Жанр: Любовные романы
Мой брат Михаэль
"Со мной никогда ничего не случается". Я медленно написала эти слова,
посмотрела на них с легким вздохом, положила ручку и полезла за сигаретой.
Вдыхая дым, я огляделась. Вообще-то, несмотря на мое депрессивное письмо
Элизабет, такое окружение удовлетворило бы любого, кроме совсем уж
помешанных на приключениях.
Со мной никогда ничего не случается
.
Я медленно написала эти слова, посмотрела на них с легким вздохом, положила
ручку и полезла за сигаретой. Вдыхая дым, я огляделась. Вообще-то, несмотря
на мое депрессивное письмо Элизабет, такое окружение удовлетворило бы
любого, кроме совсем уж помешанных на приключениях.
Афины двигаются, звучат, жестикулируют, но в первую очередь говорят. Главное
в их музыке — не шум до безумия насыщенного транспорта, не постоянный треск
отбойного молотка и даже не веками не смолкающий стук долота по мрамору — до
сих пор самому распространенному строительному камню... В столице Греции
каждый запоминает рев разговоров. Он поднимается к окну гостиницы, обгоняя
запах пыли и рык машин, вздымаясь, как море у подножия храма, — звук
голосов афинян, спорящих, смеющихся, говорящих, болтающих, произносящих
речи. От их разговоров мир принимает форму колоннады на Агоре, которая,
кстати, отсюда совсем не далеко.
Я нашла столик рядом с баром в популярном и людном кафе. Внешняя стена
большими стеклянными дверьми распахнулась на мостовую, впуская пыль и гомон
площади Омониа — центра коммерции, шума и суеты. Волны перепутавшихся, почти
сцепившихся машин непрестанно проползают мимо, не менее густые толпы людей
водоворотами закручиваются на тротуаре. Группы безупречных мужчин в темных
городских одеждах обсуждают, что там положено представителям властвующего
пола обсуждать в разгар Утра, живые лица полны решимости, руки беспокойны.
Женщины, модные или в широких черных юбках с по-крестьянски покрытой черным
головой, ходят по магазинам. Ослик, так заваленный цветами, что напоминает
передвижной сад, медленно проходит мимо, а призывные крики его владельца
бесплодно замирают в бурлении горячих улиц.
Я оттолкнула кофейную чашечку, затянулась и начала перечитывать свое
произведение.
Ты уже, наверное, получила мои письма из Микен и Делоса и написанное
несколько дней назад на Крите. Трудно подобрать слова — я очень хочу
рассказать, какая это прекрасная страна, но так, чтобы перелом, из-за
которого ты не поехала, не показался еще более жуткой трагедией, чем сразу.
Но не будем о грустном...
Я сижу в кафе на Омониа, пожалуй, самой деловой площади в этом городе,
который весь и всегда занят делами, и строю планы. Я только что приплыла с
Крита. Не думаю, что в мире есть что-нибудь красивее греческих островов, а
Крит — класс сам по себе, восхитительный и прекрасный и притом немного
суровый. Мне еще Еще предстоит увидеть Дельфы, и все, соло и хором, уверяют
меня, что это будет жемчужиной поездки. Надеюсь, они правы. Аргос и Коринф
меня разочаровали — я ждала встречи с призраками прошлого, а мифы и
волшебство исчезли. Но, говорят, Дельфы — действительно кое-что. Поэтому я
оставила их напоследок.
Единственное несчастье — надвигаются трудности с деньгами. Я несколько
глуповата в этом отношении. Ими всегда занимался Филип, и как же он был
прав...
В этот момент кто-то толкнул мой стул, я подняла голову и моментально
отвлеклась. Толпа мужчин скапливалась у стойки и, похоже, намеревалась
существенно перекусить. Афинские бизнесмены, видимо, должны заполнять пробел
между завтраком и обедом чем-нибудь поддерживающим силы лучше, чем кофе.
Были там блюда с русским салатом, очень привлекательные на вид мясные шарики
и зеленая фасоль, плавающая в масле, и много маленьких тарелок с картошкой,
луком, рыбой, стручками перца и еще полдюжины с чем-то мной неузнанным. На
полках рядами выстроились керамические кувшины, отбрасывающие тень на свежие
оливки, и винные бутылки с гордыми и загадочными именами.
Я улыбнулась и вернулась к письму.
