Жанр: Любовные романы
Лючия, Лючия
...;Поздравляю с прибавкой. Какая удача! У вас отличный начальник.
Максин накрасила губы помадой модного бледного красно-коричневого цвета.
Такой помадой пользуются все девушки на главном этаже. У нее смуглая кожа, и
обычно она одета в темно-синюю шерстяную юбку и белую блузку. А еще у нее
всегда сделан маникюр.
Нам с Рут пришлось преодолеть множество препятствий, чтобы получить работу в
магазине, но наши усилия ничто по сравнению с тем, через что пришлось пройти
Максин.
Она закончила экономический факультет Сити-колледжа и никак не могла найти
работу бухгалтера. Ее дядя, ответственный за доставку товаров в
Б. Олтман
,
рекомендовал Максин в наш бухгалтерский отдел. У нее недостаточно опыта, но
я знаю, что она оправдает оказанное ей доверие.
— Почему бы тебе не перевестись в этот отдел и не начать работать
вместе с нами? Здесь такое тепленькое местечко! — говорю ей я.
— Когда я начинаю шить, все просто валится у меня из рук, к тому же, я
дальтоник. Все еще хочешь, чтобы я работала с вами?
Максин идет в кабинет Делмарра и кладет чек на его рабочий стол.
— Тебе не обязательно шить. Не надо! Ты могла бы считать деньги, —
говорит ей Делмарр и наливает себе уже третью чашку кофе за это утро. —
И когда мы пустим по ветру этот отдел, ты уйдешь отсюда вместе со мной,
Макс. Мне понадобятся толковые работники, когда я открою собственное дело.
— По рукам, — смеется Максин.
— Мне приятно слышать, что я не единственная на свете девушка, которая
любит работать, — подмигиваю я ей.
— О, я работаю не потому, что люблю работать, — говорит
Максин. —
Мне приходится. Если в шесть утра люди
втискиваются в М-10, следующий в центр города, то они это делают вовсе не
потому, что у них есть мечта. Видела бы ты, какие у них хмурые лица.
Максин уходит, чтобы разнести остальные чеки.
__________
Рут, Виолетта, Элен и я обычно приносим еду с собой из дома. Если погода
хорошая, то мы идем к открытой галерее Нью-Йоркской публичной библиотеки на
углу Сорок второй и Пятой, или в Мэдисон-сквер на Двадцать третьей улице. Но
сегодня день зарплаты, поэтому за ланчем мы встречаемся в кафе
Чарльстон-
гарден
на шестом этаже
Б. Олтман
. Обычно мы берем по куску пирога и кофе.
Для сотрудников здесь есть скидки. Кафе оформлено в южном стиле, от пола до
потолка украшено фресками, на которых изображены зеленые холмы Джорджии с
редкими деревьями магнолии в цвету.
Нас четверо подруг. У нас, можно сказать, свой клуб, потому что все мы
родились в 1925 году. И зовемся мы
Флэпперс
. Мы познакомились семь лет
назад в школе секретарей имени Кэти Гиббс. Каждая нью-йоркская выпускница
школы, которая хочет получить профессию и написать что-то более-менее
пристойное в своем резюме, идет туда учиться. Заботами моей бабушки я хорошо
научилась шить и этим могла зарабатывать себе на жизнь, но я ничего не
смыслила в делах. В школе секретарей у нас было несколько предметов, включая
работу на печатной машинке, ведение бухгалтерской отчетности и стенографию,
которые помогли мне устроиться на работу в
Б, Олтман
, потому что сюда
предпочитают нанимать девушек с образованием. Я начала работать здесь самая
первая; потом замолвила словечко за Рут, которая порекомендовала Элен; та в
свою очередь устроила Виолетту.
— Трудно было? — спрашивает Элен. Ей не терпится побыстрее узнать
все подробности свадьбы Роберто и Розмари.
— Ужасно. Бедная мама. Она все никак не может смириться, ведет себя
так, словно наш дом — место боевых действий.
— Невероятно! Миссис Сартори так гордилась своей семьей, — качает
головой Рут.
— Уже не гордится, — вздыхаю я. — Но я бы очень хотела, чтобы
родители совладали со своими чувствами и были приветливее с девушкой. Что
было, то было, — накалываю я на вилку кусочек салата-латука.
