Жанр: Любовные романы
Свитки Магдалины
... и оба боялись,
что не сумели убедить достаточное количество евреев до того, как наш Мессия
пройдет через ворота как Царь. Симон и Иаков выступали против того, чтобы
допустить неевреев в свою секту. Между обоими шло соперничество за то, кто
овладеет абсолютной властью над общиной.
Как ни печально, но как раз в это время мы взялись за мечи. Зелоты
в Галилее и Иудее все больше нагнетали политическое напряжение, выступая
против римских повелителей, и мы, опасались, как бы не разгорелся большой
конфликт еще до того, как вернется наш Мессия. Симон сказал: Господь велел нам — у кого нет меча, тот должен
продать свои одежды и купить его
. Те времена, мой сын, не были столь опасны, как те, которые
наступили позднее. Но ты знаешь об этом. Зарождались лишь редкие семена
сопротивления, подули недобрые ветры. Когда тлевшее недовольство вырвалось
наружу, ты стал свидетелем этого события. Моя любовь к Саре разгоралась. Я не мог укротить ее. Когда наконец
посчитали, что Саул готов к тому, чтобы самому преподавать Закон, и когда
Елеазар даровал ему звание раввина, Саул решился назначить день свадьбы. Моя
душа опустошалась, будто в ней бушевали голодные львы. Ревека так волновалась, будто сама стала невестой, и провела
несколько дней вместе с Сарой, готовясь к предстоящему событию. Саул и Сара
часто приходили в наш дом, ибо мы были их лучшими друзьями. Мне стало плохо,
точно захворавшему щенку. Я томился по ней. Никогда раньше я так не желал ни
одну женщину, как ее. Моя любовь переросла в страсть, затем в похоть и,
сколько бы я ни потел под солнцем в своем фруктовом саду и сколько бы ни
молился, стоя на покрывшихся мозолями коленях, непреодолимое желание
овладеть Сарой лишь росло. Но ее глазам было видно, что она страдает не меньше, чем я. И
однажды, когда наши руки случайно прикоснулись, я заметил, как ее щеки
залились яркой краской. Я мечтал о ней далеко за полночь, я беспокойно
метался в постели, как больной лихорадкой. Молился, чтобы ко дню ее свадьбы
я смог бы очистить свое тело и душу от этого наваждения. Случилось так, что однажды Ревека отправилась в Иерусалим
навестить свою мать и сестер, а я остался давить оливки. Я знал, что Саул
уже находится в храме, ища учеников, чтобы создать собственную школу. Мой
управляющий отправился в Иерусалим со свежевыдавленным оливковым маслом, а
несколько моих рабов устроили сиесту в тени. Видно, в тот день сама судьба привела Сару в мой дом. Будто наши
звезды были нерасторжимо связаны с первых часов рождения. Я вышел из тени
под ярким солнцем, с трудом веря своим глазам. Казалось, будто ко мне
приближается видение. Лицо Сары прикрывала вуаль, она опустила глаза. Сара пожелала мне
хорошего дня и объяснила, что принесла корзинку с медовыми коврижками для
Ревеки и меня. Она их только что испекла, коврижки еще горячие. Когда я сказал ей, что Ревеки нет дома, а я остался один, Сара
взглянула на меня, и мое сердце возликовало. Возьмите коврижку
, —
сказала она,
протягивая мне корзинку. Коврижки были выпечены с медом, пудрой робинии и
вкусными орехами. Но я не мог есть. У меня пересохло во рту и перехватило в горле.
Мое сердце билось, словно у юноши. Присядем в тени
, —
предложил я и взял
у нее тяжелую корзинку. Мы шли некоторое время, наслаждаясь жарким летом и свежим
воздухом. Временами мы останавливались, наблюдали за птицами и вдыхали
аромат цветов. Здесь так тихо,
—
сказала Сара, когда
мы прошли уже довольно большое расстояние. —
Здесь
не так, как в городе, где полно народу и шумно. Здесь, среди деревьев, так
спокойно. Мы решили немного посидеть в тени сосны, тяжелые ветви которой
опускались низко и распростерлись, словно руки, протянутые к небу. Когда мы
сели, я заметил, что отсюда дом не виден. У Саула уже появился один ученик,
—
сказала Сара, опустив глаза. Она сидела, скромно подобрав
маленькие ножки под себя. —
Это сын бедного
торговца, которому не по карману отправить своего отпрыска к более
известному раввину. Я ответил: Все знаменитые люди начинают скромно. Придет время,
когда Саул станет не менее известным, чем Елеазар
. Какое-то время мы сидели молча. Я спросил ее: Сара, на какой день назначена свадьба?