..Но в некотором роде мне даже нравится здесь одной. Пойми правильно, я не
имею в виду тебя! Больше всего на свете я бы хотела, чтобы ты была здесь и
ради тебя, и ради меня. Но ты понимаешь, что я имею в виду, да ведь? Впервые
за много лет я путешествую сама по себе — чуть не сказала без намордника
—
не думала, что могу получать от себя столько удовольствия. Знаешь, я вообще
не представляю Филипа здесь, как он бродит по историческим местам или
позволяет мне делать это. Он бы немедленно рванул в Стамбул, Бейрут или даже
на Кипр — короче, в любое место, где что-то происходит, не в прошлом, века
назад, а сейчас, и даже если бы там и не было событий, он бы их организовал.
Это весело, и так было всегда, но незачем даже и писать об этом, я права,
совершенно и абсолютно, я уверена. Все равно бы мы не притерлись, даже за
миллион лет. Самостоятельное путешествие показало это яснее, чем раньше. Не
о чем жалеть, я чувствую облегчение, и теперь, может быть, сумею быть самой
собой. Все, поговорили и перестали. Хоть я и на удивление не приспособлена к
жизни, мне интересно. Пробьюсь как-нибудь. Но признаю...
Я перевернула страницу и потянулась стряхнуть пепел. За десять дней
Эгейского солнца бледная полоска от кольца на загорелом пальце начала
исчезать, следы шести долгих лет пропадают без сожаления, растают и приятные
воспоминания, и едкое любопытство — была ли Золушка счастлива в браке...
Но признаю, что есть и другая сторона у Этой Великой Эмансипации. Филип
столько лет носил меня по своим замечательным — ты не можешь этого не
признать — волнам, что иногда я чувствую себя выброшенной на берег. Казалось
бы, что-нибудь, хоть жалкое подобие приключения, могло бы и случиться с
относительно молодой женщиной (двадцать пять, это как?), слоняющейся в
одиночестве в глуши Эллады, но нет! Я иду неукротимо от храма к храму с
путеводителем в руке, бесконечными вечерами пишу заметки для прекрасной
книги, которую давно собираюсь создать, и убеждаю себя, что наслаждаюсь
миром и тишиной... Понятно, что это — обратная сторона медали, и я когда-
нибудь привыкну, и, если бы случилось что-нибудь замечательное, интересно,
как бы я себя повела — наверняка у меня есть какой-нибудь талант, просто он
слабо проявлялся рядом с его избытками. Но, похоже, жизнь не собирается
даваться в женские руки, нет? Я, как обычно, усядусь писать книгу, которую
никогда не доведу до конца. Со мной никогда ничего не случается
.
Я положила сигарету и взяла ручку. Лучше бы закончить в другой тональности,
а то Элизабет, не дай бог, подумает, что я недовольна расставанием.
Я написала, жизнерадостно осклабившись:
В целом у меня все хорошо. С языком трудностей нет. Почти все немного
говорят на французском или английском, а я сумела выучить слов шесть на
греческом. Но, конечно, не без осложнений. Я не слишком хорошо обращалась с
деньгами, не скажу, чтобы уже разорилась, но вообще-то зря ездила на Крит.
Он стоил этого, о Боги, но жалко, если теперь придется не ехать в Дельфы.
Недопустимо их пропускать, об этом даже подумать нельзя. Необходимо как-то
туда попасть, но, боюсь, что больше однодневного путешествия не потяну. В
четверг туда идет туристический автобус, видимо, придется им
удовольствоваться. Если бы только у меня была машина! Как ты думаешь, если
молиться всем богам сразу?..
Рядом кто-то прокашлялся, его тень виновато легла поперек страницы. Я
подняла голову. Это не был официант, пытающийся вытащить меня из-за столика.
Маленький черненький мужчина в заплатанных облезлых хлопчатобумажных брюках
и замасленной голубой рубашке глупо улыбался из-под неизбежных усов. Штаны
он подвязал веревкой, но не очень ей, похоже, доверял, поэтому крепко
вцепился в них грязной рукой. Я, должно быть, смотрела с холодным
удивлением, потому что вид у него стал очень заискивающий, но он не
удалился, а заговорил на плохом французском.
— Это про машину в Дельфы.
Я глупо посмотрела на собственное письмо.
— Что про машину в Дельфы?
— Вы хотели машину в Дельфы, нет?