— Лучше уж покончить с собой, чем выходить замуж в таких
обстоятельствах, — серьезно говорит Виолетта. — Я из католической
семьи, и единственная наша родственница, которой
пришлось выйти замуж, — это моя третья кузина
Бернадетта. В наказание она сидела взаперти в цокольном этаже. И только
после рождения ребенка ей позволили выходить во двор, да и то в четко
установленное время.
— Как жестоко. — Рут ест черный хлеб вместо пирогов, о которых ей
придется забыть до последней примерки свадебного платья. Бедняжка. —
Если бы она спросила меня, я бы ей сказала, что никто не имеет права
заставлять ее рожать ребенка, если она не замужем. Ей надо было поговорить с
врачом и сделать операцию.
— Моя мама просто пристрелила бы меня, — возражает
Виолетта. — Разве это не унизительно для твоих родителей? —
спрашивает она меня.
— Несомненно. А что поделаешь? Скоро родится ребенок. Так уж задумано
матушкой-природой, — говорю я.
— Она тебе нравится? — интересуется Виолетта.
— Она такая молоденькая.
— Все они молоденькие, — затягиваясь сигаретой, заявляет
Элен. — У Сартори два несчастья кряду. Сначала их единственная дочь
отказалась выходить замуж за сына лучшего в городе пекаря, а потом старший
сын привел домой беременную невесту. Что же дальше?
— Если спросишь маму, она ответит — конец света. Она уверена, что она
плохая мать. Никто из ее детей не поступает так, как она хочет. И я чувствую
себя виноватой, потому что, расстроив помолвку, именно я положила начало
череде несчастий.
— Поверь мне, — утешает Рут, — твой отказ совсем не то, что
беременность Розмари. Ты как думаешь, Виолетта?
Виолетта краснеет и молчит.
— Твоя мама считает, что Данте — отличная партия, — говорит мне
Элен. — Он пекарь, поэтому у вас всегда будет достаток. Он занят в
семейном деле, как и твои братья, в этом ваши семьи похожи. Но главное — он
итальянец. Если бы мы и захотели, то вряд ли нам удалось придумать что-то
более тебе подходящее. Мне продолжать?
Элен любит все расписывать, а еще ей нравится говорить правду. Сейчас она
преуспела в обоих делах.
— Данте, несомненно, хорошая партия, но Лючия встретит лучшего,
особенного парня, — защищает меня Рут.
— Это сложнее, чем... — начинаю я, но замолкаю.
Здравый смысл подсказывает мне попытаться все исправить и выйти замуж за
Данте, потому что он обходителен со мной и обеспечен. Но это совсем не то,
на что я рассчитываю. Мне хочется стать второй Эдит Хед, которая шьет
костюмы для кино, или Клер Маккарделл, конструирующей спортивную одежду для
широкого потребления. Но моим подругам и так известны все мои планы. Хотя
сами они, как и моя мама, и мысли не допускают, что можно совершенствоваться
в своей профессии.
— Не могу поверить, что ты вернула кольцо, — вздыхает
Виолетта. — Камень на нем был самым ослепительным и самым чистым из
всех, что я прежде видела. Идеальный бриллиант, как искрящаяся льдинка.
— Меня не волнуют драгоценности, — говорю я, разглядывая свою
руку, где еще вчера красовался бриллиант. Сейчас моя кисть кажется детской,
особенно с этим колечком с гранатом — моим счастливым камнем.
— Должны бы волновать, — с осуждением говорит Рут. — Когда
мужчина покупает тебе бриллианты, то он вкладывает в тебя деньги. Что с
того, что у мужчин много денег, они ведь понятия не имеют, что с ними
делать. Они не умеют выбирать. Единственный для них способ выбрать
действительно стоящую вещь — это спросить женщину. Эти мужчины, они понятия
не имеют, как сделать жизнь красивой. Им не приходит в голову украшать дом,
готовить вкусную пищу, заботиться о своей внешности. Допустим, они любят
машины. Но на что им еще тратить деньги? Поэтому что может быть лучше для
нормального мужчины, чем жена, которая любит дорогие украшения?
