты хорошо чтишь отца и мать своих
. Теперь Елеазар опустил тяжелые руки на мои плечи, и я заметил в
его глазах искреннюю любовь. И чтобы совершить это благое
дело,
—
сказал он, —
ты
не потерял ни единой минуты, отведенной для изучения Закона
Моисеева. Я продолжал таскать воду вдове и откладывал свои шекели в надежном
месте. Когда мы проучились у Елеазара два, затем три года, когда мы покинули
склад и переселились на верхний этаж, нам дали немного карманных денег. Мы
получали их каждый месяц. К этому времени нам понадобились новые сандалии и
новые плащи, так что накопить денег почти не удавалось. Когда мы повзрослели и детство осталось позади, дружба между
Саулом и мной стала даже крепче, глубже и драгоценнее. Мы спали рядом, ели и
изучали Тору вместе. Я знал каждую его мысль, а он знал, о чем я
думаю. У
нас не было тайн друг от друга. Тем не менее
люди говорили, что мы столь же непохожи, сколь день и ночь. Когда Саулу исполнилось шестнадцать лет, он стал самым высоким
учеником, он возвышался над жрецами и книжниками во время присутствия в
храме. У него были широкие плечи и мускулистая грудь, его руки обладали
невероятной силой. Его темно-каштановые волосы вились и были крепкими, как
проволока, а борода была даже гуще и длиннее, чем у Елеазара. Многим
казалось, что Саул выглядит старше своих лет. Я же, с другой стороны, хотя и не был слабым, но отличался более
хрупким телосложением. Мои руки были тонки, но жилисты, на них играли мышцы,
которые я нарастил, таская воду. Тело мое было таким же — сухощавым, но
крепким. Из-за этого другим казалось, будто я хилое, к тому же и хромое
существо. Мои волосы были черными, чернее дна колодца, а глаза — темными.
Елеазар однажды сказал, что у меня большие задумчивые глаза пророка или
поэта, и он печально качал головой, будто знал то, что неизвестно мне.
Волосы были длинными и вьющимися, они доходили мне до плеч. Растительность
на моем лице, однако, была скудной по сравнению с бородой Саула. Я
переживал, что моя борода никогда не вырастет столь великолепной. Жена Елеазара Руфь часто называла нас своими красивыми мальчиками,
и мне кажется, что она нас любила как-то особенно. Мы с Саулом никогда не
разлучались. Он был шумным, смешливым, а я был тихим и замыкался в себе. Она
сравнивала нас с царями Саулом и Давидом и твердила, что наступит день,
когда принцессы будут соперничать, дабы привлечь к себе наше
внимание. Это смущало меня, ибо я, в отличие от Саула, посматривавшего на
девушек, был так робок, что не осмеливался взглянуть хотя бы на одну из них.
Когда мы утром или ближе к вечеру шли по улицам, нам часто встречались
группы молодых женщин, возвращавшихся с покупками с рынка. Они улыбались нам
и робко опускали глаза, но я всегда замечал, что одна из них с восхищением
смотрит на Саула. Пришло время, когда мне уже не надо было таскать воду из колодца.
