Жанр: Любовные романы
Тайна "Силверхилла"
...начать рассуждать о
принципах, семейном долге и всяких таких вещах. Доктор Уэйн Мартин —
единственный человек, с которым старая миссис Джулия не станет ссориться,
потому что она в нем нуждается. Он может в любую минуту забрать своего сына
и покинуть дом. Или же может сказать: "Никаких снотворных таблеток вам
больше не будет. Они вообще вам ни к чему". На самом же деле она в них
нуждается — ведь мозги у нее непрерывно крутятся со скоростью девяносто миль
в час, словно она молодая девушка на балу. Вот уж кто никогда не чувствовал,
что значит возраст! Но с Уэйном она сладить не может. Это — холодный мрамор,
а не человек, когда он того хочет. Одно непонятно: почему он вообще остается
в доме?
— Мне хотелось бы с ним встретиться, — сказала я. — Хотелось
бы повидаться хоть с одним человеком, у которого хватает мужества
противостоять бабушке.
— О! Чего-чего, а мужества у него хватает. И кроме всего прочего, он —
лучший врач в здешних местах. Это очень удобно, когда приходится иметь дело
с Арвиллой. Некоторые поговаривают, мол, ему во что бы то ни стало надо быть
хорошим врачом, чтобы возместить ущерб, причиненный его папашей. Старый
доктор Мартин умер, но среди старожилов мало найдется таких, кто помянул бы
его добрым словом. Ну все. Приехали.
Черный лимузин, свернув с дороги, въехал в широкие ворота. Старое кладбище
спускалось по склону холма к реке, над берегами которой нависли плакучие
ивы. Участки, расположенные повыше, окаймляли старые сосны. Надгробия,
стройными рядами спускавшиеся по склону, несли на себе печать старости.
Некоторые из них поросли мхом, другие от старости начали кое-где крошиться.
Всякая воля к борьбе, сопротивлению оставила меня. Я очутилась в мучительном
настоящем, от которого так старалась отмахнуться, несмотря на черный
лимузин, неумолимо двигавшийся вперед. Изо всех сил я старалась удержаться
от слез. Ни за что на свете я не желала проявить слабость, о которой могли
бы донести Джулии Горэм.
Все делалось быстро, слаженно и абсолютно бессердечно. Доктор Уорт оказался
престарелым и в меру добрым, хотя и несколько суховатым человеком. Он тоже
получил инструкции от моей бабушки. Над всем участком Горэмов властвовал
гранитный обелиск дедушки Диа, поставленный, несомненно, самой Джулией после
того, как Диа трагически умер в Силверхилле. Он возвышался даже над
надгробием его собственного отца и над памятником сына, Генри. Имя Зебидиа
было начертано суровыми буквами на суровом граните Новой Англии — хотя все,
что я слышала о Диа, рисовало его добросердечным, любящим, страстным
человеком, — человеком, который любил жизнь. Из всех моих предков я
ощущала родственные чувства к нему одному. Задание, с которым мама послала
меня сюда, было связано с установлением причины его смерти.
Могила моей матери представляла собой темный четырехугольник в дальнем конце
участка Горэмов. Впечатление было такое, будто все почившие родственники
повернулись к ней спиной. Ей отвели отдаленное место, не удостоив покойную
ни почестей, ни проявления любви или хотя бы приличествующего случаю
уважения.
Теперь мне уже не приходилось бороться с собой, чтобы сдержать слезы. Глаза
мои были сухи, потому что я вновь преисполнилась чувства негодования. Я не
плакала, пока гроб опускали в яму, а доктор Уорт бормотал какие-то слова, в
которые я не давала себе труда вникнуть. Что могли означать эти слова, если
он никогда не знал нежную женщину, которая когда-то звалась Бланч Горэм? Я
полностью отключилась от него и тихо прочитала про себя свою собственную
молитву. Элден Салуэй стоял рядом со мной, и впервые я почувствовала, что
этот человек против своей воли сочувствует мне. Хотя все его помыслы и
сосредоточены на Горэмах, все-таки он способен, криво улыбаясь, глядеть на
окружающий мир. Улыбка его была адресована как себе самому, так и
Силверхиллу.
