Жанр: Любовные романы
Лючия, Лючия
...ку.
Я беру ее руку и сажусь рядом на кровать:
— Что такое?
— Я только что сделала самое важное дело в моей жизни. Но так
странно... — Розмари смотрит в окно, из которого видно только кирпичную
стену соседнего здания. — Мне кажется, что неправильно приписывать эту
честь себе.
— Что ты имеешь в виду?
— Знаешь, все произошло так быстро, мне даже не успели сделать
обезболивание.
— Не может быть!
— Ничего, я даже рада. Мне хотелось увидеть ее рождение. Мои подруги
рассказывали, что они просто засыпали, а проснувшись, уже были матерями. Мне
это не нравилось. Я хотела увидеть своими собственными глазами ее появление
на свет.
— На что это похоже?
— Она пришла в этот мир с поднятыми вверх ручками, как будто тянется за
чем-то. Врач перерезал пуповину и медсестра уже было собралась ее уносить,
но я закричала:
Нет! Дайте мне мою дочь!
Наверное, им нужно было сначала
осмотреть ее, но, видно, я так напугала своим криком медсестру, что она
протянула Марию Грейс мне. И малышка узнала меня! Она прижалась ко мне.
Потом медсестра унесла ее вымыть.
— Тебе было страшно?
— Немного, — водит она рукой по простыне и улыбается. — Но
потом я почувствовала... почувствовала... облегчение.
Если бы Розмари могла видеть семьи Сартори и Ланселатти, когда они стояли у
окна в комнате для новорожденных, она бы поняла, что ее будущее определила
совсем не свадьба. Именно день рождения ее ребенка останется у всех в
памяти.
— Ты так спокойно обо всем рассказываешь, — восхищаюсь я.
— Я не так себе все представляла. Совсем не так Такое ощущение, что
Мария Грейс была парашютисткой, а я — ее парашютом, который помог ей сделать
безопасный прыжок. Она появилась на свет, и на этом моя работа закончилось.
— Это только самое начало твоей работы, — смеюсь я.
— Знаю. Но я знаю и то, что она больше не принадлежит мне. Она
отдельный человечек.
В палату входит медсестра с моей новорожденной племянницей.
— Пора покормить ее, — говорит она Розмари.
— Я пойду, — говорю я невестке.
Медсестра отдает ребенка Розмари. Мария Грейс кажется еще меньше, чем тогда,
когда я видела ее в комнате для новорожденных, ее волосы иссиня-черные и
такие густые, будто на ней берет из черного меха.
— Хочешь подержать ее? — предлагает Ро. — Можно, да? — спрашивает она медсестру.
— Если недолго, — отвечает медсестра. Ро откидывается на подушки и
шепчет:
— Познакомься со своей тетушкой Лю.
Потом Розмари протягивает мне ребенка. Она такая теплая! Я держу ее бережно,
словно это предмет бесценного фарфорового сервиза.
— Рада знакомству с тобой, Мария Грейс. Когда ты подрастешь, мы будем
ходить на бродвейские спектакли и делать прически в лучших парикмахерских Мы
накупим разных туфелек и сумочек, а ногти покрасим ярко-красным
лаком, — шепчу я. — Пусть Бог пошлет тебе долгую счастливую жизнь.
Я целую свою племянницу и отдаю ее Розмари.
Я ощущаю запах кожи ребенка, вижу лицо Розмари и чувствую в своей душе мир и
покой. И от всех этих эмоций начинаю плакать. Это такое редкое и прекрасное
событие, что я просто не могу сдержать слез. Мне хочется навсегда сохранить
этот день в своей памяти, потому что рождение первого ребенка моего самого
старшего брата бывает только раз в жизни. Будут и еще дети, думаю я про
себя. Еще, еще и еще.
Роберто остается с Розмари в больнице. Когда мама, папа, я и все Ланселатти
возвращаемся домой, то не верим собственным глазам. Мои братья, которые ни
разу не помогли накрыть на стол и не вымыли ни одной тарелки в жизни, уже
сервировали стол лучшим маминым сервизом. Поставили в ряд несколько свечей,
а в центре — небольшой букетик розовых гвоздик в хрустальной вазе. Мне
кажется, что шутить по этому поводу не стоит, потому что за такое дело они
достойны только похвалы. Анджело разлил по бокалам шампанское и теперь
раздает их нам.