Я почувствовал и облегчение, и печаль, ибо, хотя мне больше не надо было
выполнять унизительную работу женщины, я вместе с тем лишился источника,
скромного вознаграждения. Похоже, Саул не нуждался в деньгах и не думал о них. Он никогда не
откладывал свои шекели. Я же, с другой стороны, считая, что деньги вселяют
уверенность, не сомневался, что наступит день, когда я порадуюсь своей
бережливости. Эта черта характера, разумеется, будет иметь прямое отношение
к тому, что случится позднее. Если бы я не был наделен таким образом
мышления, возможно, течение моей жизни значительно изменилось бы. И я не
сидел бы в Магдале и не писал бы тебе, мой сын. Однако со мной случилось то,
что случилось, и течение моей жизни приближало час, о котором я обязательно
должен поведать тебе. Однако сейчас позволь мне снова пережить те божественные дни
молодости, которые я провел в Иерусалиме. Однажды Елеазар высказался о моей бережливости. Он сказал: Давид
бен Иона, если бы я велел тебе пойти на улицу и убрать помет лошадей и
ослов, ты нашел бы способ, как превратить это занятие в прибыльное дело
. Он
сказал это полушутя-полусерьезно. Из моих учеников ты лучше всех осваиваешь Тору,
—
сказал он, —
у тебя острый и
проницательный ум. И все же я иногда спрашиваю себя, не принес бы ты большую
пользу Израилю, став банкиром или маклером. Подобное предположение привело меня в такой ужас, что я оцепенел,
будто он ударил меня. Извини меня, Давид,
—
продолжил
он, —
но я лишь сделал тебе комплимент и не
собирался нанести обиду. Если я обидел тебя, то непреднамеренно. Однако
помни, сын мой, что есть и другие пути служить Богу, кроме чтения его
Закона. Не все люди книжники, также как не все люди рыбаки. И все же каждый
человек служит Богу по-своему, так как он умеет это делать лучше всего. Ты
станешь законником, будешь оберегать Закон Господень от опустошительного
воздействия перемен. Тут он умолк и долго смотрел на меня. И все же...
— начал он, но
так и не договорил. Я припрятал немного серебра, носил сандалии до последнего, штопал
свой плащ, точно женщина. Когда Саул купил третью пару новых сандалий, я
забрал у него старые сандалии, которые он хотел выбросить, и носил их еще
полгода. Саул смеялся надо мной, но я не сомневался, что втайне он завидовал
моему умению копить деньги. Мне было семнадцать, когда я впервые встретился с
Ревекой. Большинство других молодых людей в этом возрасте были уже женаты
или помолвлены, однако такое не должно было случиться с учениками раввина,
которые не имели права отнимать даже и минуту, отведенную на изучение Закона
Божьего. Поэтому мы оба и не думали о браке. Настанет час, когда наш учитель
придет к заключению, что мы будем готовы, идти своим путем и сами стать
учителями. А когда такое время настанет, мы найдем желанную женщину и
возьмем ее себе в жены. Поскольку мы не знали, когда учитель отпустит нас,
то и не ведали, когда сможем жениться. Поэтому о женитьбе почти не
думали. Так было и со мной до тех пор, пока я не встретил Ревеку. Она была
дочерью брата Елеазара, который в Иерусалиме занимался изготовлением шатров.За первые три года пребывания в доме раввина я ни разу не видел эту девушку.
Но однажды случилось так, что Руфь, жена Елеазара, захворала и много недель
не могла встать с постели. Брат раввина прислал двоих своих дочерей помочь
Елеазару, у которого дочерей не было.
Я встретил Ревеку накануне субботы, она с сестрой пришла готовить
нам еду на следующий день. Я никогда не забуду тот день. Мы все рано вернулись из храма вместе с Елеазаром: мы с Саулом и
еще четверо мальчиков, живших вместе с нами. Ревека и Рахиль были заняты
приготовлением еды, они торопились, дабы управиться к закату. Я тут же
поднялся наверх, чтобы умыться и приготовиться к молитве, но заметил, что
Саул не последовал за мной. Немного подождав, я спустился вниз и, к своему
удивлению, застал его на кухне. У Ревеки были необычайно рыжие волосы и бледно-зеленые глаза.
Никогда не забуду, как она покраснела, когда Саул представил нас друг другу.
