Жанр: Любовные романы
Свитки Магдалины
...Бенджамен Мессер! — Энджи была по-настоящему удивлена. —
Впервые слышу от тебя признание, что ты еврей! Обычно ты всячески стараешься
отрицать этот факт.
— Не отрицать, моя любимая, а забыть о нем. Вот в чем разница.
Бен расхаживал по квартире все оставшееся утро и весь день. Он вспомнил, что
пора накормить Поппею. Ему удалось решить несколько вертикальных строчек и
кроссворде из
Лос-Анджелес таймс
. Он прослушал несколько записей,
проглотил сандвич с сыром и снова расхаживал по квартире. Почтальон вот-вот
должен прийти.
Бен выкурил почти целый пакет трубочного табака. Ровно в четыре часа он
решил спуститься вниз и заглянуть в почтовый ящик. Бен ждал, что постучат в
дверь и придется расписаться за заказной пакет, но, когда этого не
произошло, он усомнился, приходил ли почтальон вообще.
Почтальон приходил.
В других ящиках лежала свежая почта, в его ящик опустили счет за газ, а в
мусорную корзину жильцы уже выбросили новые журналы. Однако маленькой желтой
квитанции в его почтовом ящике не оказалось.
Только сейчас Бен понял, с каким нетерпением ждал пятый свиток. Теперь он
чувствовал себя совершенно подавленным. Свинцовое небо разразилось легким
дождиком, омывшим тротуары западной части Лос-Анджелеса. А Бен, словно
идиот, стоял и смотрел на почтовые ящики. На свете нет ничего худшего, чем
строить надежды, которые не сбудутся. Ему казалось, что он вот-вот
расплачется.
— Это невыносимо. Это невыносимо, — бормотал он снова и снова,
поднимаясь к себе. Почему нельзя доставить свитки быстрее? Почему ему каждый
раз приходится страдать от столь мучительного ожидания?
Вернувшись к себе, Бен включил обогреватель, налил себе большой бокал вина и
устроился на диване. Вскоре к нему на колени запрыгнула Поппея, начала
мурлыкать и тереться о его живот, будто давая понять, что она рада его
обществу.
— Поппея, не знаю, что на меня нашло, — тихо пробормотал он,
обращаясь к кошке. — Раньше со мной такого не бывало. Прямо какое-то
наваждение. Почему так происходит? В чем причина? Может, виноват Давид? Как
может человек, усопший две тысячи лет назад, полностью завладеть мною?
Бен медленно потягивал вино и почувствовал, что в комнате становится теплее.
Становилось тепло, будто его накрыли теплым одеялом. Бен погружался в
сонное, приятное состояние, от которого ему стало легко. Он откинул голову
назад.
Почти тут же на него хлынули воспоминания о днях, проведенных вместе с
Лейбовицем. Казалось, будто воспоминания до сих пор держали взаперти по
неизвестной Бену причине, и вдруг нашелся ключ, позволивший отпереть эту
дверь. И воспоминания о тех днях, о которых Бен давно забыл, обрушились
мощным потоком.
В его сознании возникли и другие картинки, не столь приятные, как
воспоминания об ортодоксальной школе и Соломоне. В его памяти мелькали
картинки из детства, проведенного в Германии, эмиграции в Соединенные Штаты,
трудных лет роста под опекой матери.
У Бена не было ни братьев, ни сестер. Даже отца не было. Он помнил только
себя и мать. А мать, единственный родитель и товарищ, оказалась почти
невыносимым человеком.
Тут в его память ворвался другой образ. Ее запястье. Запястье его матери.
Она всегда носила длинные рукава, чтобы не показывать его. Но однажды
маленький Бен заметил это запястье и, указав на него, спросил:
— Мама, что это?
На лице Розы мелькнуло выражение ужаса. Она прикрыла другой рукой
изуродованное место и выбежала из комнаты. После этого мать плакала много
часов до самой ночи.
Когда Бену исполнилось тринадцать, день его Бар-Мицва, мать закатала рукав и
показала ему свое запястье.
Теперь ты уже взрослый. — Она сказала ему
на идиш. — Теперь ты должен знать об этом
.
И она показала ему крапчатые шрамы от укусов злых собак. Это случилось в
месте под названием Майданек.
