Жанр: Любовные романы
Мой брат Михаэль
...опустила письмо и полезла
в гору по широким ступенькам среди белых стен. С каждой стены и крыши
свисали виноград, герань и ноготки, приходилось уступать дорогу курам,
осликам и женщинам в черном, которые улыбались и говорили:
Доброе утро
.
Я вышла из деревни, поднялась по строящейся дороге между рабочими до места
на горе чуть повыше студии и пошла по тропинке, но скоро села отдохнуть в
тени скалы. Мое внимание привлекло движение. Я услышала быстрые шаги по
площадке, потом появилась стройная светловолосая фигура с рюкзаком. Он не
смотрел в мою сторону, а быстро шел к группе сосен над долиной. В семидесяти
ярдах от меня у забора кладбища он зашел на тропинку и остановился,
оглядываясь. Я только собралась окликнуть его, когда увидела, что он очень
сосредоточен. Зашел в тень сосны, так что его стало очень плохо видно,
наклонил голову, будто глядя под ноги, и стало ясно, что он к чему-то
прислушивается. Ни звука. Было ясно, что куда бы Нигель ни шел, он не хотел,
чтобы его преследовали, и, вспомнив о Даниэль, я подумала, что я его
понимаю.
Неожиданно он повернулся, сошел с тропинки и отправился через сосны к
древнему стадиону, от которого вела дорога к вершинам Парнаса. Я дала ему
минуту или две, а потом тоже тронулась в путь. Скоро я была у сосен. Не
знаю, что меня заставило, но я зашла на кладбище. Почему-то у меня было
ощущение, что это и мое личное дело. Открыла скрипучие ворота и пошла между
камней. Когда нашла могилу, долго читала надпись, чтобы увериться, что это —
та.
MIXAEL LESTER Чужой крест, чужая эпитафия...
Голос Саймона:
Мой брат Михаэль...
Тени чужих голосов:
Женщина моего дома, Ангелос... Человек — не остров...
Я стояла под жарким утренним солнцем и думала о Саймоне. Почему я с ним иду?
Я сказала, что это абсурдно, так оно и есть... Но у меня было странное
ощущение, что не только я нужна Саймону, но и мне самой что-то нужно. Я тоже
хочу кое-что найти. Маленькая яркая птичка пролетела в тишине, как
оторванный лист. Я пошла к воротам. Теперь я думала о себе. Не о той
индивидуальности, которую нашла, вернув Филу кольцо, а о той, которую так
легко приняла вчера и, похоже, не хотела сбрасывать, отпихивать... Не
Камилла Хэвен, а просто девушка Саймона. Скоро я оказалась под развалинами
великого храма. Я медленно шла под солнцем вниз по горе. Вот маленькое
гранатовое дерево прижалось к скале, его листья поникли, темно-зеленые и
тихие, колдовски пламенеют плоды. Вот театр, где мы с Саймоном разговаривали
прошлой ночью. Я посмотрела на монумент, на шесть великих колонн, стоящих
как живой огонь над глубинами долины, посидела у одной из них, послушала
пение птиц и далекий звон овечьих колокольчиков.
В восемь я пошла по священному пути мимо сосен к музею. Его двери были еще
закрыты, человек в одежде гида сидел под деревьями напротив. Я подошла к
нему, он очень хорошо говорил по-английски. Оказалось, что музей открывается
полдесятого. Этот гид там каждый день, только на час уходит провести группу
туристов по руинам. Хотя в Дельфах много достопримечательностей, все идут в
музей и смотрят на
Возничего
. Гид был знаком с Нигелем, видел его рисунки
и очень одобрял. Он часто приходит в музей, но вчера его, вроде, не было. А
новую дорогу строят к стадиону, который очень красив, но туристы туда не
ходят — дорога слишком крутая. А потом туда будут ездить автобусы и машины,
жалость какая...
Я спросила:
— А вы были тут во время войны?
— Да нет, в Дельфах тогда не были нужны гиды. Никого не интересовали ни
храм, ни сокровищница, ни Возничий. Когда я вожу туристов по окрестностям,
всегда говорю, что, если бы люди приходили сюда к Оракулу, как в те времена,
когда Дельфы были центром вселенной, все бы их раздоры прекратились. Имею
бешеный успех. Дельфийская Лига Наций.
