Жанр: Любовные романы
Тайна "Силверхилла"
...й. Это место было для
меня невыносимым. Я не в состоянии была стоять и глядеться в зеркало,
которое на самом деле было дверью. Наверное, у меня закружилась голова,
потому что я шагнула к черному ампирному креслу и ухватилась за него.
— Вам пора в постель, — сказал Джеральд. — У вас такой вид,
словно вы исчерпали все свои силы.
Для одного дня довольно. Вы знаете, как пройти в дом? Я останусь здесь и
проверю, не пропало ли еще что-нибудь. И я сам займусь поисками того самого
ожерелья и шляпной булавки.
Довольно унылым тоном я пожелала ему спокойной ночи и, поднявшись по трем
ступенькам, очутилась в старой части дома. В фасадной части холла меня
ожидала слабо освещенная лестница, поднимавшаяся вверх рядом со стеной.
Теперь, когда я вырвалась из галереи, ко мне вернулась присущая мне сила
воли, и вместо того, чтобы идти к себе, я направилась к двери в холл с его
полом, устланным мраморными плитками, и с его средневековым сундуком. В
медных канделябрах еще горели свечи, и дверь, ведущая на половину тети
Арвиллы, по ту сторону стены, как бы приглашала меня войти. Я переступила
через груду доспехов — все, что осталось от упавшего рыцаря, — и
взялась рукой за ручку ее двери. В доме, где, как утверждали, двери не
запирались, эта дверь, как и та, что находилась наверху, была надежно
заперта, так что ни один непрошеный гость не мог через нее проникнуть. Быть
может, ее специально заперли от меня?
Валявшийся на полу шлем Мортимера подозрительно следил за мной сквозь
прорези в забрале. Я легонько ударила по нему носком туфли, спрашивая себя,
заговорит ли он со мной, как разговаривал с Крисом и его отцом. Нет, теперь,
оказавшись в столь унизительном положении, вероятно, не заговорит.
Массивная черная деревянная панель входной двери подалась легко, и я
оставила ее позади себя чуть приоткрытой. Когда я пересекала подъездную
аллею, под моими ногами похрустывал гравий. Возле ступеней тускло горела
лампа, так что широкие лужайки, спускавшиеся к посеребренному пруду,
освещались не одним только лунным светом. Я ступила на траву и отошла
подальше от дома. Хотя его темная громада высилась за моей спиной, перед
собой я не видела ничего, кроме неба, деревьев, травы и воды. Здесь легче
было дышать прохладным ночным деревенским воздухом, напоенным запахом сосен,
прелой листвы и рвущихся из земли июньских ростков травы. Мое ощущение
усталости стало менее тягостным, и на несколько мгновений я смогла стряхнуть
с себя гнетущую атмосферу дома.
Но не вполне. Что-то во мне оставалось даже здесь. Сквозь вздохи ветра между
деревьев мне, казалось, слышался смех Арвиллы, каким он донесся до меня
через стену. Шрам у меня на щеке горел, и мне неприятно было думать о
женщине, способной смеяться таким смехом, о женщине, из озорства
опрокинувшей рыцаря в тяжелых латах и кольчуге, крадущейся по дому с
гранатовой шляпной булавкой в руках. Если ей один раз пришло в голову
причинить мне боль, не захочет ли она сделать это вновь? Чем я так ее
рассердила, что она до сих пор не может мне этого простить? Ни на один
вопрос ответа у меня не находилось. Время узнать, насколько ужасна истинная
правда, для меня еще не наступило.
Глава IV
Стоя на траве и пытаясь сбросить с себя колдовские чары дома, я начала
думать о своей матери. Бланч Горэм, когда была еще ребенком, наверняка часто
стояла на этом самом месте. Как мне хотелось, чтобы она была сейчас со мной!
Я еще не примирилась с тем фактом, что она уже не ждет меня, не интересуется
моими жизненными проблемами, как интересовалась всегда. Если бы я проводила
ночь в Шелби, то могла бы пойти на кладбище и посидеть на траве возле
свежего холмика земли, пытаясь успокоить себя воображаемым ощущением ее
близости.
