Жанр: Любовные романы
Лючия, Лючия
...иверситете Меримаунт в Манхэттене, а еще он — юрист. Они женаты вот уже
десять лет, но детей нет.
— Для нее дети — книги и антиквариат, который мы привозим из наших
путешествий, — смеется Чарли.
— Как и для тебя. — Арабел щиплет его за щеку, а он в ответ
улыбается. — Понимаете, мы с Чарли приезжаем в Венецию каждый год, и
каждый раз идем в одну и ту же церковь, чтобы посмотреть те же самые
произведения искусства, потому что мы всегда открываем в них что-то новое.
— Фотографии в книгах не могут дать этого, — прибавляет Чарли.
— Мы сводим вас в церковь святого Стае. Там множество картин, которые
Андреа Стацио передал им в дар.
— Безумно богатый человек, — замечает Чарли.
— Очень богатый. Он задумал отобрать работы молодых художников на тему
жизни двенадцати апостолов и проделал большую работу. Моя самая любимая
картина принадлежит кисти генуэзского художника Тьеполо:
Мученичество
святого Варфоломея
.
— От картины дух захватывает, — говорит нам Чарли. Арабел
продолжает:
— Эта работа всегда была мне очень интересна. Мне кажется, это из-за
образа самого Варфоломея. Его фигура выделяется на черном фоне, словно луна
на ночном небе. Он окружен темными силами, его гложут сомнения, но он твердо
решил погибнуть с честью и предстать перед лицом Бога. Это самое лучшее
осмысление темы страдания, которое я когда-либо встречала. Почти физически
ощущаешь его агонию.
Розмари старается изо всех сил казаться заинтересованной скучным для нее
разговором, но начинает зевать. Ее глаза стекленеют. Все эти разговоры об
искусстве чересчур для нее сложны. Но на меня они оказывают противоположное
действие. Мне хочется узнать как можно больше, поэтому я дотошно
расспрашиваю, а Арабел и Чарли с удовольствием поясняют.
Когда я вижу, как прекрасно Дрескены ладят, я понимаю, что они любят друг
друга, но между ними есть нечто большее — родство мыслей, ума, то, о чем я
никогда не задумывалась в моих отношениях с Джоном. Когда Арабел
рассказывает об истории Венеции и выставках известных мастеров искусства, я
раздумываю, как много потеряла, не продолжив образование в университете.
Единственная моя одноклассница, которая поступила туда, была чрезвычайно
умной и мечтала стать учительницей или библиотекарем. Я же понимала, что
буду работать руками, но я смогла бы делать это намного лучше, получи я
гуманитарное образование. Складывается такое впечатление, что Арабел знает
понемногу обо всем. Я знаю хорошо только то, чем занимаюсь, мой кругозор
очень узок. Он ограничивается Гринвичем и магазином
Б. Олтман
. Возможно,
знание — это не просто свод, совокупность, мир обширных сведений, это
глубокие раздумья об основных законах жизни общества, принадлежащие людям,
которые действительно беспокоятся за человечество. И теперь Арабел заставила
меня захотеть стать частью этого необъятного мира знаний и идей. Мы
планируем путешествовать по Венеции вместе с ними. Арабел много чего может
показать нам.
Арабел и Чарли показывают нам столько достопримечательностей Венеции,
сколько мы можем увидеть, прежде чем устаем и начинаем раздражаться. Какая
удача встретить людей, разбирающихся в истории, которые могут тебе все
разъяснить. Сегодня Арабел настояла, чтобы мы поехали посмотреть стекольный
завод в Мурано. На пароме мы переправляемся на главный остров, а Арабел
поясняет, что стекольное производство было перемещено за пределы Венеции,
потому что от печей был сильный жар и много дыма. Мы осматриваем основные
помещения завода, которые напоминают мне нашу
святая святых
в
Б. Олтман
.
Каждый работник выполняет свою часть работы, потом он или она передает
изделие следующему человеку, и так до тех пор, пока одежда — или в данном
случае, кубок, кружка, ваза или люстра — не будет закончена.
— Не правда ли, трудно выбрать люстру, если не знаешь, каким будет
дом? — спрашивает меня Арабел.