Она состоится через два месяца, когда Саул сможет купить
небольшой дом в городе. Это скромный домик, но он будет принадлежать
нам
. Через два месяца,
—
подумал
я. —
Станет ли мне легче бороться с этой страстью,
когда она выйдет замуж, или же это ничего не изменит? Пока мы наблюдали, как резвятся белки, Сара рассмеялась и у нее
соскользнула вуаль. Когда я увидел ее черные волосы, ниспадавшие на плечи и
грудь, моя страсть разгорелась еще больше. Сара,
—
сказал я, —
мне трудно бывать с тобой вместе вот так. Мне тоже
, —
ответила она. Саул — мой лучший друг и брат, я не могу предать его
. Она прошептала: Знаю
. Несмотря на это, я ничего не мог поделать с собой. Я весь дрожал,
в моей душе шла отчаянная борьба с вожделением, завладевшим мною. И я не мог
противостоять. Уступая порыву чувств, я взял красивые волосы Сары и
поцеловал их. В ее глазах выступили слезы. Вдруг она натянутым голосом сказала:
Саул ни о чем не догадается
. Меня словно громом поразило. Однако, моя
любовь,
—
возразил я, —
ты должна пойти к мужу девственницей. Закон не допускает двух
мнений. В нем также ясно сказано: если будет молодая девица обручена мужу, и
кто-нибудь встретится с нею в городе и ляжет с нею, то обоих их приведите к
воротам того города и побейте их камнями до смерти.
Я сказал: В Законе все ясно сказано. Не за себя я боюсь, а за
тебя, моя любовь
. Она коснулась моей руки, и вся верность Саулу испарилась. Сара
присела ближе ко мне, она вся дрожала, ее уста раскрылись. И я сказал: В Пятой книге Моисеевой также говорится: если же кто
в поле встретится с остроковицею обрученною и, схватив ее, ляжет с нею, то
должно предать смерти только мужчину, лежавшего с нею
.
Но Сара ответила: Нет, моя любовь! Если нас застигнут, тогда мы
будем наказаны вместе. Забудь про Закон, город и поле. Выхода нет. Мы должны
покориться своей судьбе. Если нас уличат, то справедливость восторжествует.
Если все обойдется, тогда нам придется вечно жить с тем, что у нас на
совести
. Никто нас в тот день не видел, и никто ничего не узнал. В то
мгновение я будто в рай заглянул. Но затем проходили вечера и дни,
приводившие меня в отчаяние. Не было более низкого и презренного в своем
обмане существа, чем я. Я предал свою жену Ревеку, я предал лучшего друга
Саула, и я предал Бога. Моему поступку не было оправдания, да я и не пытался
оправдаться. Я украл у своего лучшего друга то, что ему принадлежало по
праву. Я никогда не смогу посмотреть ему в глаза без чувства глубокого
стыда. Я уже два раза за свою жизнь осквернил Тору. Как же я мог
рассчитывать на то, что окажусь среди избранных, когда вернется Мессия, если
я нарушил священный Закон Бога? На Сионе в любой день появится Царь, а я
стал недостойным его. Испытывая душевные муки, я отправился к Симону за советом. Я не
раскрыл подробности, а всего лишь признался в том, что совершил преступное
деяние. Я бросился на колени и спросил, что мне делать. К моему удивлению,
Симон ответил: Уже тем, что ты ищешь очищения, ты, стал чистым, ибо Бог
видит в твоем сердце. Если ты искренен в своем раскаянии, тогда прощение
придет незамедлительно
. Тогда я сказал: Как еврей я не заслужил права
встречать Мессию
. Симон ответил: Вспомни притчу о свадебном пире. Не садись на
почетное место, ибо может случиться так, что хозяин уже пригласил человека
более важного, чем ты. Тогда он может сказать тебе: Пожалуйста, освободи
ему это место
. И ты будешь опозорен, тебе придется занять не столь почетное
место. Если тебя пригласили, то занимай менее почетное место, дабы хозяин
мог сказать тебе: Мой друг, подойди и садись здесь, ближе ко мне
. Так тебе
окажут честь в присутствии других гостей. Ибо всякий, кто хочет возвеличить
себя, будет унижен. А всякий, кто ведет себя скромно,
возвеличится
. Я долго размышлял над советом Симона, и, хотя мне казалось, что
он, возможно, прав, это не избавило меня от отчаяния. А беды мои множились, ибо, хотя я добился, чего так желал, и после
этого стал несчастным, я все еще любил Сару всем сердцем и душой. Мой сын, это изменило меня. Хотя Симон успокаивал меня, говоря,
что мне всего девятнадцать лет, я слишком строг к себе и со временем смогу
простить себя, я все время чувствовал себя недостойным перед Богом.