Зазвонил телефон, Бен так резко выпрямился, что Поппея не удержалась на его
коленях. Он встал на нетвердые ноги, потер лицо и взял трубку. К удивлению,
он заметил, что смахнул слезу со щеки.
— Привет, любимый. Ну, что ты решил?
Он не сразу сообразил, кто это звонит, затем тусклым голосом ответил:
— Энджи, свитки не пришли.
— Странно, — тихо сказала она. — Тогда едем в Сан-Диего?
— Да... Сан-Диего. Но только завтра утром. Сейчас я ужасно устал.
— Отлично. До встречи. Пока, любимый.
Его губы уже сложились, готовясь произнести
пока
, но голос пропал. Бен
долго стоял у телефона и смотрел на него, будто находился под гипнозом. Он
постепенно пришел в себя и догадался, что какое-то время явно вздремнул на
диване. Было уже почти семь часов.
Ему сейчас хотелось лишь одного — изгнать эти воспоминания. Забыть про ужасы
и страдания матери в концентрационном лагере. Вычеркнуть горестные годы
детства. Снова упрятать раввина Соломона Лейбовица за запертой дверью.
Копание в прошлом не могло принести ничего хорошего. Кроме несчастья и слез.
Включив почти все освещение и поставив Бетховена, Бен сумел немного развеять
мрачное настроение и нарушить тишину. Однако, убедившись, что лица матери и
Соломона не собираются оставлять его в покое, он принял решение: нельзя
оставаться одному.
Бен набрал три цифры из номера телефона Энджи и повесил трубку. Немного
подумав, он пошел на кухню и достал телефонный справочник в надежде, что там
может оказаться ее номер. К удивлению, он там значился. Разумеется, если
Джудит Голден, отмеченная в телефонном справочнике, та самая, которую он
знает.
— Алло?
— Мисс Голден?
— Это Бен Мессер.
Наступила пауза.
— А, привет. Как у вас дела?
— Хорошо. Послушайте. Я понимаю, сейчас субботний вечер и у вас,
наверно, есть свои планы, однако возникла одна загвоздка и мне бы очень
пригодилась ваша помощь.
Джуди молчала.
— Речь идет о свитках, — продолжил он уже не столь
уверенно. — Уезерби просил меня прислать ему отчет о том, как у меня
идут дела. А я боюсь, что на это уйдет целая неделя, если я начну печатать
свои записки. Я хотел узнать, не будете ли вы так любезны...
— С удовольствием. Печатать на вашей или моей машинке?
— Видите, у меня очень хорошая машинка. Электрическая и...
— Здорово! В котором часу мне лучше зайти к вам? Бен вздохнул с
облегчением:
— Вы сможете приехать ко мне за полчаса?
— Конечно смогу.
— Я с радостью заплачу вам.
— Не надо. Позвольте лишь разделить славу вместе с вами. И убедитесь,
пожалуйста, чтобы мое имя напечатали правильно. До скорой встречи, доктор
Мессер.
— До встречи. Благодарю вас.
Повесив трубку, Бен уже сомневался, правильно ли поступил. По правде говоря,
он даже не знал, зачем так поступил. Он принял такое решение импульсивно
(похоже, в последнее время с ним такое случалось часто), а теперь было уже
слишком поздно отказаться от своей затеи.
Бен зашел в гостиную. Придется смириться с подобной раздвоенностью: в одно и
то же время ему хотелось и одиночества, и компании. Поппеи ему было мало, а
Энджи стала невыносима. Может, Джуди займет середину между ними. Если она
будет печатать за обеденным столом и не станет мешать ему, а Бен уединится в
кабинете, вполне возможно, что удастся достигнуть разумного равновесия.
Раздумывая над этим, Бен, однако, упустил одну вещь: потребность в обществе
была порождена страхом оказаться в одиночестве. Если бы он понял это и
хорошенько подумал, то обнаружил бы, что печатание отчета о проделанной им
работе является лишь поводом, чтобы пригласить Джуди к себе. В глубине души,
в ее потаенном уголке, о котором даже Бен ничего не знал, росла странная
потребность быть рядом с Джуди. Часть существа Бена Мессера, о которой он не
догадывался, тосковала по компании Джуди Голден столь неистово, что находила
причины и поводы, чтобы разыскать ее.
Но Бен об этом ничего не знал. Его преследовала лишь одна мысль:
Я не хочу
оставаться наедине с собой
.