— Представляю. А вы при этом говорите о битвах между Дельфами и их
соседями, о развалинах Криссы, о монументах победам Афин над спартанцами и
спартанцев над Афинами...
— Иногда. — Он засмеялся. — Придется говорить осторожней,
когда поведу вас на экскурсию.
— А вот Возничий... Я видела его фотографию. Глаза выложены ониксом и
белой эмалью, длинные металлические ресницы, узкий лоб и тяжелый
подбородок... Ведь это, в общем, некрасивое лицо? А все говорят, он так
прекрасен...
— Вы скажете то же самое. На картинках все не так. Как с великим
Гермесом в Олимпии. На фотографиях мрамор слишком гладкий и сияет, как мыло.
А от статуи перехватывает дух.
— Знаю. Я видела.
— Тогда готовьтесь увидеть Возничего. Это — одна из величайших статуй
Греции. Знаете, что меня поражает, хотя я вижу его каждый день?
— Что?
— Он такой молодой... Я думал, что он — победитель соревнований, хозяин
команды, но, говорят, он просто один из тех, кто вез владельца.
— Я читала у Павзания, что в Дельфах есть бронзовая колесница с
обнаженным владельцем и юным возничим из хорошей семьи. Это он об этом?
— Нет, нашего Возничего землетрясение засыпало раньше, чем Павзаний
приехал в наш город. Когда-то здесь было шесть тысяч статуй, очень многие
погублены и украдены. То, что земля скрыла Возничего — явно рука богов, это
спасло его от исчезновения. Один Нерон взял в Рим пятьсот статуй.
Вдруг раздались ужасные крики и шум.
— Ради Бога, что это?
— Да ничего особенного, маленький конфликт между рабочими.
— Маленький?! По звукам — настоящая война.
— Боюсь, мы очень воинственная раса. Там еще остались рабочие из
археологической партии — убирают мостки и какой-то мусор. Ночью пропал мул и
кое-какие инструменты, и все люди без особого пыла обвиняют друг друга в
воровстве.
— Ладно, мне пора. Можете повести меня завтра на экскурсию? вы здесь
будете в это время?
— Я здесь всегда.
Я остро представила себе целую жизнь в Дельфах на дороге под ярким утренним
солнцем.
— Постараюсь быть здесь в восемь, если сумею пойти. А если нет...
— Не важно. Сможете, я поведу вас с величайшим удовольствием, а нет,
так нет.
Он смотрел на меня сквозь сигаретный дым спокойным нелюбопытным голубым
взглядом и я спросила:
— Кирие, а вы не знаете случайно, что происходило со статуями из музея
во время войны? Возничий, например... Он был здесь? Спрятан?
— Он был в Афинах.
Позади меня остановилась облезлая черная машина, Саймон усмехнулся из окна.
— Доброе утро.
— Ой! Я опоздала? Вы меня искали?
— Ответ на оба вопроса — нет. Я приехал рано, и мне сказали, что вы
здесь. Завтракали?
— Сто лет назад.
— Почему люди напускают на себя тон такого превосходства, когда им
удается встать раньше восьми, не представляю. — Он наклонился и открыл
дверцу машины. — Садитесь, отправляемся. Или хотите за руль?
Я оставила этот выпад без ответа и быстро проскользнула на место пассажира
рядом с ним.
Когда машина набрала скорость и повернула за угол, я сказала:
— Возничий был во время войны спрятан в Афинах.
— Это — естественно, нет? — он улыбнулся.
— Ну да. Вы увлекли меня своей историей, — я почти защищалась.
— Увлек. Ходили утром по развалинам?
— Да.
— Я так и думал. Я там завсегдатай, чаще всего около шести.
— А сегодня не пошли?
Он улыбнулся.
— Нет, подумал, что вы захотите побыть там одна.
— Саймон, вы очень... — Я начала, но остановилась, он не
поинтересовался, что я хотела заявить. И я спросила не совсем кстати. —
Послушайте, вы когда-нибудь выходите из себя?
— Что за странный вопрос?
— Да ладно, я же знаю, что вы читаете мои мысли.
— Вчера вечером?
— Да, не так уж и трудно было угадать. Конечно. Нигель ведь ужасно
грубил. Вы не обижались?
— Обижаться? Нет.
— Почему?
— На него нельзя обижаться, потому что он очень несчастлив. Жизнь для
него нелегка, да еще влюбился в эту девушку, а она крутит им как хочет. Но
вчера вечером что-то было неправильно. Дело не в нервах, артистическом
темпераменте или ее ведьмовских штучках. Явно было что-то еще.