Я начинала осознавать, что в этом заключена одна из неожиданно больно
ранящих фактических потребностей, связанных с тяжкой утратой. Я прошла через
все необходимые процедуры дня, решала, как могла, возникающие задачи, думала
о постороннем. Мысли мои были отвлечены, и какое-то время боль таилась где-
то на заднем плане. Но когда все улеглось и я очутилась одна, ощущение
потери без всякого предупреждения вернулось, разящее, давящее, не
оставляющее ничего, кроме чувства боли и одиночества. Это мама сейчас
спокойно спит, меня же раздирает тоска по ней.
Всю мою жизнь мы были добрыми друзьями и хорошо понимающими друг друга
товарищами. Для каждой из нас присутствие другой делало личную беду легче
переносимой, до известной степени конечно. По мере того как я взрослела, мы
неизбежно начали немного отдаляться друг от друга. Я не выносила, когда мне
говорили, что я слишком ухожу в работу, чтобы бежать от действительности,
что я поворачиваюсь спиной к жизни. Меня возмущали ее слова, я считала, что
она не понимает, как напряженно я тружусь — ради нас обеих! И меня
раздражала любая критика. Молодых критика всегда раздражает. Не могла я ей
рассказать и о своем разочаровании в Греге. Поскольку она начала связывать с
ним какие-то свои ожидания, меня как-то по-глупому сердили сами ее надежды.
И все же, хотя теперь меня нелегко было утешить или наставить, как это
делают с ребенком, теперь, когда я ее потеряла, я, как это ни
противоестественно, тосковала именно по ее наставлениям. В Силверхилле, ее
родном доме, мне больше всего нужна была она сама.
Каким далеким, недружественным казался лунный свет, как ужасающе тиха была
ночь. Ветер стих, и даже птицы уснули, только время от времени гукала сова.
Шорох ночных насекомых только подчеркивал тишину. Иногда на дороге, далеко
по ту сторону пруда, показывался автомобиль и, сверкнув желтыми фарами,
исчезал за темным щитом деревьев. Я не привыкла к такой тишине. Быть может,
мне не хватало шума городских улиц, который никогда не затихает. Сегодня на
этих улицах должно быть жарко. Бетон и камень удерживают дневное тепло и
отдают его в ночные часы, здесь же воздух был восхитительно свеж и
прохладен. Если я посмотрю, то позади меня окажутся березы, высокие и
страшные, близко подступившие к дому. Не стану смотреть.
Травяной покров, мягкий как китайский ковер, должно быть, приглушил звук
шагов позади меня, потому что я не поняла, что рядом кто-то есть, пока Элден
не окликнул меня.
— Ну а теперь что вы думаете о Силверхилле, мисс Райс? — спросил
он.
Я обернулась, и сейчас же дом закрыл горизонт, скрыв из виду все остальное.
Со своей готической башней, устремленной ввысь, и двумя светлыми крыльями,
простирающимися в обе стороны, он казался ночью таким же серебряным, как и
днем.
— По крайней мере я встретила кое-кого из тех, кто здесь живет, —
сказала я.
— Но уверен, что мисс Фрици не в их числе. Кейт говорит, что Фрици
держат взаперти, чтобы она не встречалась с вами. Но она все равно узнает.
Она всегда чувствует, когда что-то происходит, и уже начала выкидывать свои
шуточки — она всегда так делает, когда бывает взбудоражена. Я слышал про
рыцаря в доспехах. Миссис Нина, наверное, чуть не спятила от огорчения.
Он произнес это таким тоном, словно сама мысль доставляла ему удовольствие.
Я не хотела говорить с этим человеком ни о Нине, ни о тете Арвилле. Как и
раньше, он оставил меня в состоянии недоумения и тревоги. Элден совсем не
был похож на свою сестру, и хотя у него были свойственные обитателям Новой
Англии раскованные манеры в отношении своих нанимателей, я не была уверена в
том, что он друг мне или даже самих хозяев Силверхилла. Его смех, звучавший
где-то в глубине глотки, снова напомнил мне рычание, и я вздрогнула от этого
звука. В этом человеке было слишком много сарказма, корни которого уходили в
какое-то давнишнее ожесточение. Откуда этому ему взяться, мне было
непонятно: ведь Джулия Горэм дала ему кров, образование, средства к жизни.
Что же в таком случае вызывает у него такую злобу?