Все было быстро кончено. Обычно те, кто участвовал в похоронах, рыдая,
разъезжались на своих машинах, предпочитая, чтобы могилу заполняли землей
без них. Доктор Уорт с профессиональным сочувствием задержал на мгновение
мою руку в своей и пожелал мне счастливого возвращения домой. С каменным
упрямством я заявила, что домой не поеду, и он тут же отдернул руку, как
будто я его ущипнула. Я не стала провожать его взглядом, когда он покидал
кладбище.
— А теперь что вы будете делать? — спросил Элден Салуэй. — Не
могу ли я еще чем-нибудь быть вам полезен?
Ему явно не хотелось бросать меня на произвол судьбы. Столь же очевидно было
и то, что его огорчает несправедливость происходящего. В течение нескольких
минут мы стояли рядом, слушая, как земля ударяется о крышку гроба. Потом он
угрюмо сказал:
— У меня в багажнике ваш чемодан. Я его подобрал в аэропорту. Где вы
хотите, чтобы я его оставил?
— Захватите его с собой, — ответила я. — Я его заберу в
Силверхилле.
Он сделал приветственный жест, не без уважения взглянул на меня и пошел в ту
сторону, где дожидался серый автомобиль, так гармонировавший с домом
Силверхилл. Я слышала, как он, урча, отъехал, но не стала провожать его
взглядом. Отойдя от могилы, я стала бродить по пустынному мирному участку с
его гранитными и мраморными надгробиями, склонами, поросшими травой,
одуванчиками и лютиками. Здесь не было педантичной упорядоченности
городского кладбища. Воздух был напоен запахом сосен, веял легкий ветерок, и
над всем царил дух покоя. В таком месте невозможно было испытывать боль по
безмятежно спящим вечным сном.
Слезы наконец-то брызнули из моих глаз, когда я увидела цветы на могилах.
Могильщики закончили свое дело и ушли. Теперь не было никого, кто мог бы
увидеть меня плачущей. Я вернулась посидеть на траве возле могилы мамы и
теперь уж дала полную волю рыданиям от сознания, что бабушка не прислала ни
единого бутончика на могилу покойной дочери, а я сама не нашла времени,
чтобы позаботиться о цветах. Голая земля казалась грубой и безобразной. Моя
мать не заслужила, чтобы ее могилу оставили в таком виде.
Я услышала мягкие звуки: кто-то легко бежал вниз по склону между могилами,
и, оглянувшись, увидела появившегося на кладбище мальчика лет девяти. Это
был нескладный паренек с торчавшими из-под коротких синих джинсов лодыжками.
На одной стороне его светловолосой головы торчал вихор. Он держал в руке
пучок увядающих полевых цветов. Мальчик отнес их на могилу, находившуюся
недалеко от маминой, и осторожно положил на невысокий холмик. Несколько
мгновений он неподвижно стоял спиной ко мне возле каменной надгробной плиты.
Его маленькие плечики выражали явную скорбь. Потом он с усилием распрямился,
обернулся и впервые увидел меня.
Это был, по-видимому, серьезный ребенок, в его карих глазах, разглядывавших
меня, отражалось удивление. Пока он шел ко мне, я обратила внимание на
треугольный овал его маленького личика, — личика с широкими скулами,
сужающегося к острому подбородку. Его детский носик был усыпан веснушками и
хотя еще не имел определившейся формы, был слегка вызывающим и составлял
контраст с недетски серьезными глазами. Светлые ресницы были удивительно
густые и длинные.
— Привет! — сказала я и, смахнув слезы, улыбнулась ему.
Он подошел ко мне совсем близко, все еще не спуская с меня глаз.
— Кто-то умер. — Это не был вопрос — просто констатация факта.
Бросив быстрый взгляд на свежий холм земли, он, не мигая, уставился на меня.
Заметил шрам на моей щеке, но не отвел глаз. Впрочем, взгляд ребенка никогда
не выводил меня из равновесия. Впоследствии он, возможно, спросит, каким
образом у меня на лице появилась эта отметина, но и это ничуть не уязвит
меня.
— Да, умер, — подтвердила я. — Здесь только что похоронили
мою мать.
Он понимающе кивнул.
— А моя мама — вон там. — Я видела, что ты принес ей цветы. Где ты
их достал? У меня нет цветов доля маминой могилы.
— Если вы не против полевых цветов, то их кругом масса. Хотите, я вам
покажу?
— Полевые цветы — самые лучшие, — сказала я. — Нарвать их я
могу сама.