— Может, просто напился?
— И это тоже. Он обычно очень мало пьет, а вчера...
— А он ничего не сказал, когда вы вернулись? Мне показалось, он
собирался, как раз когда появилась Даниэль.
— Мне тоже. Но я его не видел и не слышал, как он вернулся. Его комната
была пуста, я подождал и пошел спать.
— Возможно, он чинил душ.
— Я тоже так подумал, но дверь Даниэль была открыта, и она тоже куда-то
делась. Я решил, что молодые люди пошли в деревню еще выпить или просто
погулять. А когда сегодня проснулся, он уже ушел.
— Я видела, как он брел один в горы мимо кладбища и через сосны. Я
молчала, а он, по-моему, меня не заметил.
— Будем надеяться, что он сегодня поработает, и у него все пройдет. А
еще какое-нибудь открытие вы сделали сегодня утром?
Машина замедлила ход и миновала трех осликов, шлепающих по дорожной пыли. На
первом боком сидела старая женщина, в левой руке она держала прялку, в
правой — веретено, она ехала, не глядя пряла белую шерсть, и улыбнулась нам.
— Да. Это странная страна, она действует на человека умственно,
физически и, я думаю, даже морально. Прошлое такое живое, настоящее —
насыщенное, а будущее цветет и надвигается. Солнце разгоняет кровь в жилах в
два раза быстрее, может, это позволило грекам перенести двадцать поколений
рабства, которые сломали бы любую нацию. Сюда приезжаешь посмотреть на
призраков, руины и живописных крестьян, а обнаруживаешь...
Я остановилась.
— Что?
— Нет. Я говорю чушь.
— Это хорошая чушь. Говорите дальше. Что обнаруживаешь?
— Что могила Михаэля Лестера так же важна, как гробница Агамемнона в
Микенах, Байрона или Александра, они все — части одной картины. — Я
опять замолкла и закончила беспомощно. — Греция. Что, черт побери, она
делает с человеком?
Он помолчал немного, потом заговорил.
— Это потому, что она принадлежит всем. Мы знаем ее мифы, живем по ее
законам, она создала почти все, что в мире чего-то стоит — правду, свободу,
красоту, она — наша вторая родина.
Мы вплыли в поворот и перед нами открылась глубокая долина, и еще красивее
стала гора — серебряно-зеленая, голубая, облачно-серая. Геликон. И мы
молчали до Араховы, где нас ждали Стефанос и Нико.
— Вам нравятся мои носки? — спросил Нико.
— Они прекрасны, — сказала я честно. Они и были, светились ярко-
розовым всплеском на фоне раскаленных камней, как неоновые вывески на фоне
неба.
— Они светятся, — объяснил он.
— Вижу. Где ты их взял?
— В Афинах. Последняя мода из Нью-Йорка.
— Часто там бываешь?
— Нет. Поехал туда работать, когда мне было четырнадцать. Я был
мальчиком в Акрополь палас отеле.
— Понятно. Там и выучил английский?
— Частично. Я его еще учил в школе. Хорошо говорю, правда?
— Очень. А почему ты не остался в Афинах?
— Здесь лучше. — Он оглянулся. Далеко внизу деревня падала с горы
игрушечным водопадом цветных крыш. Нико опять посмотрел на меня, вроде
удивленно. — Здесь ничего нет. Никаких денег. Но здесь лучше. Арахова —
моя деревня. Думаете, я чокнутый? Вы приехали из Лондона, где денег очень
много. Все греки чокнутые немножко. Но вы думаете, глупо было уезжать из
Афин?
— Какое-то благородное безумие в греках точно есть, — сказала я
смеясь. — Но ты не чокнутый, здесь правда лучше, деньги или нет. А я не
живу в Лондоне. В деревне, как ты.
Он был безумно удивлен. Я уже давно обнаружила, что для греков Англия значит
Лондон, огромный, с золотой мостовой.
Саймон со Стефаносом шли впереди.
— А далеко нам идти, Нико?
— Час или чуть больше. Это место ближе к Дельфам, чем к Арахове.
Сначала пойдем по дороге, потом полезем на скалы. Когда-то там была звериная
тропа, но сейчас — нет, камни осыпались со скалы. Я там никогда не был,
дорогу знает дедушка. Устали?