— Итак, сегодня его милость показал вам галерею? — продолжал
Элден. — Зебидиа был в свое время, как говорится, парень что надо — с
громадной кучей денег, которые он мог тратить, как ему заблагорассудится, и
с утонченным вкусом, обходившимся ему в копеечку. Они позволяли Джеральду
жить посреди всех этих вещей, когда он был маленьким, хотя мой отец в сад
его не пускал, так как тот ничего не чувствовал к деревьям и другим
растениям. Он, бывало, скорее сорвет ветку, попавшуюся ему на пути, чем
наклонит голову и пройдет под ней, а если ему хотелось отнять мяч, ему
ничего не стоило растоптать цветок. Если же учесть, что ловить он мог только
одной рукой, ему приходилось гонять мяч по земле, когда мы были маленькими.
В этих словах прозвучала какая-то особенная враждебность к Джеральду, хотя я
не понимала, с чего бы это человеку с двумя здоровыми руками ненавидеть
однорукого калеку.
— Значит, вы росли вместе? — спросила я.
При бледном свете луны я видела, как Элден кивнул своей крупной красивой
головой.
— Если под
вместе
вы имеете в виду, что мы росли, смертельно ненавидя
друг друга, то да, вместе.
— Почему? — спросила я его в лоб.
Он снова зарычал:
— Потому что он не оставлял меня в покое. У меня были две руки, и этого
он мне так никогда и не смог простить. Он вечно пытался играть в мои игры, а
если я протестовал, лез в драку. Можете себе представить, что это такое —
сдерживать однорукого парнишку, который стремится оторвать вам голову!
Всегда дело выглядело так, будто это я цепляюсь к нему, но я не мог дать
себе волю и выдать ему как следует. Один только раз я себе это позволил —
свалил его с ног, поставил хороший синяк под глазом и в кровь разбил нос.
Хотя это вызвало страшнейший переполох, оно того стоило. Если бы вы слышали
вопли миссис Нины, можно было подумать, что я совершил убийство. Она по сей
день мне того случая не простила. Если бы она после этого оставила Джеральда
в покое, все было бы хорошо — он знал, что его ждет в случае чего. Но она
упорно твердила ему, какой я бандит и... ну, в общем, мы не общались.
Его рассказ смутил меня. Трудно было решить, кто прав но я вдруг
почувствовала, что симпатизирую скорее Элдену, чем своему кузену, хотя у
меня и не было уверенности в том, что мое чувство оправданно.
— А почему вы остаетесь здесь — вы и Кейт?
Он посмотрел куда-то в сторону.
— Мне многого не надо. Сад, питание, крыша над головой. Кейт же
заслуживает лучшей участи. Если бы я мог, в ту же минуту увез бы ее отсюда.
— А почему не можете?
— Вы задаете слишком много вопросов, — сказал он, — хотя,
может быть, вы обладаете большей смелостью, чем кто-либо из них, кроме
старой миссис Джулии. Не знаю, можете ли вы сделать что-то такое, от чего
что-нибудь переменилось бы, но, может, оно и хорошо, что вы приехали. Может,
вы доведете кое-что до критической точки. У миссис Джулии есть одно любимое
словечко —
катализатор
. Быть может, вы и есть тот самый катализатор. И
если вы собираетесь побыть здесь еще какое-то время, вам следует знать, с
чем вы можете столкнуться.
Мне трудно было представить себя в роли катализатора.
— Мне нравится ваша сестра, — сказала я, — но она от меня
бегает. Наверное, я и ей задала слишком много вопросов.
Он снова взглянул на меня, и пристальность его взгляда повергла меня в
смущение.
— По-моему, вы ей тоже нравитесь, — сказал он, — но она
боится. Она сейчас идет по натянутому канату и не знает, в какую сторону
свалится. — Его руки, свободно висевшие вдоль тела, сжались в
кулаки. — Вы думаете, я не увез бы ее в одну минуту, если бы только
мог? Вы думаете, мне нравится стоять и молча смотреть, как они пытаются
устроить эту свадьбу?
— Я слышала от Джеральда, что он никогда ни на ком не женится, —
сказала я.
В словах и жестах Элдена ощущалось с трудом подавляемое ожесточение.
— Да уж, пусть не надеется! Я не допущу, чтобы он женился на моей
сестре. Но нам приходится иметь дело со старой дамой. Она готова каждого
подчинить своей воле, кого только сможет. Если вы намерены здесь
задержаться, будьте начеку! Неизвестно, что она вздумает сделать с вами.