— За Марию Грейс! — предлагает тост Орландо.
— Пусть растет здоровой и сильной! — дополняет мистер
Ланселатти. — Cent' anni!
Ужин проходит весело, мои братья возятся с младшими братьями Розмари и
подшучивают над ними. После десерта они идут в сад, Анджело и Эксодус кружат
их, а потом Орландо рассказывает им страшные истории. Младшая сестренка
Розмари остается с нами, чтобы помочь убрать на кухне. В конце этого
прекрасного вечера миссис Ланселатти просит моих братьев привести ее детей.
В Бруклин они поедут на поезде, но сначала зайдут в больницу Святого
Винсента пожелать спокойной ночи Розмари, Роберто и Марии Грейс.
Какой удивительный день, размышляю я, поднимаясь в свою комнату. Пять
лестничных пролетов, по которым я обычно взлетаю моментально, надо бы
увеличить вдвое, чтобы я успела все обдумать: Джон Тальбот, его мать, океан,
а теперь еще моя племянница. А ведь завтра свадьба Рут! Переодевшись ко сну,
я бросаю взгляд на книгу, которую намеревалась начать читать сегодня, и
заключаю, что у меня еще будет много свободного времени, чтобы сделать это.
Я забираюсь в кровать. Комната залита желтым светом уличных фонарей. Мне
вспоминается Сильвия О'Киф из
Кридмор
и как она была счастлива видеть
своего сына. Как-то мы с Рут шили платье для молодой девушки, у нее была
некрасивая фигура, ни то ни се, и никакая одежда не могла бы скрасить это;
но мы обнаружили, что красивой ее делает какой-то внутренний свет. Когда
людей переполняет любовь, то красивее их нет на свете.
Прежде чем заснуть, я молюсь за Марию Грейс, чтобы все в ее жизни было так,
как она хочет, чтобы она выросла сильной, высокой, и чтобы у нее была
большая мечта. Потом я благодарю Бога, что послал мне племянницу. После
стольких лет так здорово, что в нашем доме появилась еще одна девочка,
которая будет помогать мне мыть посуду.
Глава 6
После самой волнительной в моей жизни субботы я смогла не только сохранять
бодрость на протяжении всей свадьбы Рут, но и подбадривать остальных. Меня
вытянули в центр круга танцевать хору, традиционный еврейский танец. Не
хватит всех пальцев, чтобы сосчитать, сколько раз я танцевала с Рут, с
кузинами Харви, с Делмарром.
Всю следующую неделю я чувствовала себя одиноко. Возможно, потому что Рут
уехала в свадебное путешествие, но, по правде сказать, я была расстроена
тем, что Джон так и не позвонил мне.
В первый день возвращения Рут говорит, что я слишком часто хожу проверять
доску сообщений о звонках в наш отдел.
— Он не позвонит, Лю. Успокойся.
— Не могу. Я по нему соскучилась.
— О, пожалуйста. Как тут можно соскучиться? У вас было всего одно
свидание, поездка в больницу к его матери. Ради бога, может тебе безо всяких
там ухаживаний взять и выйти за него замуж? Такой же скучной будет моя
ближайшая суббота. Не успели мы вернуться из путешествия, как уже должны
провести время с мамой
.
— Лючия, Рут, зайдите на минутку, — зовет из примерочной Делмарр.
Когда мы входим туда, Рут присвистывает от восторга.
— Откуда они? — спрашивает она, обходя вокруг вешалки, на которой
висят на плечиках три платья, завернутые в прозрачную ткань.
— Из Парижа.
— Не может быть, — качает головой Рут.
Я осторожно снимаю ткань с одного из платьев. Белого цвета, оно
сконструировано настолько безупречно, как будто этим занимался архитектор.
Две изящного кроя шелковые полосы подшиты к плотно облегающему фигуру
атласному лифу с искусным узором в стиле эпохи итальянского Возрождения:
череда полос золотого и белого шелка, напоминающая окрас шмеля. Вдоль
правого шва юбки вверх до лифа мастерски пришиты бело-золотые шелковые
бабочки. Отделка левой части лифа выполнена в виде одной большой бабочки
такой же, как и маленькие. Мне просто необходимо узнать имя автора этого
шедевра.
— Кто это сделал?