— Нет, хотя, конечно, очень жарко.
— В Греции, — покосился он на меня, — женщины очень сильные.
Я подумала обо всех кафе, где целыми днями сидят жизнерадостные бездельники-
мужчины, и сказала:
— Да, думаю, им приходится.
— Конечно, мужчины здесь очень крутые.
— Ну, значит, если мы встретим тень Ангелоса на горе, я почувствую себя
в полной безопасности с тобой, Нико.
— Конечно! Я его, понимаете, должен убить. И это легко, потому что он
старый, а я молодой.
— Думаю, ему около сорока, — согласилась я. — А тебе сколько?
— Семнадцать.
— Правда? Я думала, что ты намного старше.
Он восторженно улыбнулся:
— Правда? Правда думали? А вам сколько лет, красивая мисс?
— Совершенно не умеешь себя вести! Мне — двадцать пять.
— Такая старая? Но вы не выглядите настолько, — сказал он
великодушно. — Это хороший возраст, правда? Давайте я подам вам руку,
здесь очень круто.
Я засмеялась:
— Я все-таки не настолько старая. И я нисколько не устала, просто
жарко.
Мы давно вышли из-под деревьев, ужасная жара. Мы шли прямо на север, солнце
светило справа, отбрасывая острые и тяжелые графитовые тени на белые скалы.
Это можно считать дорогой только из вежливости. Это — склон горы, не слишком
крутой, но неудобный и с острыми камнями. Деревья остались позади. Высоко
над нами, так, что смотреть на них было больно, висели и медленно кружились
три птицы, не шевеля крыльями, как игрушки на невидимых нитях. Мне
показалось, что я слышу их сладкое мяуканье. Больше ничего не нарушало
тишины, кроме наших шагов и дыхания.
Дорога уперлась в обрушившуюся стену упавших камней, красной и коричневой
земли и остановилась. Мы полезли наверх по тропе землетрясений, последнее
было лет двенадцать назад. Только тот, кто ходит на Парнас каждый день,
может узнать знакомые места, если сойдет с дороги. С тех пор как Стефанос
нашел Михаэля, все совершенно изменилось. Тогда то место было просто долиной
у скал, а теперь — заваленная расщелина.
Старик посмотрел на меня из-под великолепных белых бровей и задал Саймону
вопрос.
Тот перевел:
— Вы устали?
— Нет, спасибо.
Саймон улыбнулся:
— Не истощайте себя, поддерживая честь британских женщин, ладно?
— Да я не устала, просто перегрелась.
Рядом со мной сверкнули шокирующе розовые носки, Нико приземлился грациозно,
как козленок.
Он вытащил из большого кармана бутылку и отвернул крышку:
— Попейте, мисс.
Вода пахла здоровым молодым ослом, но зато была прохладной и относительно
чистой.
— Спасибо, это было прекрасно, — сказала я, опустошив бутылку.
— Греческие крестьянки, — сказал юный злодей, — могут часами
идти по пересеченной местности без воды и питья.
— И верблюды, — ответила я.
Около двенадцати мы повернули и оказались в пустыне из камней, сухой почвы и
пыли. Воздух дрожал от жары, и камни пульсировали. Если бы не холодный
ветерок, который всегда дует на этой высоте, это было бы непереносимо. Когда
мы прошли две трети пути и почти перестали подниматься вверх, я обрела
второе дыхание и шла достаточно легко. Честь британских женщин была спасена.
— Греческие крестьянки, — сказал Нико, — носили здесь
огромные грузы из дерева, винограда и вещей. Регулярно.
— Если ты скажешь еще хоть слово о греческих крестьянках, —
сказала я, — я заору, лягу на землю и откажусь делать еще хоть шаг.
Кроме того, ты врешь.
Он хихикнул:
— Это неправда. Я думаю, вы — замечательная.
— Спасибо, Нико.
— И очень красивая. Хотите яблоко?
И он выловил его из кармана и дал мне, как Парис Афродите. Взгляд, полный
молчаливого восхищения явно был им опробован и не раз сработал. Я
засмеялась, взяла яблоко и поблагодарила мальчика. А потом ни он, ни
Стефанос не разрешали мне есть его не почистив, Нико хотел сделать это для
меня, а у Стефаноса был нож. Как натуральные греки, они начали бурно
дискутировать по этому поводу, а за это время Саймон привел в порядок фрукт
и отдал мне.