Он круто повернулся и зашагал вверх по склону в направлении той стороны
дома, где березы подступали особенно близко. Этот по крайней мере не
испытывал страха перед березами, он быстро исчез между высокими белыми
стволами, а я осталась на месте, удивленно глядя ему вслед.
Так вот, значит, в чем заключался план бабушки Джулии — поженить Кейт и
Джеральда, хотя как сама Кейт, так и ее брат были решительно против этого
союза, не говоря уж об отрицательном отношении к нему Джеральда и, вероятно,
его матери, судя по тому, как она обращалась с Кейт. Но раз существует такое
противодействие, нельзя же выдать девушку замуж насильно. "Бедная
Кейт, — думала я, — больше чем кто-либо другой в этом доме она
была пешкой в игре моей бабушки, так как, вероятно, другой женщины,
подходящей для достижения цели, у Джулии Горэм не было, а с этой, она была
уверена, справится.
Я прошла по лужайке к дому и на мгновение остановилась, глядя вверх, на
центральную башню, в обеих частях которой сверкали люстры. Все еще горели
лампы в комнате для приема гостей, хотя свет и был приглушен задернутыми
занавесками. Над ней, в комнатах тети Нины, окна были открыты и свет был
ярче. В моей комнате на третьем этаже света не было, хотя я помнила, что,
уходя, зажгла лампу, прежде чем спуститься по лестнице. Может быть, Кейт или
кто-то из горничных зашел, чтобы приготовить постель, и из экономии потушил
за собой свет. Объяснение было достаточно простое, и я не понимала, почему
меня вновь охватила тревога.
На половине тети Арвиллы комнаты, расположенные ближе к фасаду, были
темными, хотя какой-то слабый свет пробивался — похоже, где-то в задней
части дома находился светильник. Выше, на втором этаже, через окно была
видна лампа, значит, там сейчас либо Уэйн Мартин, либо его сын Крис. Мне
хотелось поговорить с доктором, но незаметного входа, через который можно
было проникнуть в эту часть дома, по-видимому, не было.
Казалось, что с тех пор, как Уэйн доставил меня в Силверхилл, прошло очень
много времени. Мне очень недоставало спокойной силы, исходившей от него
ясности его мысли и полного отсутствия каких-либо уверток в речи и
поведении. Он один протянул мне руку. Все остальные, с кем мне довелось
столкнуться, погрязли в той или иной интриге и были целиком поглощены своими
узкими семейными заботами. Даже Кейт и Элден, не являвшиеся членами семьи,
были глубоко втянуты во все это. Уэйн Мартин жил не только здесь, в этом
доме, но и в окружающем мире, и я была уверена, что его никогда не собьет с
толку иллюзорная жизнь, огражденная галереей, так же как не поддастся он и
фантазиям, связанным с березами.
Пока что, однако, я могла возвратиться лишь в комнату, которую отвели мне.
Поднимаясь по ступенькам, я опасалась, не окажется ли парадная дверь
запертой, чтобы я не могла в нее войти, но оказалось, что она по-прежнему
полуоткрыта. Я проскользнула в нее и бегом стала подниматься по лестнице.
По-видимому, никто, кроме Элдена, не знал о моей ночной прогулке. На этот
раз я не стала останавливаться и прикладывать ухо к стене. Если кто-нибудь
смеялся в другой части дома, мне не хотелось снова услышать эти странные
звуки.
Я прокралась мимо закрытой двери тети Нины, мысленно спрашивая себя, не
отправилась ли она вниз на очередное совещание насчет меня во флигель,
занимаемый бабушкой Джулией. Верхние пролеты лестницы были более крутыми, а
холл наверху казался пустым и темноватым — его освещало только одно
настенное бра в том месте, где лестница делала поворот, и еще одно — поближе
к моей комнате.
Моя дверь была открыта вглубь темной комнаты, хотя я твердо знала, что
оставила ее закрытой. Кто-то здесь наверняка побывал. Щелчок выключателя — и
под потолком зажглась старомодная люстра, осветившая комнату холодным,
ничего не скрывающим светом. Здесь не было никого, да и приготавливать
постель никто не приходил. Но войдя в комнату, я уловила розовое мерцание,
исходившее от какой-то вещицы, лежавшей на покрывале. Это было мерцание темно-
красных драгоценных камней. Подойдя ближе, я увидела длинную шляпную булавку
с золотой полукруглой головкой, унизанной гранатами. Она была воткнута в
подушку, а из-под нее выглядывала сложенная вчетверо бумажка.