Рахиль была на четыре года старше и не столь красива. Она поздоровалась со
мной и не стала отрываться от работы. Мы с Саулом всячески пытались угодить
Ревеке, однако неловкость и неопытность, конечно, заметно сковывала нас. Ей
было шестнадцать, на год меньше, чем нам. Похоже, Елеазар не возражал против того, что мы проявляем внимание
к этой девушке. Видно, это даже забавляло его. Ревека осталась с нами на
ужин, но затем ей пришлось вернуться в отчий дом, а Рахиль осталась, дабы
позаботиться о Руфи. Елеазар велел мне проводить Ревеку. Никогда в своей жизни — ни до встречи с ней, ни после — я не
чувствовал себя столь неловким и счастливым одновременно. Ревека была
восхитительной девушкой. Она была робкой, но милой, мне нравилось, когда она
тихо и забавно смеялась. Идя по темным улицам, мы почти не разговаривали,
однако наше молчание порождало не робость, а надежду. Когда мы вошли в дом Ревеки, который был полон детей и света, она
представила меня своему отцу, на которого произвело впечатление то
обстоятельство, что я изучаю Закон Моисея. Он пригласил меня остаться, но я
сказал, что должен вернуться домой, несмотря на то что мне очень не хотелось
уходить от Ревеки. Однако нельзя было пропустить вечерние занятия у
Елеазара. Рахиль пробыла у нас все время, пока болела Руфь. Потом я видел
Ревеку не один раз.8
Бен тут же вошел в ванную и обдал лицо ледяной водой. Вытерев его насухо
грубым полотенцем, он вернулся в кабинет и взглянул на часы. Половина
седьмого. Солнце уже полчаса как взошло.
В кабинете царил полный хаос. Переводя всю ночь, он завалил стол всеми
справочниками, какие у него были, потел над каждым словом и буквой Давида,
все проверял и перепроверял. Когда он закончил работу, всюду валялись книги,
бумаги, рассыпался пепел от табака.
Потирая затекшие мышцы рук, он, прихрамывая, пошел на кухню приготовить
растворимого кофе и, проходя через гостиную, заметил, что пишущая машинка
снова положена в ящик, который венчает аккуратная стопка бумаг. Лишь его
записная книжка и безупречно отпечатанный экземпляр свидетельствовали о том,
что здесь работала Джуди Голден.
Он поглядел в окно на пасмурное небо. На тротуарах еще не высохла вода,
деревья мерцали после дождя. Когда же она ушла? Когда же она успела тихо
закончить работу и выйти на цыпочках, не вымолвив ни слова?
Бен вошел на кухню. Две чашки и тарелки, которые оставались здесь вчера
вечером, были вымыты и убраны. Остатки пирога были аккуратно завернуты в
целлофановую бумагу и лежали на полке в холодильнике.
Бен не заметил, как она ушла.
Через полчаса, когда он сидел на диване и пил кофе среди разбросанных
повсюду листков перевода свитка номер пять, неожиданно позвонили в дверь.
Улыбаясь, он встал и подумал:
Что ж, мисс Голден, вы вернулись сказать мне,
какой я негодный хозяин и невнимательный работодатель. Сколько я должен за
работу? Я заплачу вам в два раза больше
.
К его удивлению, это была не Джуди.
— Энджи! — воскликнул он.
— Привет, любимый. — Она вошла, чмокнула его в щеку и подняла нос
кверху. — Неужели я слышу запах кофе?
— Это растворимый кофе, — смущенно ответил он.
— Мне подойдет. — Энджи повернулась к нему, у нее было довольное
лицо, глаза радостно светились.
— Эй, ты ведь еще не побрился. Я пришла слишком рано?
— Для чего?
Она рассмеялась:
— Ты шутишь в такую рань! Знаешь, я пыталась дозвониться до тебя перед
тем, как выйти из дома. Мне хотелось узнать, встал ли ты, но твой телефон
опять оказался занят. Ты трубку снова снял с рычага? Какой же ты скверный
мальчишка!
Она направилась к кухне. Смотря на стройную фигуру Энджи, Бен заметил, что
она одета в желтые брюки и блузку с цветочным узором. Его осенило.
— Боже мой! — прошептал он. У него окончательно испортилось
настроение.
Бен встал в дверях кухни, смотрел, как Энджи готовит кофе, и думал, в какие
слова облечь свою следующую фразу. Он сумел лишь вымолвить слово
Энджи
...
Этого было достаточно. Энджи уже собиралась всыпать ложку растворимого кофе
в чашку, но остановилась, застыла на секунду, положила банку с кофе и
повернулась к нему.
— Что случилось?
— Энджи, я еще не ложился. Я работал всю ночь. Я так и не добрался до
постели.
— Почему?
Он рассказал ей, что сосед расписался за получение свитка, но принес его не
сразу. Лицо Энджи выражало безразличие, голос прозвучал глухо:
— Тогда почему ты мне не позвонил?