Случилось так, что я заставил себя дать зароки: молиться в два раза чаще и в
два раза дольше, чем того требует Закон; носить тфилин на руке и лбу; чтить
и Ветхий Завет, и Завет ессеев; удвоить усилия, дабы стать достойным этого
Мессии. Только так мог я примириться со своей жизнью. Я продолжал тихо и
тайно любить Сару, но я также стал проявлять больше любви к Ревеке, чтобы
она не страдала из-за моей слабости. Я не изменил своего отношения к Саулу,
но всегда испытывал неловкость в его присутствии и старался не встречаться с
его женой наедине. Сославшись на болезнь, я не пошел на их брачный пир и отравил туда
Ревеку вместе с ее матерью и сестрами. После женитьбы у Саула и Сары уже не
оставалось времени приходить к нам в гости, как бывало раньше. А я всегда
находил отговорки, чтобы отказаться от приглашений наведаться к
ним. Однажды, ко мне пришел Салмонидес и предложил купить соседнее
хозяйство, которое обеднело и не давало прибыли, и превратить его в
процветающее дело. Я по достоинству оценил это предложение, которое могло
отвлечь меня от тяжелых дум, и тут же нанял новых работников, купил крупный
пресс для отжима оливкового масла и придумал лучшую систему орошения.
Салмонидес оказался прав, ибо соседнее хозяйство вскоре начало окупаться, а
затем приносить прибыль. Пока мои оливковые деревья плодоносили сочными
оливками, а мой пресс выжимал лучшее масло Салмонидес увеличивал мои доходы
посредством вложения денег и другими способами. К началу следующего года, когда мне исполнилось двадцать лет, из
города пришел посыльный с письмом от Саула. Сара собиралась родить их
первенца. Спустя восемь дней мы пришли на обряд обрезания. Я увидел Сару
впервые после ее свадьбы и поразился тому, как у меня тут же стали
подкашиваться ноги, сердце забилось быстрее. Сара была бледна и слаба, ибо
роды получились трудными, но столь же прелестна, какой запомнилась мне. Пока
могэль совершал обрезание и произносил необходимые в таких случаях слова, я
видел только Сару. Они назвали первенца Ионафаном, ибо он был сыном Саула. Я стану
его дядей, а он станет моим племянником. Мы произнесли особые молитвы над
новорожденным, и я тайно позавидовал Саулу. У меня до сих пор не было своего
сына. Я благословил Ионафана, пожелал ему долгой жизни, затем безмолвно
в своем сердце молился, чтобы он дожил до возвращения Мессии. Тогда он
возмужает в подлинном Царстве Израиля. Джуди ушла на кухню, готовить гамбургеры. Она занималась этим машинально, не
думая. Хотя Джуди телом находилась в этой кухне двадцатого века, где все
приводилось в действие при помощи электричества, ее мысли все еще пребывали
в Иерусалиме.
Бен неподвижно сидел за столом. Он целиком погрузился в чтение свитка,
переживал жизнь Давида бен Ионы. Неожиданное осознание того, что больше
свитков не будет, оставило его с таким чувством, будто он витает в воздухе.
Этого не может быть, — безрадостно подумал он. — Не может быть,
что это все
.
Бен опустил руки на фотографии и растопырил, пальцы. Он сидел неподвижно,
ощущая слова Давида бен Ионы под своими ладонями, чувствуя дышащее жаром
лето Иерусалима и мгновение любовной страсти, испытанной под халебской
сосной. Он слышал шум и ощущал давку на космополитическом иерусалимском
рынке. Здесь пахло рыбой, привезенной из Капернаума, Магдалы и Бетесды. Он
пробовал на ощупь шелка из Дамаска, льняное полотно из Египта, слоновую
кость из Индии. Он
вдыхал экзотические благовония,
слышал крики лоточников и торговцев. Он слышал лязг мечей римлян в ножнах,
когда те проходили мимо. Он
вдыхал пыль, запах
животных, горячий воздух и пот Иерусалима...