— Шпионы, — смеется Делмарр. — Хильда переговорила с каким-то
художником, который был вместе с ней на показе Пьера Бальмэна, и он сделал
для нее эскиз. Бальмэн начинает выпускать готовую одежду, поэтому Хильду не
мучила совесть, когда она подкупила одну из лучших швей Бальмэна и та по
эскизу сшила для нее платье.
— Эту женщину ничто не остановит! — перед зеркалом прикидываю я к
себе платье. — Любая девушка, которая будет носить это платье, будет
счастлива.
— И ты будешь. Примерь его, — улыбается Делмарр.
— Можно?
— Давай я помогу, — берет платье Рут, и мы идем за ширму. Я
расстегиваю и снимаю юбку.
— Никакого нижнего белья, — предупреждает Делмарр, отворачивается
от ширмы и закуривает.
— Делмарр, — зовет Рут. — Невероятный крой. Молния спрятана
сбоку, в шов. Такую тоненькую молнию я вижу впервые!
Рут помогает мне надеть платье, которое ниспадает красивыми складками от
бедер к коленям. Я поднимаю руки, чтобы Рут могла застегнуть молнию,
закрываю глаза и начинаю тихонько поворачиваться сначала в одну сторону,
потом в другую, всем телом ощущая нежное прикосновение шелка. Этот способ
примерки показала нам Хильда Ужасная. Она как-то сказала нам, что платье
должно сидеть так, чтобы женщина не чувствовала его на своем теле. Если
платье сконструировано и сшито надлежащим образом, оно должно повторять
фигуру женщины и подчеркивать ее достоинства, не натягиваясь на ней как на
барабане, не сковывая ее движений, и ни один шов не должен быть стянут.
— Я не могу выйти, — кричу я Делмарру.
— Почему? Оно на тебе не сидит?
— Нет, сидит. Даже очень хорошо. Мне кажется, что на мне вообще ничего
не надето.
— Французская любовь! — смеется Делмарр. — Вот в чем секрет.
Рут выталкивает меня из-за ширмы. Делмарр стоит у подиума для примерки и
помогает мне на него взобраться. Рут хватает пару туфель-лодочек на высоком
каблуке, которые мы держим специально для примерок, и придерживает их, пока
я обуваюсь.
— Я только утешаю себя, что я хороший модельер, но, видно,
недостаточно.
Делмарр украдкой смотрит на мое отражение в зеркале. Я тоже смотрю в
зеркало, но себя там не вижу. В нем отражается какая-то другая девушка,
которая как по волшебству преобразилась в принцессу. Я вытягиваю руки по
швам и пристально гляжу на этот образ.
— О, Лючия, — вот и все, что может вымолвить Рут.
— Минутку, мисс Сартори.
Делмарр стоит с одной от меня стороны, а Рут с другой.
— Оно твое. Ты как звездочка в небе. Может, ты уже никогда не будешь
такой красивой. Наслаждайся, — подмигивает он мне.
— Как бы мне хотелось куда-нибудь выйти в этом платье, — говорю я.
— Обязательно. Я пригласил Нэнси Смит в
Плазу
танцевать котильон.
Недавно сюда приехал ее брат, и ему понадобится спутница.
— Ты хочешь, чтобы я пошла?
— Вот здорово! Я бы сама согласилась, — говорит Рут. — Но мне
придется играть в канасту с родителями Харви, а потом мы пойдем есть
гамбургеры за семнадцать центов в
Белую башню
. Ура!
— Извини, Рут, ты действительно занята, — смеется Делмарр и
поворачивается ко мне: — Тебе понадобятся туфли, чулки и палантин. Пойдете
вместе с Рут и позаимствуете их.
Мы с Рут провели наш обеденный перерыв, гуляя по отделам магазина. С собой у
нас было письмо от Делмарра, в котором он просил предоставить нам в долг
вещи. Управляющие отделов с радостью одалживают Делмарру вещи, потому что он
посылает к ним покупателей за аксессуарами. В отделе вечерних туфель Рут
выбрала пару закрытых атласных туфелек, украшенных спереди искусственным
жемчугом. К ним мы нашли палантин с индийским орнаментом из чесучи тон в тон
и вечерние перчатки до локтей с крошечными опаловыми пуговками от кисти до
локтя. Я так занята, что почти перестала думать о Джоне Тальботе. Хотя мне
очень хочется, чтобы он увидел меня в этом платье.