— Если бы только мужчины всегда выполняли наши просьбы. Так трудно
найти приличного парня, — сетует Виолетта и запихивает носовой платок в
рукав своего темно-серого жакета. Потом, словно удивляясь чему-то,
приподнимает брови: — Если бы мне однажды повстречался порядочный человек, и
мы полюбили друг друга, я бы ни за что с ним не рассталась. Я бы попыталась
видеть в нем только хорошее. Только вот моя мама уверена, что все хорошие
парни погибли во время Второй мировой войны.
— Меня это даже как-то успокаивает, — кладу я сахар в свой чай со
льдом.
— Не хочу поучать тебя, Лючия. Но по-моему, ты сделала большую
глупость, — говорит Виолетта. — Данте Де Мартино — само
совершенство. Думаю, ты еще будешь сожалеть, что рассталась с ним.
— Ради бога, Виолетта. Не буду. Когда мы обсуждали предстоящую свадьбу,
мне казалось, словно кто-то невидимый взял меня за шею и начал душить.
— Это не человек-невидимка. Это была его мать, — отпивает Элен
свой кофе. — После помолвки каждая девушка чувствует себя не такой
свободной, как прежде. И у меня было такое же чувство. От многого приходится
отказываться. Слава богу, муж разрешает мне работать, иначе я с ума сошла бы
от безделья. Уборка квартиры у меня занимает всего полчаса, а чем заниматься
в остальное время?
— Ты так
неромантична, — говорит Виолетта
Элен.
— Хорошо-хорошо, я говорю о замужестве, словно о тяжелой и скучной
работе, но это совсем не так, — сдается Элен. — Замужество — это
замечательно. Билл прекрасный муж. Пока мы не поженились, мне казалось, что
я сойду с ума от беспокойства. Я думала: мне придется жить с этим мужчиной,
и это меня немного пугало. Мне нравилось жить одной. Я любила встать посреди
ночи и почитать что-нибудь. Мне казалось, этого у меня уже никогда не будет.
Я даже составила список, что я приобрету и от чего мне придется отказаться в
обмен на мужа. Знаете, список лишений был намного длиннее списка
приобретений. Но когда я все же вышла замуж, все мои страхи развеялись.
Теперь мне нравится возвращаться домой, где меня ждет муж. Он мне совершенно
не мешает, если вдруг входит в комнату, где я чем-нибудь занимаюсь. Я люблю
спать вместе с ним. Извини, Виолетта, я знаю, это грубо. Но все же. Он
прижимает меня к себе всю ночь, словно куклу. И я чувствую себя в
безопасности. Мне нравится это ощущение.
— Все это хорошо, но разве не здорово засыпать вечером в воскресенье с
мыслью о том, что завтра понедельник, когда ты сможешь снова взяться за
любимую работу?
В ответ все молчат. Спустя некоторое время Виолетта говорит:
— Здесь хорошо. До того, как Элен устроила меня сюда, я работала в
компании
Карастан
, торгующей коврами. Ужасная была работа. Во-первых, я
там даже сама
собой не была. Меня звали Энн Брюстер,
как девушку, которая до меня занимала эту должность. Так вот, она собралась
выходить замуж, ее мысли были далеко от работы, поэтому все счета и бумаги,
которые ей приходилось по долгу службы вести, пришли в полный беспорядок.
Когда Энн, наконец, вышла замуж и уволилась, то босс придумал вместо того,
чтобы постоянно переоформлять бумаги с одного бухгалтера на другого и тем
самым тратиться на бумажную волокиту, давать новой сотруднице то же самое
имя. Так и получилось, что Энн и по сей день продает ковры. Если бы однажды
я пала жертвой преступления или вышла замуж, то мистер Заран нанял бы новую
Энн Брюстер вместо меня. Каков выдумщик! Каждый день я молилась богу, чтобы
он поскорее послал мне человека, в которого бы я влюбилась и вышла бы за
него замуж, потому что мне хотелось пойти в кабинет мистера Зарана и
сказать:
Найдите себе другую Энн Брюстер!
Так или иначе, вскоре мои мольбы
были услышаны, и Элен предложила мне работать вместе с вами закройщицей.
Возможно, не так уж я и люблю свою работу; просто она мне нравится больше,
чем предыдущая, — вздыхает Виолетта.