Он знал тут все углы и закоулки. Я засунула письмо Джулии Горэм в сумочку и
пошла за ним к каменной стене. Она была низкой, мы легко перелезли через нее
и набрали по целой охапке фиалок и лютиков, которые за их тонкую красоту
называют "кружева королевы Анны". Когда мы вернулись и усыпали ими темный
земляной холм, у меня немножко отлегло от сердца: во-первых, я смогла как-то
выразить свою любовь, а во-вторых, мне помогал маленький человек, отнесшийся
ко мне с сочувствием.
Впрочем, мальчик все еще не утолил своего любопытства — он уже не
рассматривал меня в упор, как прежде, но изредка окидывал быстрым
внимательным взглядом, как будто бы я представляла для него неразрешимую
загадку.
— Я жду папу, — сообщил мальчик. — Он скоро придет и отвезет
меня домой. Можно я побуду с вами до его прихода?
— Буду очень рада, — ответила я.
Он сел на траву скрестив ноги, я уселась рядом с ним, моргая своими длинными
светлыми ресницами, он снова принялся внимательно меня изучать. "Ну, —
подумала я, — скоро спросит про шрам". Но он не спросил. Однако его
неожиданный вопрос меня поразил.
— Вы любите птиц? — осведомился он. Вряд ли можно было задать мне
более удивительный вопрос, ибо я издавна питала сильнейшую неприязнь к
птицам, которых держат в клетке. Против диких птиц — тех, которые распевают
сидя на ветке и никогда не приближаются ко мне, я ничего не имела. Но птицы
в клетке всегда вызывали у меня странный, необъяснимый страх: я боялась, что
они вырвутся на свободу и что, если это случится, они налетят на меня и каким-
то образом причинят мне боль. Как-то раз, когда мне было десять лет и мы с
мамой пошли навестить ее подругу, та выпустила из клетки попугая и позволила
ему летать по комнате. Безобидное маленькое существо село мне на плечо, и у
меня тут же началась истерика. Были и другие случаи: так, например, однажды
мы пошли в зоомагазин посмотреть на щенков, и там оказалось множество птиц,
надежно запертых в клетках. Маме пришлось как можно скорее увести меня
оттуда, чтобы я не выкинула снова свой смехотворный номер.
Иногда мне казалось, что мама прекрасно знает, почему я так реагирую на
птиц, но по какой-то причине не хочет рассказать мне об этом. Я начала
подозревать, что моя боязнь птиц каким-то образом связана со шрамом на щеке,
но на мои вопросы на этот счет мама отказывалась отвечать, и, когда я
пробовала заговаривать с ней об этом, она начинала нервничать и так сильно
расстраивалась, что я в конце концов отступала. Она неизменно обещала
поговорить на эту тему как-нибудь в другой раз, но этот "другой раз",
конечно, так и не наступил. Теперь я редко вспоминала об своем старом
детском страхе. Посещая друзей, которые имели дома птиц, я просто держалась
подальше от клеток, подавляя нелепое нервное напряжение.
И вот теперь этот маленький вихрастый мальчик с серьезными глазами ни с того
ни с сего спрашивает меня, люблю ли я птиц. Минуту-другую я просто смотрела
на него непонимающим взглядом, так что он, как видно, почувствовал мое
смятение и попытался меня успокоить...
— Дело просто в том, что вы ужасно похожи на тетю Фрици, — сказал
он, как если бы это было исчерпывающее объяснение.
Эти слова были столь же поразительны, как и вопрос насчет птиц, и, видя, что
я не перестаю удивляться, он торопливо продолжал:
— Конечно, по-настоящему ее зовут вовсе не Фрици, но ей нравится, чтобы
я называл ее так. И мне она, конечно, не тетя. Но она любит, чтобы я называл
ее тетей, а я не против — пожалуйста!
— Твоя тетя Фрици случайно не Арвилла Горэм? — спросила я.
— Да, конечно. Вы ее знаете?
Я отрицательно покачала головой:
— Пока еще нет, но надеюсь узнать. А ты откуда ее знаешь?
— Я живу в Силверхилле, там же, где и она, — ответил
мальчик. — Меня зовут Крис Мартин. После смерти мамы мы с папой
навсегда вернулись туда. Понимаете, папа там вырос после того, как умерли
его родители. Так что я, конечно, все время вижусь с тетей Фрици.