Возможно, потому что я швея, мне легко представить, какой получится вещь. В
моем воображении кусок материи становится длинной юбкой, горсть бисера —
узором на платье, остаток черного бархата — воротничком. Когда вместе с
Джоном я бродила по нашему участку, я могла вообразить, как будет выглядеть
наш дом, каждая деталь в нем: комнаты, дверные проемы. Я даже представляю,
где будет располагаться окно с видом на залив, и как в это окно будет литься
солнечный полуденный розоватый свет. Как странно, что нам необходимо
построить все в точности так как мы представляем. У меня нет таких знаний,
как у Арабел, но, вероятно, она тоже не смогла бы выполнять мою работу.
Когда я нахожу великолепную люстру, то начинаю торговаться с продавцом.
Такую мне бы вряд ли удалось купить в Америке. Основание ее сделано из
начищенной меди, а на ветках золотые листочки. Украшения на плафонах,
выполненные в виде фруктов, имеют очень убедительный цвет: виноград
дымчатого кварца, груши из оливина, яблоки из граната, розовые вишенки.
Продавец обещает тщательно упаковать каждый плафон и говорит, чтобы я не
удивлялась, когда люстру доставят в коробке размером с комнату.
— Только так ее можно будет доставить в полной сохранности, —
уверяю я.
Как много впечатлений! Все, что я вижу, помогает раскрываться моим
творческим способностям, дает мне пищу для размышлений, начиная с коралловой
пряжки, которую я видела на туфле какой-то женщины, до муарового тента рядом
с отелем, где мы обедали. У итальянцев даже кухонные принадлежности с
украшенными яркой разноцветной эмалью ручками выглядят произведением
искусства.
На следующий день Арабел нанимает машину для поездки во Флоренцию, чтобы
купить шелк. Я слышала о старинной флорентийской шелкоткацкой фабрике от
Франко Саламандра, поставщика шелка на Пятой авеню. Я смогу отплатить Арабел
за ее великодушие тем, что знаю все о ткани. Когда я покупала шелковую тафту
у Саламандра, чтобы сшить платье для меццо-сопрано из нью-йоркской
Гранд
опера
, он рассказал мне о фабрике, на которой был соткан этот материал. Он
обрисовал фабрику в подробностях, начиная от тутовых шелкопрядов, плетущих
шелковое волокно, до ткачей, работающих за станками с утра до ночи, и
комнаты для просушки, где только что окрашенная материя растягивается на
деревянных рамках, чтобы цвет высох равномерно. Пока мы идем по фабрике, я
понимаю, что те ткани, с которыми мы сталкиваемся в
Б. Олтман
, лишь капля
в море того, что здесь производят. Если бы у меня были лишь некоторые из
этих полосатых тканей и шотландок, я бы смогла конструировать одежду целый
сезон вокруг вариаций розового.
Арабел показывает на тафту, почти белую, с голубым отливом, и говорит:
— Не знаю, закажу ли я когда-нибудь для себя платье из этой ткани, но, по-моему, она роскошна.
Она берет ткань, и по тому, какими красивыми складками она ниспадает, с
какой королевской простотой ложатся волны одна к другой — изящно, и в то же
время с роскошной пышностью, — я понимаю, что ее можно использовать
только для одного вида платья: свадебного. Арабел и Розмари соглашаются со
мной, поэтому я покупаю девять метров — достаточно, чтобы осуществить все,
что бы ни придумал Делмарр.
Когда нам приходится распрощаться с Арабел и Чарли следующим утром, мне
грустно видеть, как они уходят. Я никогда не проводила время в обществе
столь образованной женщины, и теперь понимаю, что потеряла, не продолжив
образование. Я горжусь тем, что училась в колледже и на курсах, но уверена,
что смогла бы сделать больше. Мне вспоминается вечер в
Плазе
, когда друзья
Кристофера спросили меня, не заканчивала ли я Вассар. Как бы мне хотелось
уехать из дома и жить в общежитии вместе с множеством других умных,
целеустремленных девушек. С моими способностями я была бы хорошей
студенткой, но мне не хватило настойчивости. У меня есть идеи и желание
осуществить мои мечты, но мир еще так мало знаком мне.
Мама счастлива, что наша поездка благополучно завершилась. Я дарю ей
стеклянные бусы с фабрики Мурано, которые купила специально для нее. Когда я
смотрю на нее в зеркало, пока она примеряет их, я подмечаю, что она
наклоняет голову так же, как делаю я, когда примеряю украшения. Мама отводит
взгляд от бус и смотрит на мое отражение в зеркале:
— С тобой все в порядке?