Это, без сомнения, была та самая булавка, которая исчезла из коллекции,
хранившейся внизу, а ее наличие здесь означало, что Арвилла Горэм заходила в
мою комнату. Мысль, что я для нее доступна, а она для меня — нет, мне не
нравилась. Я чувствовала, что пальцы у меня немного дрожат, когда
вытаскивала булавку из пуховой подушки, в которую она была воткнута. Потом
расправила листок знакомой розовой бумаги фирмы Горэм. Когда я ее
разворачивала, она похрустывала у меня в руках. Записка была нацарапана
синими чернилами, почерк был слегка наклонен влево, и строчки расползались
по всей странице, словно писал их не слишком аккуратный ребенок. Записка
была краткой:
"Пожалуйста, пройдите через башню на другую сторону. И захватите с
собой булавку". Ничего другого не было — ни обращения, ни подписи, но предназначалась
записка мне, ее оставила здесь Арвилла Голэм. Я закрыла дверь в холл и
уселась в низкое кресло, держа в одной руке шляпную булавку, а в другой
записку.
Будь я человеком умным, наверное, я сразу же отнесла бы то и другое
Джеральду. По ту сторону дома, где Арвилла в полном одиночестве тайно
поджидает меня, я, конечно, и ногой бы не ступила. Инцидент с булавкой и
запиской показался необыкновенно странным, потому что все утверждали, что
тетя Арвилла не знает о моем пребывании в Силверхилле. Однако, по словам
Кейт, она весь день была
расстроена
, чувствовала что-то носившееся в
воздухе, так что, быть может, каким-то образом она проведала о моем
присутствии.
Если я воспользуюсь представляющимся удобным случаем, это позволит мне
осуществить то, ради чего я снова явилась. Тетя Арвилла, по-видимому,
ускользнула от внимательных глаз своих стражей, а другой такой шанс вряд ли
скоро представится. Если я повидаюсь с ней сейчас и передам ей то, что
просила меня ей сказать мама, я буду свободна уехать хоть завтра и снова
начать распоряжаться собственной жизнью как захочу. Почему же эта
перспектива не вызывала у меня восторга? Почему у меня было такое чувство,
что, если я сбегу от всей этой неприятной атмосферы Силверхилла с его
враждой и какими-то скрытыми угрозами, часть моей жизни так навсегда и
останется в какой-то мрачной тени? Да разве это так уж важно? А может, все
дело было в том, что я уже никогда больше не увижу Уэйна Мартина и не узнаю
той роли, которую он играл в моей жизни в детские годы — быть может, именно
это оставляло у меня ощущение чего-то незавершенного?
Я взвесила на ладони булавку, почувствовала тяжесть ее унизанной
драгоценностями головки и попробовала пальцем ее острие. Такие булавки
использовались в свое время, чтобы удерживать на голове широкополые шляпы,
увенчанные целой горой перьев, лент и кружев — эти сооружения казались
такими красивыми на дамах, шествовавших в своих экипажах. С появлением
автомобиля такие шляпы быстро вышли из моды, но в те времена, когда их
носили все, у каждой женщины всегда было под рукой опасное оружие, которое
она могла использовать для самозащиты. Я невольно улыбнулась, хотя булавка
вроде вот этой была делом вовсе не шуточным. Но если я пойду к тете Арвилле
сейчас, то по крайней мере это оружие будет не в ее руках, а в моих.
Насколько она безумна, я не знала, хотя смех ее вызывал у меня содрогания.
Когда-то в далеком прошлом она попыталась меня ранить, но, мне казалось, не
было никаких причин, чтобы ей захотелось причинить мне вред сейчас.
Наконец я решилась и вышла в холл, захватив с собой булавку. Двери башни на
моей стороне дома отворились легко, и я увидела, что пустое пространство,
повторявшее своими очертаниями нижний вестибюль, залито бледным лунным
светом, проникавшим сквозь окна, расположенные вокруг всей стены. На этот
раз двери другой стороны дома были не только не заперты, но даже слегка
приоткрыты. Я осторожно открыла их и заглянула в холл. Это была точная копия
холла на моей половине дома, отличие было только в том, что здесь все было
покрыто пылью и пребывало в явном запустении.