— Как можно сравнивать работу с мужчиной, — недоумеваю я. —
За ужином мои будущие свекор и свекровь так меня разглядывали, что я просто
уверена: мать Данте все время думала о том, насколько хорошо я умею гладить,
а его отец — смогу Ли я вести учетную книгу и снимать по субботам кассу в
его пекарне. У них на лбах это было написано. И вот тогда мой внутренний
голос сказал мне:
Не выходи за него. Неважно, что он безумно похож на Дона
Амичи. Эта жизнь не для тебя!
Виолетта смотрит на меня со всей
серьезностью:
— Если бы твой внутренний голос был с тобой честен, он бы сказал:
Лючия Сартори, тебе уже двадцать пять лет. Самое время выходить замуж,
потому что когда ты наконец надумаешь обзавестись семьей, может случиться
так, что свободных мужчин уже не останется.
— Господи, Виолетта, ты такая пессимистка! — Рут гладит меня по
спине, словно я манекен в витрине. — Только посмотри на Лючию. Найти
мужчину для нее не составит никакого трудна.
— В любом случае не разговаривай с незнакомцами на улице, —
предупреждает меня Виолетта. — Однажды моя сестра Бетти разговорилась с
мужчиной на улице, он завел ее за угол, ударил и отнял сумочку.
После ланча у нас остается немного свободного времени, поэтому мы с Рут идем
в отдел Украшения для дома
и начинаем мечтать, как бы мы жили, если бы с
нашими комнатами поработали профессиональные дизайнеры, если бы у нас была
мебель, принадлежащая какой-нибудь прошлой исторической эпохе, и предметы
искусства. Рут останавливается около накрытого для приема по всем правилам
обеденного стола Людовика XVI: на бежевых салфетках искусно расставлены
предметы бледно-желтого китайского сервиза, украшенного по краям маленькими
синими птичками.
— Какой роскошный сервиз, — взволнованно говорит Рут.
— Как ты думаешь, вино становится вкуснее, если его налить в
хрустальные бокалы? — Я беру бокал и кручу его над головой,
рассматривая в свете люстр. — Так просто должно быть, если бокал стоит
восемь долларов, — отвечаю я на собственный вопрос. — Мне нравятся
красивые вещи, — говорю я, а про себя думаю: Неужели мне придется
выйти замуж, чтобы у меня были все эти прекрасные вещи?
— Мне тоже, и вот то, что я хотела бы заполучить, — Рут тянет меня
к витрине и показывает на выставленный в ней сервиз. — Видишь, там? Вон
тот, с лютиками. Такими цветами короли украшали свои гербы...
— Настоящее серебро. Только посмотри, как искусно выполнен узор.
— Мама говорит, что такое серебро очень трудно чистить, но по мне так
ничего. К тому же, на них золотое напыление в двадцать четыре карата.
— Для девушки, которая совсем не в восторге от того, что она станет
миссис Гольдфарб, ты даже слишком беспокоишься о сервизах.
— Я пытаюсь быть оптимисткой.
Рут идет к угловой этажерке посмотреть разложенные на ней льняные скатерти.
А я замираю перед огромным, от пола до потолка, зеркалом, обрамленным в
раму. Верх рамы украшен вырезанной из дерева и позолоченной корзиной с
цветами, оплетенной лентами, которые ниспадают на стекло. Это зеркало
подошло бы для фойе какого-нибудь дома на Парк-авеню с полами из черно-
белого мрамора. На секунду мне кажется, словно я стою у входа одного из
таких домов и приветствую прибывающих гостей.
— Присмотрели зеркало? — с иронией говорит мужской голос.
— Нет, сервиз, потому что я лучшая посудомойка в Гринвиче.
Мужчина от всей души смеется, а я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на
владельца этого голоса.
— О... здравствуйте...
Если бы я шла, то, наверное, запнулась бы, но я стою на месте, поэтому
начинаю что-то бормотать, пытаясь подобрать слова, пока не обнаруживаю, что
просто не могу вымолвить ни слова.
— Добрый день, — говорит он и смотрит на меня так, словно читает
мысли, проносящиеся в моей голове. — Ваше лицо мне знакомо. Вы
работаете здесь?
Я думаю, что бы такое остроумное ответить, но сам мужчина настолько меня
занимает, что я просто стою и молчу. Сзади ко мне подходит Рут и четко
говорит:
— Она работает на другом этаже.
Я чувствую, как часто бьется мое сердце. Мне никак не оторвать от него глаз.