Она пристально разглядывает меня в зеркале, изучает меня, как делала всегда,
сколько я себя помню. По выражению ее лица мне понятно: она знает, что что-
то изменилось. Мама всегда была мне самой близкой подругой, поэтому у меня
от нее практически нет секретов.
— Почему ты так задумчива? — спрашивает мама.
— Не знаю, — увиливаю я.
Как я могу рассказать ей, что эта поездка полностью переменила меня? Я
повстречала Арабел, которая живет в мире гуманитарных наук, и ее страсть
передалась мне. Я ощутила всю силу искусства, и это заставило меня
задуматься о том, как я могу лучше работать. Отчего мои стремления
расстраивают меня? Почему я всегда чувствую, что для того, чтобы мне
покорилась какая-то новая вершина, я буду вынуждена отказаться от всего, что
так дорого моему сердцу?
Последнюю неделю в Годеге мы практически ничем не занимались, а только ели,
смеялись и наслаждались общением друг с другом. Это последний раз, когда я
провожу отпуск вместе с моей семьей как единственная дочь. Никакие мои
знания и места, в которых я побывала, не имеют для меня такого значения, как
эти драгоценные дни здесь, вместе с папиной родней. Все это я буду хранить в
своей памяти, как сокровища: мамин смех, когда она сидит на коленях у папы;
гуляющих по полям Роберто с Розмари; Анджело, помогающего проводить мессу в
церкви, несмотря на то, что он на двадцать лет старше, чем полагается быть
служке у алтаря; Орландо, выпекающего пиццу в уличной печи; Эксодуса в
двенадцатый раз починяющего мотор старого автомобиля; а еще мои ощущения,
когда я стою босиком в траве, где папа играл когда-то еще совсем мальчишкой.
Пока мы загружаем вещи в грузовик, на котором поедем до железнодорожной
станции в Тревисо, кузен Доменик выглядит озабоченным. Он набивает свою
трубку табаком с такой силой, будто зол на нее за что-то.
— Что-то случилось, дядя? — спрашиваю его я.
— Я больше никогда вас не увижу, — говорит он.
— Уверена, мы еще встретимся. Или вы приедете к нам в Америку, или мы
будем снова вашими гостями.
— Нет, ты молода, тебе не понять. У тебя еще вся жизнь впереди, и
поэтому тебе кажется, что для всего в мире есть время. Но я знаю, что этого
уже не вернуть никогда. Вы не вернетесь.
Я улыбаюсь Доменику и обнимаю его. У итальянцев есть одна удивительная
черта: их настроение так резко меняется. Только что они веселились, а через
мгновение уже грустят.
Как можно знать наперед
, — хочется мне сказать
кузену. Этот месяц был удивительным. К чему такой недовольный вид! Я с
легкостью могу такое сказать, потому что до момента встречи с Джоном
осталось совсем немного времени.
Роберто размещает последнюю сумку в машине. Доменик, Бартоломея, Орсола и
Доменика подходят, чтобы попрощаться с нами.
— А где Эксодус? — словно цыплят, пересчитывая нас по головам,
спрашивает мама.
— Мама, — говорит Эксодус каким-то странным голосом. Его сарказм и
юмор куда-то улетучились, и им на смену пришел серьезный тон.
— Идем. Мы должны успеть сесть на поезд до отправления самолета.
Мама поворачивается к грузовику, на ее плече висит маленькая сумочка, в
другой она держит свой кошелек.
— Мама... я не собираюсь возвращаться, — говорит Эксодус.
Свободной рукой мама хватается за поручень на грузовике:
— Что значит, ты не собираешься возвращаться?
— Я остаюсь здесь, — решительно заявляет он.
— Но как же Нью-Йорк? — спрашиваю я.
Я бы могла представить, если бы на такое решились Орландо или Анджело, но
никак не Экс. Который был мне ближе всех.
— А что?
— Это же твой дом! — говорю ему я.
— Нет, мое сердце здесь.
К Эксодусу подходит Орсола, и он продолжает:
— Мы решили пожениться.
—
O Dio. — Мама плюхается на скамейку в
грузовике. — Антонио Джузеппе, как тебе это нравится?