С работы я ухожу пораньше, чтобы успеть сделать прическу. По дороге домой
захожу в больницу Святого Винсента, чтобы повидаться с Марией Грейс, но они
вместе с Розмари спят. Потом иду в лавку цветов и покупаю гардению, чтобы
украсить ею свою прическу. Возможно, мой спутник принесет мне букет, но
разве для девушки может быть достаточно цветов.
Кристофер Смит заезжает за мной ровно в семь тридцать. Пока мы едем от
Гринвича до утла улиц Пятьдесят девятой и Пятой, он успевает поведать мне
историю своей жизни. Он инженер, выпускник Принстона, два года служил а военно-
морских силах страны (хотя его отец мог устроить так, чтобы ему вообще не
нужно было воевать, Кристофер был четко убежден, что должен служить своей
стране), а теперь работает в компании отца по добыче железной руды. Высокий
блондин с голубыми глазами, Кристофер типичный представитель
привилегированного класса из Верхнего Ист-Сайда. Но, несмотря на это, он
обходительный и сердечный и у него хорошее чувство юмора. Кажется, вечер
обещает быть чудесным.
— По правде говоря, — начинает Кристофер, — ни одна девушка,
которых мне назначали в спутницы, не оправдывала моих ожиданий. Но вы
прекрасны.
Я благодарю его. Это платье сделало меня красивой. Мне просто повезло.
Автомобили останавливаются перед центральным входом
Плазы
. Мы поднимаемся
по лестнице в обширную бальную комнату. У меня такое ощущение, что высший
свет объявляет приход весны. На леди шелковые платья пастельных тонов: бледно-
розовый, бежевый, канареечно-желтый. Я единственная в белом платье (но ведь
Бальмэн создает тенденции в моде). Кажется, Кристофер знаком со всеми.
Несколько девушек подходят и здороваются с нами — тепло с ним, вежливо со
мной. Я уверена, что они задают себе один и тот же вопрос:
Как она
очутилась тут с ним?
Возможно, я выгляжу как его девушка, но они прекрасно
понимают, что я не их круга. Высший свет как одна большая семья, все друг
друга знают. Новичок всегда бросается в глаза, как если надеть зеленые туфли
с красным платьем.
Светские девушки не изменились, но изменились мужчины. После Второй мировой
войны стена рухнула, и светское общество стало более открытым. Водораздел
между жителями центра города и жителями окраин практически перестал
существовать, потому что мужчины привезли домой жен из всех уголков мира,
где им довелось служить. Десять лет назад католичек вроде меня не ждал в
Плазе
радушный прием, и Кристофер ни при каких условиях не согласился бы
взять меня с собой. Война сломала устои. Беззаботные денди центра города
выросли и превратились в рассудительных мужчин. Парни с окраин, повоевавшие
за свою новую родину, стали уважаемыми, и к ним перестали относиться как к
людям второго сорта. Я высоко поднимаю голову, когда Кристофер ведет меня в
бальную комнату.
В конце концов, я сестра четырех участников военных действий и дочь
успешного манхэттенского предпринимателя. Я иду туда, куда я хочу пойти и
могу сопровождать любого человека, который попросит меня об этом.
Мы идем через танцевальный зал к нашему столику. Великолепно играет оркестр
Винсента Лопеса. С потолка, словно ленты на платье, ниспадают гирлянды из
маргариток и вишневого цвета. Фрески вдоль стен с изображением загородных
садов выделяются на фоне богатых лепных украшений, покрытых золотом. Столы
накрыты идеальной белизны скатертями, а в центре их стоят небольшие
аквариумы с золотыми рыбками. Рут ни за что не поверит.
Делмарр машет мне через танцевальный зал и начинает пробираться сквозь
толпу.
— Кристофер, рад тебя видеть, — говорит он, и они жмут друг другу
руки. Потом он обращается ко мне: — Как впечатление?
— Я словно в сказку попала, — признаюсь я, пока он кружит меня.
— Ты здесь самая красивая девушка, — оглядывая танцевальную
комнату, заявляет Делмарр. Потом подводит меня к небольшой группе людей,
беседующих друг с другом, берет за руку одну из девушек и разворачивает ее к
нам.
— Нэнси, это Лючия.
Нэнси Смит как две капли воды похожа на брата, только черты ее лица более
женственные. Она высокая и стройная, на ней светло-серое платье, которое
прекрасно подходит к ее небесно-голубым глазам.