— О боже! — вскрикнул Бен, вскакивая на ноги. Джуди тут же
подбежала к нему, вытирая полотенцем руки.
— Бен, что случилось?
Он смотрел на подрагивавшие кончики своих пальцев.
— Что произошло?
— Давид... — начал он. — Давид был...
Она обняла его за плечи.
— Пойдемте, Бен. Вы совсем не жалеете себя. Я скоро приготовлю обед,
затем можно будет передохнуть. А что, если нам пока выпить немного вина?
Джуди повела Бена в гостиную, затем, обходя пурпурное пятно на ковре,
подвела его к дивану. Как только он сел, Поппея запрыгнула ему на колени,
стала мурлыкать и тереться о его грудь. Но Бен не обращал внимания на ласки
кошки. Он опустил голову на спинку дивана, открыл рот и уставился на
потолок.
Что же тогда случилось в кабинете? Нечто новое, совсем другое. Будто Давид
был...
— С чем вы обычно едите гамбургер? — спросила Джуди, заглянув в
дверной проем.
— Что? — Он резко поднял голову. — С горчицей...
Пробормотав что-то, она скоро появилась с тяжелым подносом в руках. Девушка
поставила поднос перед ним на кофейном столике, положила салфетку ему на
колени и открыла огромный пакет с картофельными чипсами. Гамбургеры
получились пухлыми и сочными.
— Давайте же. Вы обещали, что будете есть.
— Я обещал?.. — Он оттолкнул Поппею от тарелки и поднес гамбургер
к губам.
Что же именно Давид собирался делать в кабинете?
Оба некоторое время ели не разговаривая. Тишину временами нарушал хруст
картофельных чипсов. Съев почти все, Бен сказал:
— Меня приводит в замешательство то... что Давид все еще находится
здесь.
— Почему это приводит вас в замешательство?
— Я подумал, что он уйдет, когда мне нечего будет переводить. Видно, я
ошибся. А что, если он будет терзать меня всю оставшуюся жизнь, ведь ему
неведомо, что последний свиток так и не придет?
Они доели гамбургеры, вытерли руки и губы, сели удобнее и принялись за вино.
Поппея начала подбирать крошки.
— Эта кошка настоящая сучка, — сказал Бен. — Она строит из
себя классную и разборчивую девочку, но в душе она все равно блудница.
— Наверно, как и ее тезка.
Время текло медленно, в тишине и раздумьях. Затем Бен задумчиво сказал:
— Знаете, он смотрит на вас. Давид смотрит на вас. Джуди подняла глаза
и уставилась на тусклые тени в глубине комнаты. Она не видела ничего, кроме
очертаний мебели, растений и картин, висевших на стенах.
— Почему? Как вы думаете?
— Не знаю. Может, вы напоминаете ему Сару.
Джуди тихо рассмеялась:
— Вряд ли!
— Ну... я не знаю...
Джуди почувствовала себя неловко. Она сказала:
— Итак, больше свитков не будет.
— Да, похоже на то. — Бен перестал смотреть вдаль, его лицо стало
серьезным. — Думаю, мы многому научились. — Его голос звучал
монотонно и совершенно бесстрастно. — Давид подтвердил подлинность
некоторых изречений Иисуса, что может лишь порадовать. Подтвердились и
слова, сказанные Симоном. И цитаты Иакова. А также притча о брачном пире.
— Вы говорите об этом без особой радости.
— Мне не до радости. Меня волнует лишь одно — что именно произошло с
Давидом. — Бен то сжимал кулаки, то разжимал их.
Джуди наблюдала за ним с растущей тревогой. Она уже привыкла к его
непредсказуемому поведению и распознавала признаки, предвещавшие, что
наступит неожиданная перемена настроения. Однако ей это не нравилось. Такая
неуравновешенность тревожила ее.
— Что это за страшное преступление, в котором Давид хотел исповедаться
перед сыном? Он имел в виду то, что произошло между ним и Сарой?