Нам всем прекрасно известно, что будет дальше, раз уж мама называет папу
полным именем. Родители поворачиваются к Эксодусу, а мы отходим в сторону в
ожидании взрыва.
— Что ты надумал, Экс? — ласково говорит папа.
— Пап, ну ты же знаешь, что мне нравится работать в
Гросерии
вместе
со всеми вами. Но всю жизнь я мечтал жить за городом. Я мечтал о ферме. Я
люблю начинать работу вместе с первыми лучами солнца и трудиться до заката.
Я создан для этого, для того чтобы выращивать овощи и фрукты, а не продавать
их. Мне нравится предзакатная тишина, когда я дою коров. Мне нравится, как
мои ботинки утопают в только что вспаханной земле. Не хочу я больше жить
среди шума города. Мне нужен покой. — Экс простирает руки, и все мы
слышим, как ветер гуляет в пшенице. — Вот моя музыка. Я уверен, что
нашел свое дело.
— Но ты мне нужен дома, — тихо говорит папа, глядя сквозь своего
сына на бескрайние поля, что лежат за ним.
— У тебя есть еще три сына. И если будет необходимость, ты в любой
момент можешь нанять работников со стороны.
Никто из занятых в семейном деле еще никогда не произносил слов
нанять
работников со стороны
. Считается, что это звучит как оскорбление, потому
что весь смысл создания такого места, как
Гросерия
, в том, чтобы оставить
своим детям прибыльное предприятие, чтобы родственники жили рядом друг с
другом и работали вместе.
Мама повышает голос:
— Мы никогда не станем нанимать работников. Лучше уж совсем закрыть
лавку!
— Мария, успокойся! — поворачивается к своей жене папа. — Это
его родина.
— Нет, это все девушка. Красивая девушка! Не забывай, — язвительно
говорит мама.
Орсола смотрит в землю. Мне хочется подойти к ней, обнять и объяснить, что
ее вины в этом нет. В нашей семье все дела так решаются, и как только она
выйдет замуж за моего брата, она все это испытает на себе.
Экс обращается к папе, самому здравому в этой перепалке:
— Ничто не может сделать меня таким же счастливым, как ответственность
за свою собственную жизнь. Выращивать собственную еду, колоть дрова для
печи. Вот чем мне хочется заниматься. И именно так я мечтаю жить.
Мама воздевает руки к небу:
— Господи, благодарю. Наконец-то мы узнали, чего хочет Эксодус. Хорошо,
тогда скажи мне, сынок, где тот плут, которого я родила, с которым
нянчилась, растила, заботилась как об ангеле все эти годы? Где он? Может ему
удастся дать мне какое-то вразумительное объяснение, потому что ты — ты как
с ума сошел. Ты опьянен романтикой пшеничных полей Доменика, итальянскими
ночами, вином! — Мама переходит на крик: — Ты сейчас сядешь в эту
машину и поедешь домой в Соединенные Штаты Америки, гражданином которых
являешься! Живо!
Эксодус стоит на месте. Орсола плачет, а папа, которому совсем нельзя
находиться на солнце, того и гляди поджарится.
— Мария. Пусть остается.
— Антонио!
— Пусть остается. Если один из моих сыновей хочет уйти из дома, то это
место, где бы мне хотелось его видеть. Сартори уже сто лет не были здесь и
ничего не выращивали. Я счастлив, что мой сын возвращается на родину, в дом,
где я вырос, и мне будет отрадно знать, что мои внуки вырастут здесь же.
Тишину нарушают только звуки, издаваемые курицей, что бродит по соломе в
хлеву. Сидя в грузовике, мама держится за голову; она понимает, что папа
прав. Эксодус забирается в грузовик и обнимает маму:
— Ты всегда в моем сердце мама.
Наконец папа вспоминает, что есть и еще один момент в этом деле. Он ошибся
насчет Розмари, когда та становилась членом нашей семьи, и теперь он не
хочет повторить свою ошибку. Он поворачивается к Орсоле.
— Орсола, добро пожаловать в семью, — говорит он ей.
Она обнимает папу, а потом и всех нас и, наконец, маму. Папа протягивает
маме свой носовой платок Она вытирает нос и говорит:
— Кто-нибудь в этой семье собирается провести свадьбу как положено?