Однако Соломон Лейбовиц не собирался добровольно вернуться в место своего
заточения. Голос Розы Мессер тоже не унимался.
Бенджамен, они пытали твоего
отца! Они замучили его до смерти!
Бен включил стереомагнитофон — зазвучала седьмая симфония Бетховена — и он
начал без слов подпевать ей. На кухне он с грохотом помыл несколько чашек и
стал готовить кофе.
А что они делали со мной! — Из прошлого кричал голос Розы
Мессер. — Матери не следует говорить об этом своему сыну. Но я умерла
там вместе с твоим отцом. Я умерла из-за того, что немцы сделали с твоим
отцом и что они сделали со мной! Бенджамен, я уже давно умерла! Женщина не
должна пережить то, что выпало на мою долю! Бенджамен, ты живешь вместе с
мертвой женщиной!
Джуди Голден пришлось стучать изо всех сил, чтобы ее услышали.
Бен встретил ее с деланной радостью. К его удивлению, она сильно промокла.
— Льет как из ведра! — пояснила она. — Разве вы не знали?
— Нет. Я на всякий случай только что приготовил кофе. Вы успели как раз
вовремя.
Бен помог ей снять непомерно большой свитер и повесил его на открытую дверь,
чтобы он быстрее высох. Затем он пошел на кухню, бросив фразу через плечо.
— Я не слышу вас, доктор Мессер. — Джуди посмотрела на
стереомагнитофон. — Как здорово, — прошептала она.
Он тут же вернулся и убавил громкость.
— Извините.
— Могу спорить, что соседи обожают вас.
— У меня только один сосед, слева, к тому же он редко бывает дома.
Присаживайтесь. Вы любите кофе без молока, верно?
Джуди опустилась на роскошный диван и положила одну ногу на оттоманку. Со
стереомагнитофона уже звучала вторая часть симфонии — спокойная, берущая за
душу мелодия, та, что захватывала даже самых безразличных слушателей. Бен
принес кофе и несколько кусочков пирога, которые заранее достал из
холодильника.
— Надеюсь, вы поели, Я не догадался...
— Да, я уже поела.
— Вам не пришлось из-за меня отменить свидание или еще что-
нибудь... — Он не договорил. Джуди удивленно краем глаза посматривала
на него.
— Я не очень большая любительница свиданий. Мне достаточно книг и
Бруно, больше мне ничего не надо.
— Бруно?
— Это мой товарищ по комнате.
Половину пирога, поднесенного было ко рту, Бен уронил себе на колени. На
мгновение он растерялся от такой неожиданности, но тут же расхохотался.
Собирая крошки с белого дивана и белого ковра, Бен сказал:
— Если у вас есть такой товарищ по комнате, как Бруно, думаю, свидания
вам ни к чему.
Джуди подняла голову.
— Что? — Тут Джуди рассмеялась еще громче. — Ах, доктор
Мессер! Бруно — это немецкая овчарка!
— Вот как, — произнес Бен и тоже рассмеялся.
Несколько минут спустя они притихли, устроились удобнее и слушали, как звуки
музыки Бетховена сливаются со звуками дождя за окном. Бен откинул голову
назад, предаваясь мечтам, и вскоре совсем забыл о том, что Джуди Голден
сидит рядом с ним.
В те недолгие минуты, пока звучала музыка, пронеслось столько мыслей. И
довлела одна — мысль о любви к немецкой классической музыке — с тех самых
пор, как он познакомился с ней в Калифорнии. В Бруклине он ни разу не слышал
музыку Бетховена, а если и слышал, то она ассоциировалась с отвратительными
злодеяниями. В молодости все немецкое связывалось в его сознании с
мерзостью. Или, точнее, каждый немец был плохим.
Фольксвагены
, кислая
капуста, Бах и металлофоны — все это вызывало отвращение. На всем этом
лежала печать смерти. Все это отдавало скотством и злом.
Только все еврейское было хорошим. Евреи были совершенными, святыми и
непорочными. А между этими двумя полюсами — отвратительным немецким и
священным еврейским — поместился весь остальной мир. В этом восприятии
чувствовалось влияние искаженного представления Розы о народах, населяющих
мир, и том ранжире, в каком они следовали за евреями. Самое плохое место в
нем занимала Германия, ибо эта страна была хуже ада.