— Рада с вами познакомиться. Спасибо, что занимаетесь сегодня
благотворительностью в пользу моего брата, — говорит мне она и
ослепительно улыбается Кристоферу.
— Мне приятно... — не успеваю закончить я, потому что какая-то
пара окликает Нэнси.
— Веселитесь, — говорит она нам через плечо.
Делмарр шепчет мне на ухо:
— Она только что развелась. Это ее первый вечер без бывшего мужа. Мне
все время приходится догонять ее, словно она не женщина, а локомотив.
— Лючия, познакомьтесь с моими приятелями из Принстона.
Кристофер обнимает меня за талию. Я вижу нескольких безукоризненно одетых
молодых джентльменов, словно сошедших со страниц светской хроники. Кристофер
представляет меня каждому из них, и они делают мне комплименты по поводу
платья и прически.
— Вы случайно не принцесса? — спрашивает один из них.
— Нет, почему вы так решили?
— На вашем платье повторяется узор семьи Медичи.
— Вы наблюдательны, — говорю ему я. — А вам известно, что
означает в Италии такой узор — как у шмеля?
Он мотает головой.
— Это говорит о принадлежности к королевскому роду.
— Вы выпускница Вассара? — спрашивает другой молодой человек.
— Нет, я не училась в университете. Я окончила школу секретарей имени
Кэти Гиббс, а потом устроилась швеей в
Б. Олтман
, — с гордостью
говорю я.
— О, просто невероятно познакомиться со старомодной девушкой, которая
любит шить, — дружелюбно говорит один из них.
— Прочь. До полуночи она моя, — смеется мой кавалер, уводя меня в
бальный зал.
Кристофер прекрасно танцует. Я бы, наверное, всю жизнь могла так
протанцевать, мечтаю я, пока он прижимает меня все ближе. Я выглядываю из-за
его плеча и удивляюсь, заметив Джона Тальбота. Он танцует с Амандой Паркер,
на сегодня главной красавицей светского общества. Музыка изменяется, Джон
приподнимает свою даму за талию, а потом целует точно так же, как целовал
меня около дома меньше недели назад. Я закрываю глаза, потому что смотреть
на них мне очень больно. Когда я снова открываю глаза, она все еще висит на
нем, словно воротник из лисы. В моей голове начинается кавардак он не твой,
он просто приглашал тебя прокатиться; ты встретилась с его матерью, но он ни
о чем тебя не просил и ничего не обещал; ты едва с ним знакома. Но потом я
вспоминаю его поцелуй. Разве это не обещание? Не намерение?
— С тобой все в порядке? — спрашивает Кристофер.
— Да, — лгу я.
Потом я решаю все как следует разузнать. Мне совершенно не хочется, чтобы
кто-то думал, что можно взять и выбросить меня. Джон Тальбот должен понять,
что я не просто красивая девушка, но девушка со связями.
— Кристофер. Ты знаком с Амандой Паркер?
— Конечно.
— Не мог бы ты и меня ей представить?
Кристофер ведет меня через танцевальный зал к Аманде и Джону. Когда Джон
замечает мое приближение, то выглядит изумленным. Может, все происходящее
кажется ему просто сном, потому что я появилась так же неожиданно, как туман
над Шотландией или как отряд городской бедноты, которая требует
справедливости. Он бледнеет, поняв, что это — действительно я. Это Лючия
идет к нему, чтобы поговорить.
— Аманда, хочу представить тебе мою спутницу на сегодняшний вечер,
Лючию Сартори, — говорит Кристофер.
Аманда слегка наклоняет голову и улыбается мне, заправляя блестящий локон непослушных волос за ухо.
Ее небрежная поза, точь-в-точь как в светской хронике глянцевого журнала,
призвана заменить ее аристократическую красоту чем-то более трогательным. Но
в любом случае все хорошо понимают, кто она на самом деле. Аманда
представляет Джона, а потом они с Кристофером обмениваются последними
новостями. В это время я не спускаю глаз с Джона Тальбота. Он так и не
поднимает на меня глаз.
— Джон?
— Да?
Наконец он смотрит мне в глаза. Потом оглядывает меня с ног до головы, не с
презрением, но с восхищением.
— Замечательно опять увидеть тебя, — говорю я.
Кристофер берет меня за руку, просит нас извинить, и мы идем за напитками.