Солнце освещало даже этот угол кафе, выглядывало из-за его спины.
— Почему. Конечно, да. Но не понимаю, как?..
— Я ее привел.
Грязная рука, та самая, которая поддерживала брюки, помахала в сторону
сияющей двери. Мои глаза смущенно последовали за его жестом. Там
действительно существовала машина — большое черное не слишком новое
сооружение, припаркованное у края мостовой.
— Послушайте, я не понимаю!..
— Вот! — С усмешкой он выудил ключ от автомобиля из кармана и
покачал им над столом. — Вот это. Это — дело жизни и смерти, я понимаю
это — да, совершенно. Поэтому иду как могу быстро...
Я начала слегка задыхаться.
— Не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите.
Усмешка сменилась выражением живой озабоченности.
— Опоздал. Знаю. Виноват. Мадмуазель простит меня? Она успеет. Машина
выглядит не слишком, но она хорошая, да, очень хорошая вещь. Если
мадмуазель...
— Послушайте, — сказала я терпеливо, — я не хочу машину.
Извините, если ввела вас в заблуждение, но не могу ее нанять. Видите ли...
— Но мадмуазель сказала, что желает машину!
— Знаю. Извините. Но дело в том, что...
— И мадмуазель сказала, что это — дело жизни и смерти!
— Мадмуа... я не говорила. Вы это сказали. Боюсь, что не хочу вашей
машины, мсье. Простите, но не надо мне ее.
— Но мадмуазель...
Я сказала прямо:
— У меня нет денег.
Его лицо немедленно осветила очень белозубая и откровенно привлекательная
улыбка.
— Деньги! — произнес он пренебрежительно. — Мы не говорим о
деньгах! Кроме того, — добавил он с редкой простотой, — все уже
оплачено.
— Оплачено?
— Но да. Мадмуазель заплатила раньше.
Я вздохнула на три четверти с облегчением. Это все же не колдовство или
вмешательство греческих ироничных богов. Он просто ошибся.
— Очень жаль. Недоразумение. Это не мой автомобиль. Я его вовсе не
нанимала.
Ключ на секунду перестал раскачиваться, но затем завертелся с нерастраченной
силой.
— Это не та машина, которую мадмуазель видела, нет, та была плохая,
дрянная. Она имела — как это сказать? — трещину, через которую выходила
вода.
— Течь. Но...
— Течь. Вот почему я опоздал, но мы нашли эту машину. Да, такую
хорошую. Поскольку мадмуазель сказала, что это такое срочное дело, чтобы
мсье Саймон в Дельфах получил транспорт быстро. Едете сейчас, приезжаете в
Дельфы через три, четыре, — он оценил меня взглядом. — Может быть,
пять часов? И тогда, возможно, все будет хорошо с мсье Саймоном и этим делом
жизни и...
— Смерти, — закончила я. — Да, понимаю. Но факт остается
фактом — не имею ни малейшего понятия, о чем вы рассказываете! Произошла какая-
то ошибка, извините, это не я просила автомобиль. Я так поняла, что эта
девушка Саймона должна в этом кафе получить машину... Я, правда, не вижу
сейчас никого подходящего...
Он заговорил быстро, очень быстро. Я потом поняла, что до него дошла, дай
бог, половина моего быстрого французского, и он зацепился за единственную
фразу, имевшую для него какой-то смысл. Ключ будто жег ему палец, вертелся и
пытался соскочить.
— Это кафе. Молодая леди одна. Десять тридцать. Но я опоздал. Вы
девушка Саймона, да?
Светло-коричневый бестолковый взгляд сделал его настолько похожим на
обезьянку, что я перестала задыхаться, улыбнулась и сказала, мотая головой,
одно из шести известных мне греческих слов.
— Нэ, — произнесла я как можно убедительнее, — нэ, нэ.
Я засмеялась и протянула ему пачку сигарет.
— Извините за путаницу. Закурите.
Курение оказалось волшебным лекарством от всех проблем. Лицо разгладилось,
вспыхнула живая улыбка, ключ со звоном шлепнулся передо мной, а рука,
державшая штаны, потянулась за сигаретой.
— Спасибо, мадмуазель. Это хорошая машина, мадмуазель. Приятного
путешествия.