— Самой красивой, — сказал он.
— Совершенно не с кем соперничать. Но все равно спасибо.
Скоро мы достигли своего предназначения.
11
Эта расщелина была не слишком высоко. Арахова взлетела над уровнем моря на
три тысячи футов, а мы поднялись еще футов на восемьсот-девятьсот и все еще
пребывали у подножия Парнаса, но имели все основания чувствовать себя на
миллионы миль отовсюду. Ни одного живого существа, кроме ящериц и
стервятников, которые кружили и кружили высоко в воздухе. Наверху крутого
многомильного хребта стояли низкие утесы, как грива вдоль лошадиной шеи.
Издалека они казались монолитом, но вблизи было видно, что они расколоты и
порваны на лохмотья заливов и полуостровов, в которых полсотни потоков
безудержно неслись вниз. Здесь и там виднелись следы более скоропреходящих,
но и могучих сил. Землетрясения вырвали огромные ломти известняковых утесов,
отбросили их, так что на сотни футов зубчатые скалы сложились в непрочную, а
иногда опасную осыпь.
Когда мы подошли к краю, Стефанос повернул в короткий крутой проход, который
вывел нас на самый гребень. У обрыва он показал вниз:
Вот это место
.
Человеку пришлось бы многие годы долбить скалу, чтобы создать такое убежище.
Земля исторгла из себя почти круглый кусок, образовав что-то вроде кратера
примерно семидесяти футов в диаметре. Мы стояли с северной его стороны, всю
остальную окружность засыпали острые обломки скал. Центр кратера был ровным,
все вокруг покрылось красной пылью и ощерилось острыми камнями. Весной
здесь, должно быть, красиво — обломки растений и кустов, когда есть вода,
наверное, цветут. Внизу зеленел можжевельник, прямо у моих ног из скалы
торчали два густых куста с чем-то вроде желудей. Их чашечки колючи, как
морские ежи.
К единственному выходу — пролому в скале с западной стороны — гладкое дно
кратера поднималось скалистой волной, похоже, там когда-то была тропа.
Стефанос увидел, куда я смотрю, и сказал:
— Он шел по этому пути.
Он, конечно, говорил по-гречески, но Саймон мне переводил часть сразу, а
часть потом, так что я буду рассказывать так, будто все понимала.
Солнце светило в спину, я вдруг почувствовала, что очень устала.
Старик продолжал, медленно вспоминая:
— Я вышел на скалу как раз здесь, но все выглядело по-другому. Прямо
тут стояла скала, похожая на кошачий зуб, она разрушилась, но тогда даже
афинянин не мог бы ее проглядеть. И не было такой ложбины с крепостными
стенами и воротами. Только скала, а ниже, на чистой каменной площадке —
несколько валунов. Там я увидел Михаэля и Ангелоса. Это место не засыпано, я
отметил его, — он показал на пирамидку из камней, — я поставил ее
потом, когда землетрясение передвинуло скалы, и место стало невозможно
узнать. Спустимся? Скажешь леди быть осторожной? Тропинка очень крутая и
годится только для коз, но это — самый короткий путь.
Солнце стояло очень высоко и освещало почти все дно кратера, но в конце
тропы выступ создал уголок голубой тени. Я остановилась и села. Стефанос с
Саймоном пошли дальше. Нико устроился рядом со мной и молча стал рисовать
что-то в пыли, глядя на мужчин. Стефанос подвел Саймона к пирамидке и быстро
заговорил, жестикулируя. Потом он присоединился к нам. Нико вытащил
сигареты, и мы закурили, а Саймон стоял в центре. Но он не смотрел на место
смерти своего брата. Его холодный оценивающий взгляд скользил по скалам, по
их изгибам, выступам и впадинам, остановился на пещере, которая зияла из
отпавшего куска горы.
Сигарета, мягкая и рыхлая, отдавала чем-то козлиным. Почему-то все, что
исходило от красивого Нико, заставляло вспомнить о низших животных. Мы почти
докурили, когда Саймон подошел к нам:
— Как насчет полдника?
Напряжение спало, мы болтали, как на обычном пикнике.
Усталость быстро растворяли отдых в приятной тени и великолепная пища:
рогалики, большие куски барашка, сочные толстые ломти сыра, оливки, яйца
вкрутую, пирог со свежими вишнями и виноград.