— Доктор Мессер?
— Что? А? — Он резко поднял голову.
— Запись закончилась.
— Да, действительно. Наверно, я задумался. Послушайте, вы можете
приступить к работе в любой момент. Не знаю, сколько времени у вас уйдет на
это.
Оба встали. Бен пошел в кабинет за пишущей машинкой, которая лежала в
коробке под столом. Он остановился, снял трубку с рычага. Эту операцию он
проделывал не раздумывая, ибо она начала входить в привычку.
В столовой он вытащил машинку из коробки, подсоединил ее к источнику питания
и включил. Машинка зажужжала, подавая признаки жизни.
— Как хорошо, — обрадовалась Джуди. — У меня старая черно-
золотистая неэлектрическая машинка. Требуется немало сил, чтобы нажимать на
клавиши. Работать на этой все равно что умереть и вознестись на небо.
Бен ушел в кабинет, затем вернулся с обычной и копировальной бумагой и
записной книжкой со своими переводами. Он раскрыл записную книжку на столе и
хмуро взглянул на первую страницу.
— Какое безобразие, — пробормотал он. — Будто курица лапой.
Видно, разобраться в этих каракулях вам будет не легче, чем мне давался
перевод. А я-то обвинял Давида бен Иону в том, что он неаккуратен! Только
взгляните на это!
Джуди улыбнулась, села за пишущую машинку и нажала на клавишу регистра. Бен
наклонился над ней и снова нахмурился, видя свой почерк.
— Здесь я очень торопился. Несколько слов слились вместе. Знаете, Давид
тоже так писал. Это неприятнее всего. Он был образованным человеком и
отлично писал, но иногда волновался или спешил и тогда писал неряшливо, как
я в этом месте. Что ж, хотя бы в этом мы с Давидом похожи. Иногда он писал
слова слишком плотно друг к другу, и мне потребовалось полчаса, чтобы
разобрать их значение. Даже самая незначительная ошибка может изменить
значение целого предложения. Как здесь, например...
Бен взял карандаш и вывел ряд букв на самом верху страницы: БОГАНИГДЕНЕТ.
Конечно, это легко разобрать, но привожу как пример того, на какие
препятствия я наталкивался, переводя Давида, писавшего на арамейском языке.
Джуди внимательно взглянула на надпись Бена и произнесла:
— Бога нигде нет.
— Вы уверены, что Давид имел в виду именно это? Взгляните еще раз. А
может, он хотел сказать, что Бог отсутствует в какой-то определенный момент?
7
Я приступил, к своей учебе у Елеазара с затаенным страхом. Я
боялся не трудных лет или жертв, ожидавших меня, провала я тоже не
страшился. Одно тревожило меня больше всего — стану ли я достойным
учеником. Раввин Елеазар бен Азария был одним из действительно великих и
одаренных законников, к тому же он стал всеми признанным учителем. Он был
членом синедриона, фарисееми
набожным человеком. Елеазар жил просто и скромно, занимался сыроделием, дабы
содержать себя и семью. Он облачался в одежды простого человека и носил
тфилинне дольше, чем его соседи. В отличие от некоторых
коллег, громко молившихся на улицах, Елеазар вел себя тихо и сердцем общался
с Богом. Он знал букву закона лучше любого другого и творил дух закона
посредством своего ума и ежедневным поведением. Ему было суждено стать моим учителем. Подобно большинству раввинов, Елеазар всегда брал двенадцать
учеников. Мы оба были младшими из них. Мне с Саулом дали приют в заброшенном
складе за домом, чтобы мы всегда были под рукой. Из оставшихся десяти
учеников трое жили в родительских домах, трое — у родственников, а четверо —
в комнатах верхнего этажа дома, раввина. Жена Елеазара. Да, я понимаю, что вы имеете в виду.
— Но ведь это значительно меняет смысл. Ладно, если не сможете
разобрать мои каракули, крикните. Тут есть места с очень неразборчивыми
словами, но точно такие я встречал в папирусе Давида.
— Похоже, скучать мне не придется.
— Если вам что-то понадобится, кухня рядом, а ванная комната вон там,
напротив. Я пойду в свой кабинет, хорошо?
— Хорошо. Желаю удачи.
Бен изучал полки с книгами, ища, что почитать для собственного удовольствия,
как в дверь постучали. Это был сосед-музыкант в желтом пончо из пластика. Он
весь промок.