Бен совсем растерялся:
— Я сильно волновался. Наверно, я забыл...
Энджи уставилась на пол, она явно боролась со своими чувствами, наконец
подняла голову, — в глазах мелькнуло загадочное выражение.
— Ты забыл. Ты все забываешь, когда это касается меня.
— Да, — почти шепотом промолвил он.
— Ладно. — Она начала дрожать всем телом.
— Энджи, я...
— Бен, можешь не верить, но я стараюсь относиться к тебе с пониманием.
Видишь, мне это дается нелегко. — Не без усилий она прошла мимо него и,
не глядя перед собой, вошла в гостиную. — Бен, раньше такого не
бывало, — сказала она натянутым голосом. — Раньше ты всегда, сколь
бы важной ни была работа, находил время для меня. Однако сейчас все
изменилось. Ты сейчас изменился. Почему твое поведение столь неожиданно
стало непредсказуемым?
Он беспомощно протянул руки к ней.
Да, Энджи сейчас размышляет объективно. Бен изменился. Куда-то исчез его
ровный, предсказуемый характер, появилась странная нелогичность, он будто не
мог сделать выбор среди двух личностей, словно ничего не осознавал и не был
хозяином над собой.
Казалось, будто им кто-то манипулировал.
Энджи, прищурившись, смотрела на него. Что здесь еще не так, помимо его
странного поведения? Имеются ли физические отклонения? Конечно же, она
заметила их раньше, но ей очень хотелось не придавать им значения, не
обращать внимания на них. Но на этот раз она решила хорошенько посмотреть на
него. На этот раз она изучала Бена другими глазами и видела едва заметные
изменения, которые постепенно происходили с ним.
Он вдруг стал носить сандалии. Начал ходить прихрамывая. Говорить
высокопарно, словно иностранец, стремящийся изъясняться правильно. Ничего
такого с Беном Мессером не случалось до того, как появились эти свитки.
Она подошла к дивану и увидела разбросанные на нем страницы с переводом.
— Это хороший свиток? — тихо спросила она.
— Да. Он очень длинный. Хочешь почитать?
Энджи резко обернулась. Она сердито глядела на него.
— Что в этом Давиде такого особенного, что он значит для тебя больше,
чем я?
— Это неправда, Энджи.
— Нет, это правда, Бен! — Она повысила голос. — Из-за него ты
забыл про меня! Ты бы предпочел проводить время с ним, а не со мной. —
Она перешла на крик. — Какой-то мертвый старик еврей завладел тобой
так...
— Боже мой, Энджи! — воскликнул Бен.
— Не говори так! Почему ты произносишь всуе имя того, в кого ты даже не
веришь?
— Энджи, ты тоже не веришь в него.
— Откуда ты это знаешь? — Она шагнула к нему. — Откуда ты это
знаешь? Ты когда-нибудь спрашивал меня об этом? Мы когда-нибудь
разговаривали об Иисусе, Боге или вере?
— Вот тебе на. Нашла время, когда говорить о теологии.
— Почему бы и нет? Другое время тебе тоже не подходит. Ты всегда
уходишь от этой темы, будто владеешь монополией над религией. Бен, я ведь
знаю, что ты атеист. Но это не означает, что все остальные тоже неверующие.
— Господи помилуй, Энджи. Какое это все имеет отношение к сегодняшнему
утру?
Энджи снова посмотрела на диван, и вдруг ее гнев улетучился. На ее лице
мелькнуло странное выражение, пока она смотрела на разбросанные повсюду
бумаги.
— Не знаю, Бен, — тихо сказала она. — Но тут есть какая-то
связь. — Я точно не знаю, что творится, но здесь кроется нечто большее,
чем просто археологическая находка. Что-то тут не так. Я даже не могу
выразить это словами, но у меня возникло какое-то странное ощущение. Как
будто... — Она наконец посмотрела на него. — Как будто Давид бен
Иона стал у тебя навязчивой идеей.
Бен растерянно смотрел на Энджи, у него вдруг вырвался нервный смешок.
— Какая нелепая мысль, и ты сама понимаешь это.
— Я не понимаю...