Саймон продолжал оглядываться. Стефанос рассказывал, как землетрясение в
сорок шестом году разламывало скалы, а потом лед и снег доводили до конца
начатое им дело. Тогда образовалось примерно пять очень похожих друг на
друга расщелин, все полностью изменилось. Когда-то скала Кошачий зуб
говорила и Стефаносу, и Михаэлю, что здесь есть пещера, где можно пересидеть
тяжелые времена. На скалу и ориентировался Стефанос, когда в тот день нес
Михаэлю еду.
Глаза Саймона опять вернулись к пещере, сощурились, как от яркого света, но
лицо по-прежнему ничего не выражало.
— Эта пещера? Она, наверное, была глубокой, пока не обрушилась?
— Не знаю, эта или нет. Возможно. Горы, как муравейник, внутри Парнаса армия может спрятаться.
— Камилла, я хочу походить тут, посмотреть, заглянуть внутрь. Мне
кажется, там есть узкий проход. Вы пойдете или будете отдыхать?
— Пойду.
— Нико?
Грациозный прыжок, и существо стряхивает пыль с брюк.
— Иду. У меня прекрасное зрение. Если есть, что видеть, я увижу, я в
темноте — как кошка, и если там есть внутренняя пещера, я проведу вас, кирие
Саймон.
— Мы будем следовать за твоими носками, — сказал сухо Саймон, а
Нико улыбнулся. Носки пробежали, промелькнули и скрылись в тени пещеры.
Стефанос медленно вставал. Саймон посмотрел на меня, подняв брови, и я
решила остаться.
Мужчины ушли.
Я докурила и сидела в тишине, неподвижно, как ящерица на камне. Мне
почудилось движение на вершине скалы, я повернула голову, но там никого не
оказалось, только солнце молотило по белым камням. Тени шевелились сами по
себе, плыли перед глазами красными и антрацитово-черными пятнами. Внизу что-
то зеленело, я подумала, может, там есть вода... холодная вода, не из
бутылки со звериным запахом. Я вскочила и пошла, пробираясь между валунами и
обломками, острыми концами цепляющими за одежду, наклонила голову, чтобы
пролезть под выступом, и увидела траву.
Цвет ее ошарашивал, невыносимо прекрасный, я на минуту застыла. Глубокая и
живая лента зелени вилась между красными булыжниками. Но воды не было. Я
села и опустила пальцы в мягкую живую зелень. В траве росли маленькие бледно-
голубые и белые колокольчики, их сухие стебли опутывали все вокруг, но цвели
они только здесь. Другие цветы на скалах высохли до проволочно-
искусственного состояния. А вот еще один живой — на уровне глаз розовый
цикламен, а ниже что-то сухое и непонятное в пыли, от этого живой цветок
кажется очень сильным. Что-то зашевелилось в подсознании, я вспомнила, как
датский художник ходил по горам с осликом, как его встречали в деревне... И
почему-то я подумала — а интересно, что сейчас делает Нигель?
Обратно мы пошли коротким путем. В пещере не обнаружилось ничего
интересного, к тому же Саймон явно не хотел задерживать Нико и Стефаноса
длительными поисками. Мы вышли с западной стороны, спустились по крутому
склону почти до сухой долины и вышли на почти незаметную издали старую
дорогу. Ярдов через сто она раздваивалась — одна ветвь уходила вдаль, за
горы, другая поворачивала вниз, в Дельфы. По ней мы и побрели.
Скоро Саймон остановился и сказал мне:
— Мы пошли так потому, что вы, наверное, устали. Крутая, но совершенно
безопасная тропинка приведет мимо храма и стадиона в знакомые места. Я пойду
с вами, если хотите, но потеряться здесь практически невозможно.
Я, похоже, выглядела слегка удивленной, и он добавил:
— Машина в Арахове, помните? Я пойду со Стефаносом и заберу ее, но нет
никакой необходимости тащить вас в такую даль.
— Ой, Саймон, эта машина! Совсем забыла! Я, конечно, не понимаю, почему
вы берете на свои плечи всю ответственность за мою глупость, но, каюсь,
счастлива от этого! Не говорите Нико, но я и правда уже хочу отдохнуть.
— Вот и хорошо. Это недалеко и все время под гору. Но подождите, ерунда какая, я пойду с вами.
— Не разрешу ни за что. Тогда придется потом идти в Арахову. Честное
слово, я не заблуж
...Закладка в соц.сетях