Элден Салуэй упоминал о докторе Мартине, живущем в Силверхилле. Очевидно,
этот мальчик — его сын. В скором времени отец мальчика — человек, которому
не сообщили о моем приезде, чтобы он не выступил против бабушки
Джулии, — будет здесь. В голове у меня начал складываться возможный
план действий.
Раскрыв сумочку, я вынула бабушкино письмо. Пока я вскрывала желтоватый
конверт и извлекала из него сложенный лист бумаги с выгравированным наверху
словом
Силверхилл
, Крис Мартин внимательно наблюдал за мной. Такую
почтовую бумагу — только без этой надписи наверху — я видела не раз. Писчая
бумага Горэмов была известна во всей стране, но этот листок был явно из
семейных запасов.
Почерк был сильный, напористый. Она писала не какой-то там тоненькой
шариковой ручкой, а пером с широким кончиком. Чернила были черные. Текст
письма в точности соответствовал тому, что я ожидала от нее услышать: она
больше не признает Бланч своей дочерью. Бланч носила фамилию Горэм, и
поскольку таково было бы желание Зебедиа, ее разрешается похоронить на
семейном участке кладбища. Но на этом все обязательства кончаются. Мне
следует немедленно отправляться домой и не пытаться предъявлять семье какие
бы то ни было претензии.
Читая, я каменела. Такого даже я не ожидала — более жестоких слов мне никто
раньше не говорил.
"Если Вы явились за деньгами, — писала бабушка, — то Вы зря
тратите время. Когда я умру, Силверхилл и все, что в нем находится, все мое
имущество до последнего цента перейдет к моему внуку, Джеральду Горэму, сыну
моего сына Генри. Вам не достанется ничего. Если Вы явились сюда с целью
шантажа, основываясь на нелепых измышлениях Вашей матери, то я поступлю с
Вами так, как того заслуживают шантажисты".
Читая эти возмутительные строки, я чувствовала, как у меня горит лицо. От
бешенства, охватившего все мое существо, бумага в руках начала дрожать. Как
она смеет... Боже, да как она смеет? Шантаж? Как будто моя мама когда-либо
помышляла об этом!
— Вид у вас жутко сердитый! — сказал наблюдавший за мной
мальчик. — Ваши глаза так и мечут молнии — так бывает с глазами миссис
Джулии. И лицо у вас ужасно красное, кроме этого маленького полумесяца на
щеке. Он — белый. Вы на меня не сердитесь?
На этот раз мне было труднее улыбнуться.
— Нет конечно. Я... я расстроена...
— А вот и папа идет, — сказал мальчик. — Если вас что-нибудь
беспокоит, можете спросить у него. Он всегда знает, что надо делать.
Я повернулась, чтобы посмотреть в сторону кладбищенских ворот, и
инстинктивно прикрыла правой рукой щеку. Неторопливыми шагами мужчина
направлялся к нам, и у меня было достаточно времени как следует его
рассмотреть. "Холодный мрамор, когда рассердится", — сказал про него
Элден Салуэй. "Да, он мог казаться таким", — подумала я, хотя в данный
момент он улыбался сыну, пробираясь к нам между рядами каменных ангелов и
бесплотных лиц херувимов.
Это был крупный, высокий человек — выше меня, и под пиджаком легкого летнего
костюма было видно, какие широкие у него плечи. Он был без шляпы. Густая
темная копна волос стояла торчком над загорелым лбом.
Чем-то это напоминало вихор его сынишки. Серые глаза смотрели пристально,
изучающе. У него был широкий рот. И раздвоенный подбородок. Я подумала, что
это человек, которого нелегко одурачить и который не станет обходительными
манерами потакать симулирующему болезнь пациенту, как это делают иные врачи.
Он внимательно смотрел на меня, как бы составляя на ходу опись наиболее
характерных черт моей внешности. Под его пронизывающим взглядом я вдруг
почувствовала смущение и неловкость. Рано или поздно придется отвести руку
от щеки, а мне всегда это было до крайности неприятно. К моему удивлению, он
сделал это сам. Не говоря ни слова, он наклонился, отвел в сторону мою руку:
ничуть не смущаясь, стал вглядываться в глубокий шрам, как будто ожидал там
его обнаружить. Потом он улыбнулся мне теплой и открытой улыбкой, в которой
не было ни жалости, ни сочувствия. Он словно узнал меня, и в эту минуту в
нем не было ничего, что напоминало бы мрамор.