— Привет, старик, — сказал он. — У меня кое-что есть для
тебя. Сегодня днем я спустился вниз как раз в тот момент, когда почтальон
собирался опустить в твой ящик еще одну желтую бумажку. Я догадался, что
тебя нет дома, а если тебе принесли что-то заказное, значит, это, стало
быть, важно. Поэтому я расписался за тебя. — Он достал тяжелый конверт,
который держал под мышкой. — Иначе тебе пришлось бы ждать до
понедельника, верно?
Бен ничего не ответил, он лишь смотрел на знакомый почерк и израильские
марки.
— Слушай, извини меня за то, что не принес его пораньше, но я торопился
в тот момент, когда расписывался за тебя. Ты извинишь меня?
— Что? Пустяки, все в порядке. Просто отлично! Я весь день сидел дома и
ждал как раз этот конверт, но, скорее всего, не слышал, как стучал
почтальон. Большое спасибо! Я твой должник.
— Забудь об этом. Спокойной ночи.
Дверь уже закрылась, но Бен долго стоял и смотрел на конверт.
Сердце у него билось все быстрее.
Руфь кормила и одевала нас за отработку. Поскольку у нее не было
дочерей, на мою долю выпала неприятная обязанность наполнять баки водой из
колодцев. На Саула возложили обязанность содержать старый дом в хорошем
состоянии. Еще четыре ученика помогали Елеазару в сыроварне, когда мы не
находились в храме. Нам пришлось выносить крепостное положение многие годы,
ведя жизнь покорнейших слуг безо всякого вознаграждения, ибо такая цена
требовалась, чтобы стать законником. Сначала я спал на циновке, всматривался в темноту нашего
крохотного помещения и давал волю слезам. Впереди меня ждала полная
неизвестность, широкая и бесконечная пропасть, которая вселяла такой страх,
что я, маленький мальчик, в сердцах воскликнул: Господи, достоин ли я
этого?
. Больше всего я скучал по Магдале. Мне снился дом отца у озера. Во
снах я помогал отцу растягивать сети под знойным солнцем, слышал его хриплый
смех. Мне не хватало объятий матери, сладкого запаха меда и ячменя,
витавшего вокруг нее, мне не хватало ее слез, которые появлялись, когда она
слишком много смеялась. Мне недоставало тех летних ночей, когда мы все сидели возле нашего
дома, ели рыбу, крупномолотый хлеб, пили молоко от единственной козы.Костры, на которых готовили пищу, озаряли каждое улыбающееся лицо. Мужчины
тихо разговаривали, довольные женщины что-то напевали. Перед нами
простиралось черное озеро Галилеи, обеспечивавшее нас пропитанием. Позади
нас западные холмы доходили до такого огромного водного пространства, что
его называли Великим морем, а позади него мир кончался.
Пока Саул дремал на своей циновке, я рыдал от одиночества как
ребенок. Отец, — взывал я с этого далекого от дома
места.
—
Почему ты отправил меня сюда? Но мне не полагалось задавать вопросы. Мне полагалось вести себя
смиренно и освоить Пятикнижие не хуже, чем Елеазар. Иное меня не устраивало.