Я в это время искала спички, поэтому поняла его пламенную речь, только
подняв голову. Но было уже слишком поздно. Он ушел, промелькнув в толпе у
двери, как выпущенная на свободу гончая, и исчез с тремя моими сигаретами.
Но ключ лежал на столе, а черный автомобиль ярко освещало солнце. Только
тогда, идиотически разглядывая ключ, машину и солнечный блик на скатерти,
где только что была тень, я поняла, что выпендреж дорого мне обошелся. По-
гречески
нэ
значит
да
.
Конечно, я за ним побежала. Толпа волновалась и ходила ходуном, нигде не
виднелось ни малейшего следа вестника богов. Официант испуганно бросился за
мной, готовый схватить, когда я попытаюсь смыться, не заплатив. Я его
проигнорировала и честно металась в равные стороны. Когда он озверел
достаточно, чтобы тащить меня к столику и счету силой, я сдалась. Пошла в
свой угол, взяла ключ, взволнованно улыбнулась напряженному официанту,
который не говорил по-английски, и направилась к владельцу кафе.
Я распихивала мужчин плечами и локтями, нервно приговаривая
паракало
, что,
кажется, значит
пожалуйста
. В любом случае меня пропускали.
— Паракало, кирие...
Хозяин посмотрел тревожным влажным взглядом из-за кучи жареной картошки и
безошибочно меня оценил.
— Мисс?
— Кирие, у меня трудности. Случилась странная вещь. Мужчина привел
машину, видите, за голубыми столиками, чтобы передать ее кому-то в кафе. По
ошибке он решил, что это я ее наняла. Он думает, что я повезу ее кому-то в
Дельфы. Но я ничего про это не знаю, кирие, ужасная ошибка, и не понимаю,
что делать!
Он щедро ляпнул соусом на помидоры, подтолкнул их к крупному мужчине,
сидевшему на маленьком стуле у стойки, и провел рукой по бровям.
— Вы хотите, чтобы я объяснил? Где он?
— В этом и беда, кирие! Он ушел. Оставил ключ и убежал. Я пыталась его
поймать, но он исчез. Может вы знаете, кто здесь должен был ждать машину?
— Нет, ничего не знаю. — Он взял большой половник, что-то помешал
под прилавком и еще раз посмотрел на улицу. — Ничего. Для кого машина?
— Месье, я же говорю, что неизвестно...
— Вы сказали, ее нужно отвести куда-то, в Дельфы, кажется, кому?
— О да, мистеру Саймону.
Он зачерпнул ложкой немного смеси, влил в тарелку, вручил ее распаренному официанту и пожал плечами:
— В Дельфах? Не слышал о таком. Может, кто-нибудь знает здесь его или
машину. Минуточку, я спрошу.
Он сказал что-то по-гречески мужчинам у стойки и стал на четыре-пять минут
центром оживленной страстной дискуссии, охватившей всех посетителей мужского
рода и породившей следующую беспредельно доброжелательную информацию. Никто
не видел маленького человека с ключом, не знает машины, никогда не слышал о
мсье Саймоне в Дельфах (хотя один человек был жителем Криссы в нескольких
километрах от Дельф), не допускал, что кому-нибудь в Дельфах может взбрести
в голову нанимать машину в Афинах, и (в конце концов) ни один нормальный
человек ее туда не поведет.
— Хотя, — промолвил обитатель Криссы с набитым креветками
ртом, — если Саймон — английский турист, это все объясняет.
Он не расшифровал почему, просто улыбнулся с огромной добротой и
очарованием, но я поняла, что он имел в виду.
Я сказала виновато:
— Понимаю, что это звучит безумно, кирие, но мне кажется, что я обязана
что-то сделать. Человек с ключом сказал, что это — дело жизни и смерти.
Грек поднял брови, потом пожал плечами, ясно и однозначно показав, что дела
жизни и смерти происходят в Афинах ежеминутно, улыбнулся:
— Замечательное приключение, мадмуазель, — и отвернулся. Я
задумчиво его разглядывала минуту-другую.
— Да, — сказала я медленно. — Да...
Хозяин с трудом выковыривал оливки из очень красивого кувшинчика.
Напряженная торговля и жара явно начали преодолевать его афинские хорошие
манеры и терпение, поэтому я мило улыбнулась.
— Спасибо за доброту, кирие. Стыдно вас беспокоить. Мне кажется, что
если дело действительно срочное, человек, которому нужна машина, обязательно
придет за ней.