— Послушай, Энджи. — Он снова протянул к ней руки. — Я устал.
Я так страшно устал. Давай сегодня больше не будем говорить об этом,
хорошо? — Он рассеянно потер правое плечо. — Я не могу ни
согнуться, ни разогнуться. Я таскал воду для... я хотел сказать, что мне
пришлось ходить в два раза быстрее и таскать в два раза больше... — Бен
покачал головой. — Нет, я хотел сказать совсем не то...
— Бен! Что происходит с тобой?
— Черт побери, Энджи, я устал. Вот и все! Я совсем не спал! Я просто
хочу остаться один!
— Но как же ты мог совсем
забыть обо мне?
Боже мой, — подумал он, потирая лицо руками. — Я даже не могу
припомнить, что было вчера вечером! Я не помню, как ушла Джуди. Я не помню,
как переводил свиток. Случился провал в памяти...
Бен взглянул на нее.
— Извини, — сказал он смиренно.
Энджи отступила на шаг:
— Тогда все в порядке.
Бен протянул руки и хотел подойти к ней.
Но Энджи подняла руку и сказала:
— Нет, Бен. Не на этот раз. Я страшно обиделась. Мне придется все
обдумать. Но ответь мне на один вопрос. Ты не собираешься оставить этот
свиток в покое хотя бы на один день? Хотя бы на несколько часов?
Бен нахмурился:
— Я не могу, Энджи. Я не могу... бросить его...
— Ты сказал все. Может, я и приползу к тебе на коленях, когда все
закончится, и эти рукописи появятся на свет в виде отдельной книги. А до тех
пор, надеюсь, вы с Давидом приятно проведете время вместе.
Бен почувствовал, как комната поплыла перед его глазами. В его голове вихрем
проносились разные мысли, и он едва расслышал, как Энджи ушла, громко
хлопнув дверью. Бен совсем выбился из сил, такой усталости он никогда не
испытывал, ночь, проведенная за переводом, полностью лишила его жизненных
соков. Он еще долго стоял посреди гостиной после того, как ушла Энджи, и не
знал, что делать дальше. Бен чувствовал себя так, будто повис между двумя
мирами.
Немного успокоившись, Бен пытался разобраться в своих мыслях и почувствовал,
как погружается в жутко подавленное состояние. Все началось под ложечкой —
появилось тошнотворное ощущение пустоты и одиночества, оно стало ползти
вверх и закончилось приступом печали и депрессии. Он совершенно выбился из
сил и хотел лишь одного — лечь спать. Залезть в черную дыру и погрузиться в
вечный сон.
Только сейчас было уже светло, почти восемь часов, и с улицы проникал яркий
свет. Он методично и плотно задернул шторы и занавески на всех окнах, чтобы
не дать яркому свету и назойливой действительности проникнуть в его
квартиру, не раздеваясь, тут же рухнул на кровать и погрузился в полное
забытье.
Последний сон оказался самым странным. В первом ему снились разные привычные
лица — Энджи, Джуди Голден и доктор Уезерби. Действия вихрем следовали одно
за другим. Перед его глазами одна за другой возникали искаженные сцены, он
видел целый сонм смутных лиц и слышал приглушенные голоса. Однако в конце,
ближе к тому времени, когда Бен должен был очнуться, он увидел очень яркий и
страшный сон.
Он шел по странной улице в неопределенный час ночи. Не было ни света, ни
машин, ни ориентиров, по которым можно было бы определить, где он находится.
И дело было не столько в унылом месте, где он оказался, сколько в ледяном
страхе, охватившем его разум — он остался совсем один в бескрайнем
пространстве, чувствовал себя, как человек, у которого нет ни семьи, ни
друзей. Таким вот, совершенно одиноким брел он по незнакомой улице.
Вдруг кто-то появился рядом с ним. Хорошенькая молоденькая девушка с
длинными рыжими волосами и зелеными глазами. Ее неожиданное появление не
испугало его. Какое-то расстояние оба прошли молча, затем Бен услышал свой
голос.
— Где мы? — спросил он.
— В Иерусалиме, — ответила девушка.
— Странно.