Какое искушение повернуться и увидеть, как Джон Тальбот смотрит мне в след,
но я удерживаюсь. Ничего хорошего из этого не выйдет. Он занят. Мне бы
следовало предположить, что у него есть девушка. Я злюсь на него, но могу
понять. Он стремится стать частью этого общества. Он понимает, что самое
лучшее в нашем положении — войти в этот мир под руку с человеком, который
уже является его частью. Только такой человек может проводить нас туда.
Добравшись до дома, я тут же звоню Рут и рассказываю о бале. Она
расспрашивает меня обо всех подробностях и заключает, что я слишком близко
принимаю к сердцу поцелуй Джона Тальбота и Аманды Паркер. Я с ней никак не
могу согласиться и, положив трубку, снова и снова размышляю о том поцелуе.
Всякий раз, как я представляю себе этот момент, мои мечты о Джоне Тальботе
становятся все более несбыточными.
Все кончено
, — говорю я вслух,
словно сама себе читаю приговор. Потом ложусь в кровать и думаю, как хорошо
было бы, если бы я не ездила на бал. А лучше всего, чтобы я вообще никогда
не встречала Джона.
— Лючия! Проснись! — трясет меня мама.
— Что такое?
— Одевайся. Скорее!
Я смотрю на часы. Без четверти пять утра.
— Да что происходит?
— Ребенок!
Я слышу, как мама топает, спускаясь вниз по лестнице. В спешке я надеваю
брюки и свитер, забывая о носках, и бегу в прихожую. Папа уже стоит там.
Мама надевает пальто, всхлипывая. Я надеваю ботинки, которые бросила прошлым
вечером рядом со скамьей, хватаю пальто и вслед за родителями выбегаю на
улицу.
— Мама, да что стряслось? Папа?
— Она ушла. Малышка ушла.
— Ушла. Что это значит?
— Умерла, — рыдает мама. — Лючия, она умерла.
Не может быть. Мы ловим такси на Гудзон-стрит, и водитель мчит нас до
больницы. Мама не перестает плакать. Папа обнимает ее, но ничто ее не может
утешить. Уверена, врачи просто что-то напутали. Я держала ребенка своими
собственными руками. С ним все было в порядке. Что могло случиться?
Мы не ждем лифт, а поднимаемся в родильное отделение по лестнице. Бежим по
коридору к палате Розмари, но в ней никого нет. Медсестра отправляет нас к
палате новорожденных, откуда приносили Марию Грейс. Сквозь стекло я вижу,
как мой брат и его жена обнимают друг друга. Рядом с ними стоит доктор. Мы
открываем дверь. Мама плачет навзрыд. Папа пытается успокоить ее, но разве
могут слова утешить.
На Розмари просто лица нет, у нее такие пустые глаза, что я отвожу взгляд.
Роберто плачет, он раздавлен горем и никак не может понять, как это
произошло. Никто из нас не понимает. Я подхожу к доктору и беру его за руку.
— Что случилось с ребенком? — спрашиваю его я. Доктор, верно, уже
рассказал все Розмари и Роберто.
Ему придется объяснять это снова, когда из Бруклина приедут Ланселатти, но
он терпеливо поворачивается к нам:
— Медсестра вызвала меня сюда. Мария Грейс тяжело дышала. Я тщательно
осмотрел ее и обнаружил, что сердце сокращается все реже. Я велел дать ей
кислород, но это не помогло. Ее сердце не выдержало. Мы пытались
реанимировать ее, но безрезультатно. Не могу объяснить, что произошло. Она
была крошечной, но это не имеет к ее смерти никакого отношения. Скорее
всего, у нее был врожденный порок сердца, мы с этим ничего не могли
поделать.
Роберто внезапно кидается на доктора, но папа преграждает ему путь и крепко
обнимает.
— Сын мой, — говорит он. — Сын. Папа тоже начинает плакать.
Мама обнимает невестку. Руки Розмари беспомощно висят вдоль тела. Она
закрывает глаза, словно надеется, что когда снова их откроет, этот ночной
кошмар растает. Мария Грейс Сартори умерла в 3 часа 32 минуты 23 февраля
1951 года. Она не прожила и двух недель.
Думаю, что второго столь же ужасного дня, как похороны мой племянницы, в
моей жизни не будет. Каждое слово
...Закладка в соц.сетях