— Вы, без сомнения, не кто иной, как Малли Райс, — сказал
он. — Меня зовут Уэйн Мартин. Когда я видел вас в последний раз, мне
было четырнадцать лет, а вам — четыре годика. Вы стали очень похожи на тетю
Арвиллу, какой она, должно быть, была в молодости.
С ним не повторилось то, к чему я так привыкла и чего всегда ждала от
каждого нового знакомого: он не посмотрел, внезапно окаменев, на мою щеку и
не отвел поспешно глаза, тщательно избегая возвращаться взглядом к
изуродованному кусочку моего лица. Я привыкла к огорченно блуждающему взору,
притворяющемуся, что никакого шрама нет. Этот человек попросту с интересом
разглядывал мой шрам, а когда его глаза снова остановились на моем лице, он
опять на него взглянул — так же, как смотрел на мои волосы, глаза, рот.
Внезапно у меня возникло ощущение, что в то далекое время, когда мне было
четыре года, я очень хорошо его знала и теперь неожиданно встретилась со
старым другом, который отныне станет моей опорой. Я ответила на его улыбку
столь же теплой улыбкой и больше уже не прикладывала руку к щеке.
— У нее умерла мама, — сообщил Крис, объясняя отцу мое присутствие
здесь. — Я помогал ей нарвать цветы для могилы. А почему она так
удивительно похожа на тетю Фрици?
— Потому что она — племянница тети Фрици, — сказал Уэйн
Мартин. — А это значит — она внучка миссис Джулии. Он посмотрел на
свежую могилу, усыпанную яркими полевыми цветами, которые уже начинали
вянуть. — Мне жаль вашу маму, но я что-то ничего не понимаю. Никто мне
ни слова не сказал. Миссис Джулия, конечно, знает о том, что вы здесь? Вы
побывали в Силверхилле?
— Нет, — сказала я. — Меня встретил в аэропорту мистер
Салуэй, которому бабушка велела доставить меня сюда, а затем передать, чтобы
я как можно скорее убиралась восвояси. Кроме того, она прислала мне письмо
такого же содержания. Она, как видно, полагает, что я приехала сюда для
того, чтобы каким-то образом ее шантажировать.
Я с удовольствием отметила выражение досады, появившееся в серых глазах
Уэйна Мартина.
— Джулия знает, что я никогда не одобрял ее нелепого стремления
поддерживать старую вражду, — сказал он. — Наверное, потому мне
ничего не сказали. Она знала, что я начну ее отчитывать. Что, впрочем, я все
равно сделаю.
Несмотря на его успокоительные слова, я на мгновение усомнилась, достаточно
ли он в курсе дела. Слово
вражда
казалось слишком слабым для определения
причины беды, которая побудила мою мать бежать из Силверхилла и заставила до
конца жизни горько винить себя за что-то.
— Что вы собираетесь делать? — спросил Уэйн Мартин. — Поедете
сразу же назад, в Нью-Йорк, как она того хочет?
— Я собираюсь посетить Силверхилл, — ответила я — Мама хотела,
чтобы я туда съездила. Я это сделаю, если будет такая возможность.
— Такая возможность есть, — сказал он. И тут я почувствовала
справедливость сравнения с мрамором — спокойным и холодным, очень к тому же
твердым, неподатливым, неумолимым. "Подозреваю, — подумала я, —
что пациенты безоговорочно выполняют его предписания, без всяких
увиливаний". В то же самое время я почувствовала непонятное желание, чтобы
он всегда был на моей стороне и никогда не проявлял ко мне этой холодной
неумолимости.
— Я сам отвезу вас туда, — пообещал он, как если бы это было дело
решенное.
Надо было его испытать.
— Может, вы и не захотите этого делать, прочитав письмо моей бабушки.
Он не взял письма из моих рук.
— Мне ни к чему его читать. Я знаю все хитрости и уловки, на которые
она способна. Несмотря на преклонный возраст, она не утратила живости ума.
Подождите меня здесь, пока я схожу позвонить по телефону. Когда вернусь, я
отвезу вас в Силверхилл. Мне надо по дороге посетить одного больного, и,
кроме того, я должен доставить домой Криса. — Взглянув на сына, он
добавил: — Побудь с ней, сынок, ладно? Это мой старый друг, и я не хочу,
чтобы она уехала.