— Почему?
— Все получилось не так, как я себе представлял.
Затем, как ни странно, девушка рассмеялась. У нее был высокий, звенящий
голос, как у человека, лишившегося разума.
— Давид, — сказала она, — вам не надо представлять Иерусалим!
— Но я не Давид.
— Как глупо! Конечно ты Давид. Кем же еще ты можешь быть?
Не успел Бен ответить, как его охватило странное ощущение. Будто за ним
шпионили, следили за каждым его шагом. Страх охватывал его все больше.
Девушка, шедшая рядом, представляла угрозу. У нее не было ни имени, ни
знакомых черт, однако он боялся ее.
— Как тебя зовут? — спросил он сдавленным голосом.
— Роза, — ответила она и разразилась хохотом.
— Нет! — воскликнул он. — Ты не Роза!
Смех ее оглушал его эхом, со всех сторон сразу.
— Что тут смешного! — закричал он на девушку.
— Мы не одни, — ответила рыжеволосая спутница, продолжая
смеяться. — Мы не одни!
Ощущение, что за ним наблюдают, доводило до сумасшествия. Вокруг него царили
мрак, холод и запустение. Однако он не сомневался, что чьи-то глаза следят
за ним.
— Где? — крикнул он. — Где они?
Девушка, хохоча так, что не могла вымолвить ни слова, указала вниз, на
землю.
Бен посмотрел туда. Он стоял босиком на плохо утрамбованной земле. Пока он
смотрел, казалось, будто земля пришла в движение. Его охватило жуткое
ощущение: земля двигалась и смещалась, будто кто-то собирался выбраться из
нее.
— Боже мой, — простонал он, обхватив себя руками. Он дрожал всем
телом.
Будто кто-то собирается выбраться из нее.
— Боже милостивый, не может быть! — прошептал он.
Девушка исчезла. Бен в одиночестве стоял на подрагивающем холме земли. Он
чувствовал себя так, будто взирал на сотворение мира и балансировал на грани
забытья.
Ему не хотелось смотреть вниз. Он знал, что увидит. Он знал, что это до
смерти напугает его.
Раскрыв глаза так, что они почти вылезли из орбит, он посмотрел вниз на
землю.
Вдруг она разверзлась.
— Боже милостивый! — вскрикнул он и сел прямо. Все тело Бена
покрылось потом, смятое покрывало промокло насквозь. Потом пропиталась его
одежда и простыни под ним.
У Бена стучали зубы, тело безудержно тряслось.
— Боже мой, Боже мой, — повторял он снова и снова.
В спальне было темно и холодно. Дул ледяной сквозняк. Было слышно, как за
занавесками в окна барабанит сильный ноябрьский дождь. Бен быстро включил
все освещение и термостат. Судорожными странными движениями он сбросил
одежду, нырнул под горячий душ. Тело обожгла мощная струя, Бен отдался ей,
пытаясь отделаться от виденного кошмара.
Затем он надел свежую одежду, насухо вытер полотенцем голову и тут же пошел
на кухню приготовить кофе. По пути он нажимал на все включатели.
Однако у раковины Бен наконец остановился. Он никак не мог изгнать из памяти
кошмар прошлой ночи, видения, которые напугали его почти до смерти. Все
передвижения, работа, свет и кофе не помогут ему избавиться от виденной
сцены. Теперь она стала явью. Многие годы Бену удавалось загнать ее в
подсознание, спрятать под множеством слоев жизни. Он не вспоминал ее
шестнадцать лет, но вспомнил сейчас — эту сцену вызвал кошмар, — а
теперь от нее уже не было никакого спасения.
Бен закрыл лицо руками и заплакал. Медленно, будто с огромного расстояния,
до его ушей постепенно долетел голос матери:
Бенджамен Мессер, сегодня тебе исполнилось тринадцать лет. Теперь ты стал
мужчиной. Твой долг стать таким сыном, какого хотел вырастить отец, ибо он
умер, оберегая тебя. Бенджамен, я так и не рассказала, как умер твой отец. Я
говорила лишь, что его убили немецкие выродки. Теп...
Закладка в соц.сетях