Он около ста восьмидесяти сантиметров ростом, стройный, широкоплечий, с
большими кистями рук. Эти руки я сразу же заметила, потому что манжеты его
рубашки по длине ровно такие, какими они должны быть — ни длиннее, ни
короче. Светло-серый твидовый костюм европейского покроя сидит на нем
превосходно, нет ни одной складки, а брюки прикрывают ровно половину каблука
его начищенных до блеска туфель. Такие же туфли я видела в обувном отделе на
первом этаже. Они сделаны из добротной кожи итальянского производства. На
нем идеальной белизны рубашка, широкий воротник которой заколот золотым
зажимом, и кремового цвета галстук. Черные волосы зачесаны набок и аккуратно
уложены. У него серые глаза, точь-в-точь как костюм; широкие, но ровные и
четкие черные брови словно углем нарисованы на его прекрасном лице. Но
вместе с тем это волевое лицо, с квадратными скулами. Наверняка ему
приходится бриться два раза в день. А его улыбка! Это она заворожила меня,
сковала, словно мороз, что спускается на тундру за Северным полярным кругом.
В нем есть какая-то изюминка, тайна, которая выделяет его из всех мужчин,
что встречались мне прежде. Наверное, и Рут чувствует себя так же. Немного
опомнившись, я слышу, что она бормочет что-то про фарфор и столовое серебро,
но ее слова для меня — словно далекий стук швейной машинки. Мужчина же
вежливо кивает в ответ на ее реплику.
Когда я была ребенком, папа как-то раз водил меня на бродвейский спектакль.
Там была актриса, которая стояла посреди сцены, окруженной домами и людьми,
словно это был обыкновенный город. Но постепенно, пока одна мелодия сменяла
другую, этот город стена за стеной начал исчезать. Уходили и люди, и все это
происходило до тех пор, пока девушка не осталась одна в свете прожектора под
огромным ночным небом. Помню, я тогда подумала, что актриса похожа на
розовую жемчужину на черной вечерней перчатке.
Теперь я чувствую себя точно так же. Мир вокруг меня престал существовать.
Нет ни витрин, ни примерочных, ни зеркал. Даже Рут исчезла. Есть только он и
я.
— Лючия? Нужно возвращаться к работе, — дергая меня за локоть,
напоминает Рут.
— Да-да, — поднимаю я глаза на незнакомца, — пора идти.
— Не смею вас задерживать, — беспечно говорит он.
Мы с Рут беремся за руки и идем к эскалатору. Пока мы спускаемся, прекрасный
незнакомец перегибается через бордюр эскалатора и произносит:
— Лючия ди Ламмермур. Как опера, — улыбается он.
Глава 4
С тех пор, как мне повстречался прекрасный незнакомец, я изобрела уже сотню
предлогов, чтобы заходить в отдел
Украшения для дома
вновь и вновь в
надежде хотя бы мельком увидеть его. Теперь я понимаю преступников, которые
возвращаются на место преступления. Мне хочется снова, пусть на секунду,
испытать то чувство. Свои визиты в этот отдел я объясняю желанием купить
рождественские подарки для всей семьи. Маме — постельное белье, братьям —
кожаные футляры для запонок, Розмари — атласное пуховое одеяло, и папе —
маленькую статуэтку Гарибальди.
В этом году Рождество будет не таким, как обычно: в нашей семье появился
новый человек. Если кто-нибудь спросит, что отличает венецианцев от
неаполитанцев вроде Розмари (оказалось, что она — сицилианка только
наполовину), я бы ответила, что отличия начинаются уже с Рождества. Мы
наряжаем елку в канун Рождества; семья Розмари — сразу после Дня
благодарения. Венецианцы постятся в канун Рождества и идут к ночной службе;
южные итальянцы готовят семь сортов рыбы разными способами и плотно ужинают,
а к рождественской мессе идут утром. Венецианцы не любят большого количества
украшений: просто вешают на дверь венок из зеленых веток; неаполитанцы
любят, когда фасад дома и все комнаты были богато украшены. Мама родом из
города Бари, как и южане, она тоже любит, когда много украшений, но в угоду
папе она всегда подчинялась венецианским традициям.