Он отошел от нас, широко шагая и всем своим видом показывая, что перед ним
стоит определенная цель, которой он добьется во что бы то ни стало.
Когда он ушел, я подошла с мальчиком к той, другой могиле, густо поросшей
травой. На маленьком надгробном камне была надпись, и я нагнулась, чтобы
прочитать ее. На камне было написано всего два слова: "Анне. Любимой".
— Уже два года прошло, — сказал Крис, — а я все еще тоскую по
ней.
Глаза мои вновь затуманились слезами, хотя на этот раз я плакала не только о
своей собственной, но и о чужой утрате.
Вместе с Крисом мы дошли до ворот кладбища. Вокруг никого не было. Мы
присели на низкую стену и стали ждать. У меня было отчетливое ощущение, что
все находится теперь в умелых руках, — руках, которые сумеют уладить
все недоразумения и побороть несправедливость. Теперь я уже не чувствовала
ни гнева, ни страха. Мы с Крисом улыбнулись друг другу в знак взаимной
приязни и расположения.
— Вот какое дело, — заметил мальчик. — Если вы приедете в
Силверхилл сейчас, то поспеете как раз к свадьбе. Это будет очень интересно.
Миссис Джулия хочет, чтобы церемония была совершена в галерее, которую
построил мистер Диа. Возможно, она пригласит гостей из города. Теперь в
Силверхилле ведь почти никто не бывает.
Это была неожиданная новость. Насколько я знала, в Силверхилле сейчас не
было людей молодого возраста. Моему кузену Джеральду было примерно столько
же лет, сколько Элдену, — за сорок, И он был старый холостяк. Женщины
все были немолоды.
— Кто женится? — спросила я.
Крис начал было отвечать, но тут же с извиняющимся видом наморщил свой
веснушчатый нос. — Папа говорит, я слишком много болтаю. Он сказал, что
вне дома не надо об этом упоминать. Я забыл...
— Ничего, — успокоила я его, мысленно спрашивая себя, уж не отец
ли его женится? Однако вряд ли это было так, ибо мальчик сообщил мне свою
новость слишком безразличным тоном.
— Элден Салуэй говорит, что, если свадьба состоится, кто-нибудь
обязательно умрет, — продолжал Крис. — Но Элден всегда говорит что-
нибудь в этом роде, так что я на самом деле ничего вам не сказал, правда
ведь?
Я согласно покачала головой: действительно, он, в сущности, ничего мне не
сказал. Тем не менее слово
умрет
оставило у меня неприятный осадок. Там,
среди этих берез, было уже слишком много трагических смертей. Интересно,
кого имел в виду Элден, этот темный сардонический человек, и не окажусь ли я
из-за своего визита в Силверхилл втянутой во что-то совершенно для меня
нежелательное? Краткий миг, когда я чувствовала, что могу расслабиться, ибо
теперь мои проблемы в надежных руках, прошел. Мои проблемы могла разрешить
только я сама, и никто другой. Я закрыла глаза от яркого солнечного света и
ощутила где-то в глубине своего существа слабый шелест крыльев, вновь
пробудивший старые страхи и смутные воспоминания, воскресить которые мне не
удавалось.
На ближайшей сосне суетилась белка. Солнце сверкало, мальчик рядом со мной
тихонько насвистывал. Я сидела не двигаясь и постепенно успокоилась. В доме
моей матери меня, несомненно, могут ждать неприятности, но, конечно, ничего
больше. Я не была робкой девицей, чтобы повернуться и убежать только потому,
что никто не оказал мне радушного приема, или потому, что я когда-то
ребенком боялась птиц. Крис сказал:
— Спорим, что я брошу сосновую шишку дальше вас?
Я забыла о шелесте крыльев, стряхнула с себя воспоминания о белых деревьях
вокруг серебряного здания и приняла его вызов.
Глава II
Автомобиль Уэйна Мартина не был сырым, не отличался глянцевым блеском и не
обладал неслышным двигателем. Это была неновая машина, черная, запыленная, и
при каждом подъеме на холм все ее части жалобно скрипели. Время от времени
доктор говорил им что-то успокаивающее, и они вроде бы утихомиривались.
Крис сидел между нами на переднем сиденье, с интересом следя за дорогой. Я
чу
...Закладка в соц.сетях