— Хотите оставить ключ? Я возьму его, и вам не придется больше
беспокоиться. Нет, это удовольствие, уверяю.
— Пока не буду вас утруждать, спасибо. Должна признаться, — я
рассмеялась, — что любопытна. Подожду здесь немножко и, если эта
девушка придет, отдам ключ сама.
И к его облегчению я выбралась из этой давки и вернулась к столику. Села,
заказала еще кофе, зажгла новую сигарету и собралась терпеливо заканчивать
письмо, но в действительности следила за дверью и обшарпанным лимузином,
который запросто мог бы катиться сейчас в Дельфы по этому делу жизни и
смерти... Прошел час.
Официант начал бросать вопросительные взгляды, поэтому я оттолкнула
нетронутое письмо, заказала тарелку фасоли и маленькую розовую рыбку и стала
ковырять их, со все усиливающимся ощущением неловкости глядя на всех
входящих и выходящих. Смысл ожидания был не так уж и прост. Поскольку я
совершенно независимо от своей воли ввязалась в это дело, почему бы не
обернуть его себе на пользу? Когда появится
девушка Саймона
, наверняка
можно намекнуть — или сказать прямо, — что я бы с удовольствием доехала
с ней до Дельф. И не только такая перспектива зародилась у меня в голове...
Минуты медленно шли, никто не появлялся. Почему-то чем дольше я ждала, тем
менее разумным мне казалось оставить все улаживаться самостоятельно, и тем
более коварно вылезала на передний план другая возможность. Как бы я его не
отталкивала, он сушил мне рот — соблазн, подарок, вызов богов...
Когда к двенадцати никто за машиной не пришел, я отодвинула тарелку и
попыталась как можно трезвее оценить эту альтернативу — отвести машину
самостоятельно. Очевидно, что по неизвестной причине девушка не придет. Что-
то ей помешало, иначе бы она отменила заказ. Но машина, очень срочно нужная,
стоит на месте, на полтора часа опаздывает. Я, со своей стороны, очень хочу
в Дельфы и могу немедленно выехать, так как только что сошла с парохода и
имею при себе все необходимое для короткого путешествия. Можно отправиться,
передать машину, пробыть там два дня на деньги, сэкономленные на автобусном
билете, и вернуться с туристами в четверг. Очень простая, очевидная вещь,
причем прямое вмешательство судьбы.
Я подняла ключ онемевшими пальцами и медленно потянулась за своим
единственным багажом — большущим цветным мешком, сотканным в Микенах,
висевшем на спинке стула. Колебаться я начала, когда достала до него рукой —
выпрямилась и завертела, закрутила ключ, глядя, как солнце блестело на нем
при поворотах.
Этого делать нельзя. Так себя не ведут. Я должно быть сошла с ума, раз
позволяю себе думать об этом. Девушка Саймона всего-навсего забыла отменить
заказ и забрать деньги. Это не имеет никакого отношения ко мне. Никто мне
спасибо не скажет. Несмотря на глупую ошибку, это совершенно не мое дело.
Фраза
дело жизни и смерти
, складная, как припев, такая убедительная
причина для вмешательства — всего лишь оборот речи в конце концов. Нечего
притворяться, что срочно нужно ехать. В любом случае это — не мое дело.
Единственный разумный поступок — оставить автомобиль в покое, отдать ключ и
уйти.
Решение принесло удивительно живое, почти физическое чувство облегчения. На
этой волне я встала, повесила сумку на плечо, взяла неоконченное письмо со
стола, чтобы засунуть в мешок, и неожиданно наткнулась взглядом на фразу
со
мной никогда ничего не случается
.
Бумага затрещала, так сжались мои пальцы. Самопонимание снисходит на
человека где и когда угодно, меня часто интересовало, приятно ли это. Теперь
поняла. Это продолжалось недолго. К своему безропотному удивлению я
обнаружила, что стою у стойки и протягиваю хозяину листок бумаги.
— Имя и адрес, — сказала я слегка придушенно, — на случай,
если кто-нибудь позже придет за машиной. Мисс Камилла Хэвен, отель Олимпия,
Ру Марии... Скажите, что я сделала это из лучших побуждений.
Только садясь в машину, я осознала, что мои последние слова здорово
смахивали на эпитафию.