С появлением Розмари в нашем доме произошло множество перемен. Нам пришлось
придумать, как включить ее в нашу жизнь и распределить обязанности. Несмотря
на то, что она еще совсем молоденькая, Розмари отлично готовит. Она научила
меня делать
Тартюфо
— трюфели из ванильного мороженого с вишней в
шоколадной глазури и кокосовой стружке. Лакомство настолько вкусное, что
родители почти простили ей ее
вынужденное
замужество. Розмари дала мне
рецепт и посоветовала положить его в специальную коробку.
Начни собирать
рецепты, потому что когда ты выйдешь замуж, они тебе понадобятся
, —
сказала она. Каллиграфическим почерком Розмари написала:
ТАРТЮФО
БЫСТРОГО ПРИГОТОВЛЕНИЯ РОЗМАРИ САРТОРИ (в Америке СНЕЖКИ
) Выход: 12 штук 3 пакетика кокосовой стружки 1 стакан жирных сливок 1 галлонванильного мороженного (дать немного подтаять) 12 заспиртованных вишен мараскино ДЛЯ ШОКОЛАДНОЙ ГЛАЗУРИ: 1/4 пачки сливочного масла 400 гтемного шоколада Растопить масло и шоколад на паровой бане. Отставить. Замочить кокосовую стружку в сливках. Отставить. Скатать из мороженого шарики размером с бейсбольный мяч. Внутрь
каждого шарика положить вишню. Полить шарики шоколадной глазурью и посыпать
кокосовой стружкой. Выложить шарики на промасленную бумагу и поставить в
холод. Вместо лестницы, которая вела бы в сад из комнаты на втором этаже, папа с
Роберто решили сделать сзади дома пристройку и последнее время усердно
трудятся над этим. Для молодой семьи это будет просто замечательно, потому
что малыш сможет выходить в сад и резвиться на солнышке. Им хочется
закончить работу до марта, когда должен родиться ребенок, но, кажется, они
совсем не работают, а только и делают, что спорят из-за всяких мелочей:
какой кран поставить в раковине да сколько полок должно быть в нише для
хранения одежды. На Рождество Роберто надеется торжественно преподнести эту
комнату Розмари, поэтому каждую свободную минуту, когда наши мужчины не
заняты в
Гросерии
, они шкурят, колотят и красят.
Больше всего на свете папа не любит Рождество, потому что в это время на
Гросерию
обрушивается целый поток покупателей и туристов, и каждый из них
требует чего-нибудь особенного. Но для мамы этот праздник — сплошное
удовольствие. И дело тут совсем не в праздничной суматохе. Просто когда папа
был маленьким, то никогда не получал на Рождество настоящих подарков. На
Богоявление, 6 января, ему обыкновенно дарили какие-нибудь бесполезные вещи
или фрукты. В маминой же семье каждый получал особый подарок после чего,
хотя у них всегда недоставало денег, все вместе они готовили пусть скромный,
но праздничный ужин. Каждую открытку, которую наша семья получает на
Рождество, мы выставляем на видное место. В сводчатом проходе двери, ведущей
в гостиную, мама протягивает широкую красную ленту и к ней прикалывает все
поздравления. Обычно к празднику дверной проем перегораживается бессчетным
количеством разных открыток. Я вижу, что мама приколола на ленту и открытку
от семьи моего бывшего жениха. На ней от руки не написано ни слова, только
готовый текст:
Пекарня Де Мартино желает вам счастливых праздников
. Данте
прислал еще одну открытку только для меня, в которой от руки написал:
Скучаю по тебе. С любовью, Данте
, которую я приколола рядом с
поздравлением от его родителей.
С утра до ночи мама крутит пластинки с праздничными песнями Бинга Кросби и
Фрэнка Синатры. А когда она стряпает, то восхитительные запахи аниса, масла
и кокоса наполняют весь дом. Кладовая забита до отказа подносами с домашним
печеньем, которые на рождественской неделе мы украсим атласными лентами,
погрузим в машину и развезем по родственникам и друзьям, живущим по всему
Манхэттену и Бруклину.
— Лючия, как ты думаешь, никто не будет против, если я украшу окно
фонариками? — распутывая гирлянду с красными, зелеными и желтыми
лампочками для рождественской елки, спрашивает Розмари. В углу, задевая
макушкой потолок, стоит голубая ель. Братьям пр
...Закладка в соц.сетях