— Вполне возможно. В восьмом свитке он пишет, что день его позора
настанет лишь через шестнадцать лет. Он считал, что связь с Сарой неизбежно
приведет к тому, что этот день наступит в семидесятом году новой эры.
Бен заволновался. Джуди заметила, что он снова теряет власть над собой.
— А это значит, что в последнем свитке, которого мы не увидим,
говорится о причине, по которой он вообще взялся за эти папирусы. Вероятно,
он написал о том, как и почему он собирается умереть так скоро. В этом
свитке охвачены шестнадцать лет...
— Бен!
Бен вскочил:
—
Я больше не вынесу этого! Моя жизнь лишится
смысла, если я не узнаю, что произошло с Давидом. Я сойду с ума. Он отнимет
у меня разум! — И Бен укачал на незримого еврея, будто стоявшего перед
ним. — Думаете, он теперь оставит меня в покое? Только взгляните на
него! Видите, он стоит там и смотрит на меня! Почему он молчит? Почему он
застыл на месте? — Голос Бена перешел на пронзительный крик. Он трясся
всем телом. — Боже правый! — завопил он. — Не стой же так!
Делай что-нибудь! Джуди схватила Бена за руку, пытаясь усадить его на диван.
— Бен, пожалуйста. Бен, умоляю вас...
— Взгляните на него! Боже, жаль, что вы не видите его. Если бы я только
мог сразиться с ним! Если бы только я мог бы добраться до него! Боже! Он
доведет меня до безумия! — Руки Бена сжались в кулаки. — Иди сюда,
проклятый еврей! А ну-ка посмей! Скажи, чего ты добиваешься?
Бен вдруг умолк. Он дышал тяжело и покрылся потом, глаза вылезали из орбит.
Нервная дрожь пальцев прекратилась. Бен напоминал кадр на ролике кинопленки
— он застыл в тот момент, когда перестал работать проектор.
Джуди уставилась на него, она не могла вымолвить ни слова.
И вдруг тихо, едва слышно зазвучал его голос:
— Постой, постой... Похоже, теперь я знаю, чего именно ты
добиваешься...
14
Если бы Бен узнал, что подобное творится с кем-то другим, он бы предложил
этому человеку обратиться к психиатру. Но поскольку такое случилось с ним,
поскольку именно Бен переживал и чувствовал все это, он поверил в
происходившее.
Когда Джуди ушла, он метался по квартире, как человек, готовый вот-вот
взорваться. Он кричал что-то непонятное, часто на идиш, бил кулаком одной
руки в ладонь другой, швырял книгами о стену.
— Не может быть, что это конец! — кричал он, не владея
собой. — Я еще ничего не испытал, не выстрадал, и все повисло в
воздухе! Это несправедливо! Это совсем несправедливо!
В полночь от изнеможения он опустился на постель и до утра витал, охваченный
сумраком. Бен потерял связь с действительностью, не ощущал настоящего, но и
не погрузился в сон. Он метался в постели, истязаемый нашествием кошмаров и
галлюцинаций. Он видел тех же действующих лиц: Розу Мессер, Соломона
Лейбовица, Давида, Саула и Сару.
Бен дважды вставал и блуждал по квартире, не осознавая этого. Он искал что-
то, но не знал, что именно. Черные тени воплощали зло и ужас, холодные и
пустые комнаты олицетворяли прожитые им годы. Если он заговаривал, то на
идиш, арамейском языке или иврите. Он вертелся и метался на постели, пот
стекал с него ручьями, лицо исказила злобная ухмылка. Глаза Бена часто
открывались, но он ничего не видел. А если и видел, то это были образы из
другого времени. В комнате с низким потолком собрались назареи и ждали,
когда вернется их Мессия. В субботу Роза Мессер включила тусклую лампочку.
Остальная часть жилища производила мрачное и угнетающее впечатление. Соломон
поступил в еврейский религиозный университет, чтобы учиться на раввина.
Давид бен Иона стоял па вершине холма, ожидая Сару.
Когда забрезжил рассвет и проник в квартиру, разогнав мрачные тени, Бен
чувствовал себя так, будто прошел сквозь сотню пыток. Ныли все мышцы тела.
На руках и ногах появились синяки от ушибов. Бен обнаружил, что его вырвало
прямо в постели, а он лежал на ней.