Однажды я стану великим раввином и буду цитировать Тору наизусть. Я стану таким, как Елеазар. Чем больше я взрослел, тем меньше становился Иерусалим. Когда в
одиннадцать лет, приехав к сестре, я впервые увидел этот город, он поразил
меня. Однако по мере того, как я крепчал и телом, и духом, Иерусалим
становился все теснее. Почему так происходило, я не знаю. Но ты, мой сын,
видел Иерусалим и понимаешь, что я имею в виду, когда говорю, что этот город
является центром мира. Ты ощутил, как притягивает к себе его рынок, как
шумит его многочисленное население, как по-разному воняют водосточные
канавы. Ты видел и его великолепие, чувствовал присутствие Господа рядом с
собой. С первого до последнего дня мы с Саулом вставали до рассвета,
произносили молитвы, клали хлеб, сыр за поясами и отправлялись в храм вместе
с раввином Елеазаром. По дороге он разговаривал с нами. Пока большая часть
горожан еще спала, мы шли по холодным улицам, плотно закутавшись в плащи, и
обсуждали Тору. В обществе Елеазара не было такого времени, чтобы мы не
обсуждали закон Моисея. А он проверял нас. Если мы говорили неуверенно, он
проявлял строгость. Если мы рассуждали верно, он одобрительно
улыбался. На портике храма я часто замечал, что другие мальчики с завистью
поглядывают на нас. Приняв нас с Саулом, Елеазар отказал тридцати семи
другим юношам. Я старался не выказывать гордость по этому поводу. Однако это
давалось трудно. Мой учитель знал о Торе больше, чем кто-либо, и настанет
день, когда я буду знать столько же. Мы с Саулом не были ему безразличны, как могло показаться с
первого взгляда. Другие мальчики преуспели больше нас и, видно,
удостаивались его улыбки чаще. И все же, как в притче об одной заблудшей
овце, Елеазар оставлял других мальчиков в одиночестве, чтобы, дать нам
особое наставление. Со временем я избавился от страхов и больше не, плакал. Вместо
этого я выполнял свои обязанности с твердой решимостью. Только обязанность
набирать воду из колодцев казалась мне позорной. Но я чувствовал, что меня
испытывают. Если я в чем-то и мог проявить слабость, то только в этом
отношении, и если бы я проявил ее, Елеазар выгнал бы меня. Хотя мне было
неприятно делать женскую работу, я выполнял ее безупречно и в некотором
смысле заслужил уважение Елеазара. А больше мы ничего заслужить и не могли, ибо раввин обеспечил нас
крышей над головой и едой, и мы не нуждались в деньгах. Все же однажды деньги мне понадобились. Это случилось, когда я
хотел написать отцу. Я провел в доме раввина уже полгода и очень хотел
рассказать отцу своими словами, как протекает моя новая жизнь. Но как мне написать письмо, если нет ни бумаги, ни чернили нечем
платить курьеру за доставку письма. Я ждал благоприятного случая. Наши баки заполнялись каждый день как раз перед заходом солнца,
так что жене Елеазара Руфи хватало воды для приготовления пищи и для стирки.
Однажды мне пришло в голову, что я могу выполнить такое же поручение для кого-
то другого и, возможно, получить небольшое вознаграждение. Только вот беда —
все время у меня было занято изучением Торы. Остававшееся же время уходило
на молитвы, еду и сон, к тому же под зорким глазом Елеазара. Благоприятному
случаю было суждено подвернуться у колодца. Однажды так и
произошло. Опустив кувшин в воду и вытащив его, я заметил, что то же самое с
огромными усилиями делает старая вдова, с которой я раньше не раз
встречался. Я знал, что эта женщина живет одна, без семьи и друзей, и хотя
она не бедствовала, но держать слуг ей было не по средствам. Поэтому я
заговорил с ней. Я спросил ее: Если я целый месяц стану носить воду в ваш
бак и избавлю вас от необходимости делать это самой, вы заплатите мне один
шекель?
К моему великому удивлению, вдова с радостью согласилась. У нее
болела спина, ныли суставы, однако не нашлось никого, кто бы стал черпать
воду для нее. Итак, мы договорились. Теперь оставалось лишь в течение того же времени заполнить баки
нашего дома и дома вдовы, ибо раввин Елеазар будет недоволен, если на это
уйдет часть времени, отведенного для изучения Закона Божьего. И вот как я поступил. Я ходил в два раза быстрее прежнего и нес в два раза больше воды.За то время, которое мне требовалось, чтобы пополнить наши запасы воды, я
обеспечивал ею также и вдову.
Первое время я сильно уставал, у меня стали болеть мышцы. К тому
же хромота, полученная в детстве, сначала оказалась большой помехой. Но по
мере того как шли дни, мое тело привыкло к новой нагрузке, и я понял, что
она не так уж тяжела. В то время мне казалось, что Елеазар ничего не
заподозрил. Через месяц вдова заплатила мне не один шекель, а два, а когда я
собирался улечься на циновке, то обнаружил на ней свежий лист
папируса. Через месяц она дала мне еще два шекеля, и я вдруг нашел на своей
циновке тростниковое перо. Прошел еще месяц, я заработал еще два шекеля, и на моей циновке
появился брусок черных чернил. Прошел третий месяц, я получил еще два шекеля, и на моей циновке
лежал брусок чернил. Я написал письмо при лунном свете и отправи...
Закладка в соц.сетях