Роберто крутит ручку на капоте грузовика и заводит мотор, семья Доменика
вылезает из грузовика, и последнее, что мы видим, поворачивая на дорогу к
Годеге ди Сант-Урбано, — это Эксодус, обнимающий Орсолу за талию, и
маленькая курочка, выглядывающая из дверей фермерского дома — нового
семейного очага для брата.
Глава 9
Когда мы сходим с самолета в Нью-Йорке, Джон уже дожидается у выхода. В
руках он держит дюжину алых роз, перевязанных белой атласной лентой. Как
обычно, одет он безупречно. На нем бежевый холщовый костюм, белая рубашка в
тоненькую голубую полоску и темно-синий галстук. Он такой же, как на
фотографии, которую сотни раз я разглядывала в Италии. Но когда я вижу его
наяву, такого красивого, мое сердце начинает бешено колотиться; у меня
перехватывает дыхание. Я знаю, что настоящая леди не должна бегать, но мне
наплевать. Я мчусь к выходу и падаю в его объятия. Прижимаюсь щекой к его
шее и вдыхаю аромат его кожи. Как давно я не делала этого.
— Устроим свадьбу пятнадцатого ноября, — шепчет он.
— В ноябре! Нам же нужно разослать приглашения, договориться с
музыкантами, составить меню и купить все продукты, а платье вообще не
начато! Это безумие! — восклицаю я.
Вся моя семья в сборе, но они стоят кучкой поодаль, словно мох на старом
утесе.
— Я больше не хочу ждать, — улыбаясь, говорит он.
— Я тоже!
— Мы все успеем организовать в срок, — с некоторым беспокойством
заверяет мама.
Я довольно хорошо ее знаю, она думает, что слишком мало времени осталось, но
с того разговора с отцом Абруцци она изо всех сил старается не перечить
нашим с Джоном планам насчет свадьбы. Вместо препирательств она просто
чмокает Джона в щеку. После того, как мама высказывается, братья
спохватываются и подходят к Джону, чтобы пожать ему руку. Только папе, моему
дорогому папочке, приходится приложить большое усилие, чтобы выдавить из
себя улыбку. Он больше не скажет ни слова против Джона, потому что он дал
слово отцу Абруцци, и к тому же, он не хочет потерять меня. Ну почему он
никак не поймет, как я счастлива?
Роберто и Розмари едут в
паккарде
вместе со мной и Джоном и изрядным
количеством нашего багажа, а родители, Орландо и Анджело едут следом на
такси. Я рассказываю Джону о решении Эксодуса остаться в Италии, а Розмари
рассказывает ему о нашем путешествии в Венецию. Когда все мы добираемся до
Коммерческой улицы, Джон помогает братьям выгрузить багаж, существенно
потяжелевший от купленных в Италии книг, подсвечников, кожаных сумочек и
шелковой материи. Люстру и все украшения для нашего дома доставят по морю. У
Джона какие-то дела, поэтому он целует меня в щеку и обещает, что вечером мы
вместе где-нибудь пообедаем.
Прежде всего я забираюсь в душ. Стою под роскошной, бьющей сильным напором
струей горячей воды целых пятнадцать минут, наслаждаясь каждой секундой.
Целый месяц мне пришлось мыться в убогом корытце с еле теплой водой. Я
выхожу из душа и надеваю халат. Потом иду в коридор, где Ро протягивает мне
стакан лимонада.
— Не стоило этого делать, — говорю я.
— Почему, черт возьми! Я не видела кубиков льда тридцать один день! И
мне хотелось показать тебе, что на самом деле они существуют.
Она чокается со мной и спускается вниз по лестнице, давая мне возможность
одеться к ужину.
Я захватываю свитер и иду к двери, чтобы встретиться с Джоном. По вечерам в
Нью-Йорке еще довольно тепло, но по сравнению с Венецией вечера здесь мне
кажутся прохладными. Джон заказал столик в
Везувио
.
— Ты думал обо мне? — спрашиваю я, когда мы садимся за столик в
нашей кабинке (отделенный перегородками уголок в ресторане).
— Каждую секунду. А ты?
— Каждые полсекунды, — наклоняюсь я через столик, чтобы поцеловать
его.
— Я до смерти боялся, что ты повстречаешь какого-нибудь итальянского
графа или герцога или как они там таких называют и решишь остаться навсегда.