Никого не было видно, но где-то посредине стены напротив перил, ограждавших
лестничную клетку, была открыта дверь, и в проеме виднелся колеблющийся
свет. Ясно было, что горит свеча. Я еще могла отступить: можно было
вернуться через башню и закрыть дверь на засов с моей стороны. Однако вместо
этого я продолжала следовать по намеченному курсу, неудержимо притягиваемая
качающимся светом, пробивающимся сквозь открытую дверь.
Когда я оказалась напротив лестничной клетки, сам холл с какой-то странной
силой приковал к себе мое внимание. Я отчетливо воспринимала все вокруг
себя: паутину, свисавшую между балясинами перил, пыль на самих перилах
красного дерева и самые невероятные обои, какие мне когда-либо приходилось
видеть. На темном декоративном фоне — крупный цветочный узор, нанесенный
золотой, черной и светло-коричневой красками. Впечатление эти обои
производили мрачное, угнетающее, за исключением тех их кусочков,
расположенных на определенном расстоянии друг от друга, где были изображены
розочки какого-то поразительно яркого голубого цвета, напоминающего
дрезденский фарфор. Судя по тому, что куски обоев там и сям были ободраны и
свисали клочьями, стены носили это убранство не один год, однако из-за
отсутствия света голубизна роз не выцвела. Как видно, никто не старался
поддерживать порядок на этом этаже, как это делалось во всех других частях
дома. Это было какое-то заброшенное место — как-то странно — в доме, где все
содержалось в таком порядке. "Запретное место? — мысленно спрашивала я
себя. — Место, куда слуги заходить отказывались и которое остальные
предпочитали избегать?"
Я заглянула через перила на крутую лестницу, твердо зная, что именно здесь
расшибся насмерть дедушка Диа, которого будто бы столкнула его старшая дочь.
Вполне понятно, что бабушка Джулия никого сюда не пускает. Мне было холодно,
я чувствовала, что продрогла до костей. Впечатление было такое, что акт
насилия, совершенный в далеком прошлом, само воспоминание о смерти и
сопутствовавшей ей тоске и боли оставили в здешней атмосфере какое-то
психологическое облако, которое годы бессильны были развеять.
Хотя я стояла сейчас напротив освещенной свечой комнаты, оттуда не
раздавалось ни звука. Но что могло быть хуже, чем медлить вот так рядом с
этой леденящей душу лестницей? Я шагнула к двери и открыла ее пошире. В
комнате, на каминной полке, стояли в двух одинаковых оловянных подсвечниках
высокие белые свечи. От движения воздуха, возникшего, когда я открыла дверь,
пламя их приветственно наклонилось в мою сторону. В люстре под потолком не
было лампочек, в комнате не было никакой мебели, только кое-где были
разбросаны какие-то ящики и чемоданы.
На голом полу перед открытым чемоданом стояла на коленях женщина, одетая в
серое шифоновое просторное платье с оборками, из-под которого виднелась
ночная сорочка из того же материала. Ее золотистые волосы были заплетены в
толстую косу. Кожа у нее была белая и чуть сморщенная, как у человека,
слишком долго сидящего взаперти. Когда она обернулась и взглянула на меня, я
увидела, что ее голубые глаза удивительно красивы, на веках — ни единой
морщинки, взгляд молодой, полный интереса ко всему, необыкновенно живой.
Какой бы я ни ожидала увидеть Арвиллу Горэм, но уж во всяком случае, не
такой!
Рука моя машинально поднялась к щеке. Я подумала: не стоит напоминать ей о
моем шраме.
— Я знала, что вы придете, — сказала она, одарив меня неожиданно
открытой и дружелюбной улыбкой. — А булавку мою захватили с
собой? — Она протянула ко мне руку — худую руку, как бы лишившуюся
плоти.
Я спрятала булавку за спину, чувствуя, что вступаю в мир, где действуют какие-
то иные, неизвестные мне правила игры, да я и не знала, в какой же я
участвую.
— Вы хотели меня видеть? — спросила я.
— Конечно, я хотела вас видеть!
Она, по-видимому, не поддалась на то, что я не захотела сразу отдать ей
булавку. Снова нагнувшись над чемоданом, она начала небрежно выбрасывать из
него на пол различные предметы: зелены
...Закладка в соц.сетях