Передвигаясь с трудом, тихо бормоча, Бен заставил себя придать квартире
видимость былого порядка. Он с трудом вспоминал, что пережил за прошлую
ночь, в его памяти замелькали разрозненные эпизоды из кошмаров. И он понял,
почему так случилось.
— Теперь с этим ничего не поделаешь, — сказал себе несчастный,
снова заправляя постель. — Если я продолжу бороться с этим, то погибну
и однажды утром проснусь мертвым. Почему мне просто не сдаться и не избавить
наконец себя от боли и мук?
Бен говорил больше для Давида, ибо ему хотелось, чтобы этот еврей знал, к
какому выводу он пришел.
— Я тебе не соперник, — сказал Бен. — Ты бессмертен и наделен
божественными силами, с которыми мне не совладать. Например, ты способен
воскресить мое прошлое. Это ведь дело твоих рук, правда? Это ты заставил
меня предаваться воспоминаниям. Даже не представ передо мной, ты заронил в
моем сознании эти мелкие неотвратимые ужасы. Боже, как же ты коварен, Давид
бен Иона!
Бен решил выйти на прогулку и собраться с мыслями. В западном Лос-Анджелесе
стояло серое, холодное утро, дул пронизывающий ветер, но Бен на надел
куртку. Стоило ему ступить на тротуар, как он оказался на пыльной дорожке,
которая извивалась среди доживших до глубокой старости оливковых деревьев.
Воздух был теплым и тяжелым, кругом летала пыль и жужжали мухи. Но на душе
его стало хорошо, ибо эта дорожка вела в город, а в городе он мог найти
развлечение.
Идя по бульвару Уилтшир, Бен стал добродушно кивать прохожим, шедшим ему
навстречу. Земледельцы шли на рынок, законники — в храм, стайки учеников — в
школу, римские солдаты по двое патрулировали улицы. Он то и дело
останавливался, чтобы полюбоваться изделиями ремесленников, трудившимися в
тесных палатках, которые выходили прямо на узкую улочку. Бен отошел в
сторону, освобождая дорогу паланкину, в котором сидела богатая особа. Стало
так хорошо и вольно на душе, пока он бродил по городу, сидел у колодца, ел
купленный хлеб и сыр, рассматривал товар торговца тканями, желая подыскать
небольшой подарок Ревеке.
Его земельные владения теперь были велики, а деньги, которые он с умом
размещал, быстро приносили хорошие прибыли. В это время Давид жил
благополучно и радостно, ожидая лишь того дня, когда Ревека принесет ему
сына, тогда он действительно станет мужчиной, сидящим
в тени своей
смоковницы
. А когда этот день настанет, он устроит большой пир под
оливковыми деревьями, пригласит как можно больше народу, наймет музыкантов,
чтобы все могли петь и танцевать. В тот день будет царить большое веселье и
Давид станет самым счастливым человеком на земле.
Через несколько часов он решил вернуться к своим землям и проверить, как там
идет работа. Давиду повезло, что у него есть надежный управляющий, следящий
за его рабами, и Салмонидес, честный грек, что редко встречается в наши дни.
Давид прошел через ворота и выбрал дорогу, ведущую к Ветани, с которой он
свернет и по тропинке направится к своему дому. В пути он встретил множество
людей, устремившихся к городу: земледельцев и ремесленников, несших товар на
продажу, отряды римских солдат, убравших свои знамена, чтобы изображенный на
них цезарь никого не обижал, красивого центуриона, махавшего ему, сидя
верхом на резво шагавшей лошади. Он сразу узнавал влиятельного еврея и
иностранцев, явившихся со всех концов земли. Давид никогда не переставал
удивляться множеству людей, сотворенных Богом, причем разных, говоривших на
своих языках, красочно одетых.
Давид шел вверх по дорожке и предвкушал, как выпьет чашку холодного молока в
тени смоковницы. Быть может, Ревека выпекла медовые коврижки. Выдался
хороший день.
Войдя в свою квартиру, Бен пришел в недоумение. Джуди тут же встала с дивана
и подошла к нему.
— Я волновалась. Где вы были?
— Где я?.. — Лицо стало хмурым и покрылось морщинами. Он
изумленно, ничего не понимая, смотрел перед собой. — Я... не... знаю.
Что я здесь делаю? Я был в своей спальне.
— Нет, вас там не был
...Закладка в соц.сетях