— Если бы даже они выстроили всех итальянских холостяков в линию от
самой вершины Альп до каблуков на моих туфлях, я бы ни на секунду не
соблазнилась. У меня уже есть самый лучший в мире жених. Зачем мне на них
смотреть?
— Красивые девушки могут выбирать.
— Вот я и выбрала тебя.
— Я купил кое-что для тебя, пока ты была в отъезде, — улыбаясь,
говорит он. — Когда я увидел это, то сказал сам себе:
Есть только одна
девушка на свете, которая способна оценить его по достоинству
. Джон машет
рукой, подзывая Пэтси, высокого, элегантно одетого итальянца, владельца
ресторана, который подносит к столу большую коробку.
— Зачем? Я... мне казалось, что мы должны экономить деньги на
строительство дома...
Коробка размером чуть ли не со стол и около полуметра высотой; она
перевязана такой широкой атласной лентой, что мне приходится повозиться,
чтобы развязать ее.
Когда я снимаю крышку, у меня подгибаются колени. Оттуда я достаю норковое
пальто из самого мягкого и черного меха на свете. У него воротник-стойка и
широкие манжеты.
— Посмотри, как сделана подкладка, — говорит Джон.
Я выворачиваю пальто наизнанку и вижу, что на подкладке вышито золотыми
буквами мое имя.
— Все будут знать, кому оно принадлежит.
— Лючия — прекрасное имя, — заявляет Пэтси, который гордится
отведенной ему в этом деле ролью. — Оно означает
свет
. Вы такая
красивая девушка, что вам вовсе не нужно норковое пальто, чтобы украшать
себя. А многим девушкам такое пальто просто необходимо, — уходя,
прибавляет он.
— Дорогой, разве мы можем себе такое позволить?
— Что значит,
можем ли мы позволить
? Это первое меховое пальто в
твоей жизни. Ни к чему беспокоиться, сколько оно стоит.
Мне бы следовало сказать Джону, что это не первое меховое пальто в моей
жизни. Папа уже подарил мне шерстяное пальто с воротником из лисы, когда
меня приняли на работу в
Б. Олтман
. Но Джону совсем не обязательно знать
об этом.
— Но мы должны, прежде всего, построить дом. Это же наша мечта.
— За дом я уже рассчитался.
Джон делает глоток
Манхэттена
и начинает раздраженно барабанить пальцами
по столу.
Есть что-то странное в том, как он это сказал, словно за дом он уже
рассчитался, а за все остальное — нет. Я вспоминаю Рут, которая заставила
поклясться меня, что я обсужу денежный вопрос с моим женихом. Но я так и не
сделала этого. Мне и в голову не приходило, что деньги могут стать причиной
споров.
— Хорошо. Я купил его не для того, чтобы ты расстроилась. Я верну
его, — говорит он.
— Нет, оно мне нравится.
— А мне показалось, что как раз наоборот.
— Оно мне очень нравится. Ведь мне подарил его ты. Извини, что
заставила тебя думать, что я неблагодарная.
— Но получается именно так. Ты думаешь, я, проезжая по центру города,
открыл окно автомобиля и выбросил на улицу тысячу долларов с такой
легкостью, словно это конфетти? Ты думаешь, что я сорю деньгами ради того
только, чтобы поразить окружающих?
— Нет, совсем не...
— Ты мне не доверяешь, да?
— Ты с ума сошел! Я же выхожу за тебя замуж.
— Ты мне
веришь?
— Если бы не верила, меня бы сейчас здесь не было.
Невероятно, что такой чудесный вечер с таким роскошным подарком обернулся
препирательствами. Я перевожу дух.
— Джон. Ну же! Я так переволновалась, что сама не своя. Мне очень
нравится это пальто, и я буду надевать его как можно чаще.
Джон успокаивается:
— Ты моя девушка. Я просто хочу, чтобы у тебя было все самое лучшее.
— Хорошо. Будь по-твоему.
— Давай примерь его, — говорит он, потом достает пальто из коробки
и держит его словно полотенце для купальщика, выходящего из воды.
— Сейчас?
— Именно. Я хочу увидеть тебя в нем.
Я встаю и просовываю руки в рукава пальто. Какое же оно роскошное, мягкое и
легкое! Пэтси присвистывает.
...Закладка в соц.сетях