Даже если ключ мне принес и не сам Гермес, все боги Эллады обо мне
заботились, потому что я выехала из Афин живой. Более того, неповрежденной.
Было несколько скользких моментов. Чистильщик очень хотел заняться моими
туфлями, бежал и цеплялся за машину. Я бы обязательно его сбила, трогаясь,
если бы не забыла нажать сцепление. Однажды, когда я осторожно поворачивала
с площади Омониа на улицу Святого Константина на десяти милях в час, крепко
прижавшись к левому тротуару, мне навстречу очертя голову вылетело такси по
неправильной стороне. Его уверенно наглое поведение заставило меня дальше
ехать значительно правее. Потом я препиралась на узкой улице с двумя
пешеходами, которые слезли с тротуара без единого взгляда в моем
направлении. Откуда я могла знать, что это улица с односторонним движением?
Мне тогда помогли тормоза. Хуже было с осликом цветочника, но я задела
только цветы. Его хозяин оказался очаровательным — отказался от денег,
которые я поспешно протянула, и фактически подарил все вышибленные из
корзины растения.
Учитывая все, люди очень добры. Единственный действительно неприятный
человек — мужчина, который плюнул на капот, когда я задумчиво выезжала из-за
застывшего на остановке автобуса. Незачем было так уж проявлять свой
темперамент, я и тронула-то его чуть-чуть.
К тому времени, когда я выбралась на главную дорогу из Афин вдоль Священного
пути, выяснились две истины. Во-первых, оказывается несколько недель на
старом Хиллмане Элизабет по деревенским дорогам Англии (Филип, естественно,
никогда не позволял мне прикасаться к своему автомобилю) — не совсем
адекватная подготовка к поездкам по Афинам на странной машине, у которой
руль с левой стороны. Во-вторых, у облезлого лимузина обнаружился неожиданно
мощный мотор. Если бы не его древний вид, если бы это оказался один из
лоснящихся трансатлантических монстров, которые используются в Афинах как
такси, я бы и не подумала сесть за руль, но его внешность меня успокоила.
Почти родной старый Хиллман. Через три минуты обнаружилось, что он трогается
с места, как реактивный самолет, а ко времени, когда я осознала его
неограниченные возможности как орудия убийства, было слишком поздно. Я
двигалась с потоком транспорта, и безопаснее казалось не вылезать.
Угрюмо уцепившись за руль, я периодически перехватывалась руками, когда
вспоминала, что рычаги справа, и молилась всем олимпийцам. Судорожными
рывками и тычками, ужасаясь и извиняясь, я прокладывала путь к пригородам и
в конце концов повернула на широкую двойную дорогу к Коринфу.
После тесных сверкающих улиц она показалась относительно пустой. По этому
священному пути вдоль моря древние пилигримы шли с песнями и факелами
отмечать мистерии в Элефсисе. По правой стороне — священное озеро Деметры.
Через залив слева лежит остров Саломеи, как утонувший дракон, а там — вон
там — Фемистокл разбил персидский флот.
Но я не смотрела ни направо, ни налево, не хотела еще раз переживать
разочарование. Нечего и пытаться увидеть тут призраков, они давно исчезли.
Священный путь бежит, широкий и прямой. Асфальт немного плавится на солнце
между цементными и металлургическими заводами, священное озеро заросло
травой и шлаком, в заливе лежат ржавые корпуса танкеров, винно-темная вода
отражает сложные алюминиевые сооружения. Сам Элефсис превратился в грязную
деревушку, почти скрытую клубами цементной пыли.
Я смотрела на дорогу, сосредоточилась на автомобиле и ехала как только могла
быстро. Скоро промышленная зона закончилась, дорога сузилась и побелела от
пыли под безжалостным сентябрьским солнцем, отбежала от берега и завилась
между полями с красной землей, усаженной оливами. Маленькие коробочки домов
совершенно бессистемно припадали к ней между деревьями. Загорелые худые дети
в лохмотьях смотрели на меня, стоя в пыли. Куры. Собаки. Ослы пробирались
вдоль края дороги, наполовину скрытые тяжелым грузом хвороста. Высокая
повозка с виноградом проехала по проселку перпендикулярно дороге, бока мула
и грозди одинаково матово светились, туманно сверкали. Воздух пах теплом,
навозом, пылью и урожаем.
Солнце нещадно палило. Когда у дороги появлялись
...Закладка в соц.сетях
