Жанр: Любовные романы
Красотки из Бель-Эйр
...оджером стали более чем теплыми. Были и продолжительные чудные
поцелуи перед камином, и мягкий смех, и нежные взгляды. И после Аспена, в
длительных ночных разговорах по телефону, Роджер и Эллисон говорили о двух
днях, которые они проведут вместе. Два дня и две ночи, которые начнутся
ужином в День святого Валентина у
Адриано
вместе с Робом и Элейн.
Завтрашний день они проведут, разбирая фотографии Эмили, принимая решения
относительно
Шато Бель-Эйр
, а потом до отлета Роджера в Чикаго вечером в
субботу они будут вместе.
Через месяц съемки
Любви
закончатся. Питер Дэлтон вернется в Нью-Йорк. И
Эллисон больше никогда его не увидит. Но станет ли она снова и снова
проигрывать эту сцену — появление Питера Дэлтона в
Элегансе
в День святого
Валентина? И захочет ли она изменить ее конец?
Да! Так измени его сейчас!
Настойчивая команда пришла откуда-то изнутри,
но ее подал не разум. Что-то другое подало эту нелогичную команду. Возможно,
ее сердце.
Эллисон не знала и не стала задумываться. Она просто повиновалась мощному
толчку.
К тому моменту, когда Эллисон вышла из
Элеганса
под февральское солнце,
Питер уже почти дошел до угла. Вот сейчас он повернет и исчезнет.
— Питер!
Каким-то чудом Питер услышал этот слабый призыв сквозь шум, стоявший на
бульваре Уилшир. Он обернулся как раз в тот миг, когда у Эллисон подвернулся
каблук. Эллисон молча втянула воздух, пережидая острую боль, пронзившую
бедро. Она быстро обрела равновесие и двинулась навстречу шедшему к ней с
улыбкой Питеру.
— Вы не пострадали? — спросил он, поспешив подойти к ней. —
Вы хромаете.
— Ничего страшного. — Эллисон нахмурилась.
Питер знает меня так
мало, что даже не видел меня в движении и не знает, что я хромаю!
Ты не
знаешь Питера Дэлтона, а он не знает тебя, — напомнил ей разум, —
поостерегись
. —
Я всегда хромаю
.
— О! — Питер ободряюще улыбнулся. Он был счастлив видеть ее! За те
минуты, что прошли со времени его ухода, он успел почувствовать себя таким
потерянным. И хотел было вернуться в
Элеганс
. — Я что-то забыл?
— Да. —
Мужайся
, — сказала себе Эллисон. Когда в то снежное
утро в Аспене Роб назвал ее мужественной, Эллисон честно ответила:
Я просто
делала это, чтобы выжить
. Возможно, это тоже нужно для выживания, то, что
она должна была сделать, то, что подсказывало ей сердце, а не разум. Поэтому
Эллисон негромко и храбро сказала Питеру: — Вы забыли спросить, не хочу ли я
поехать с вами в воскресенье на верховую прогулку.
— Неужели забыл? — мягко спросил Питер. — А вы хотите?
— Да.
Эмили приехала за полчаса до назначенной встречи с Робом и ждала в холле,
пока не наступит нужное время. Она сидела тихо, почти неподвижно, но сердце
ее билось беспокойно, тревожно, а в голове крутились ужасные мысли.
Вдруг Роб сохранил о Париже жуткие воспоминания? А вдруг его представление о
ней связано только с ее затуманенными наркотиком глазами и страшными вещами,
которые она о себе рассказала? Что, если Роб больше не захочет с ней
работать? Вдруг он не сможет даже взглянуть на нее? Пусть, пусть, пусть все
будет по-прежнему, молило сердце Эмили. Большего она и желать не смела.
Без двух минут три Эмили вошла в лифт и нажала кнопку шестого этажа. Когда
дверь открылась, Роб ждал ее там, у лифта.
— Привет. — Он улыбнулся.
Здравствуй, милая Эмили
. Роб взял у
нее из рук кипу пакетов. — Давай-ка все это сюда.
— Привет. Спасибо. Здесь портреты модельеров и работа, которую я на
этой неделе сделала в Нью-Йорке.
— Отлично.
Первые полчаса их встречи прошли как обычно. Роб восхищался великолепными
фотографиями, Эмили смущенно улыбалась, и они вместе отобрали те портреты,
которые появятся в журнале.
— Я хотел поговорить с тобой о номере, посвященном наградам Академии
киноискусств, — сказал Роб, когда они закончили с парижскими и нью-
йоркскими работами. Он ступал на незнакомую, опасную, но очень важную
территорию — жизнь Эмили, счастье Эмили — с помощью знакомой рутины делового
разговора.
— Я слушаю.
— Мне бы хотелось, чтобы ты сделала портреты тех, кто находится в
городе. Насколько мне известно, здесь соберутся все номинанты, за
исключением Лоренса Карлайла, который уже в Африке. Если бы не было никого
из номинантов, тогда мы бы подстроились, но...
— Хорошо.
— Договорились? — Роб был готов произнести заранее заготовленные
фразы, попытаться убедить ее, но Эмили согласилась. Она будет в Лос-
Анджелесе. Хорошо. Это значит, что она сможет начать посещать доктора Кэмден
не откладывая.
— Да, договорились. —
Если я буду здесь и ты будешь здесь,
работая над выпуском, посвященным наградам академии, мы сможем видеться
каждую неделю. Все будет по-прежнему
.
— Прекрасно. — Роб улыбнулся. Это было легко. Теперь наступал
трудный момент, деликатный и очень важный.
Роб прошел к своему столу, достал из запертого ящика две книги и вернулся к
Эмили.
— У меня есть для тебя книги, Эмили.
Эмили посмотрела на книги в руках Роба —
Потерявшаяся девочка
, история о
разрушении молодых и невинных жизней, и
Нашедшаяся девочка
, история о
надежде, открывающейся для таких людей. Она прочла аннотации на книгах.
Когда значение слов дошло до ее сознания, реакция Эмили была мгновенной —
оборона, злость, обида, реакция человека, который в своей жизни знал только
боль и предательство.
— Эмили, я прочитал обе книги и встретился с доктором Кэмден, которая
их написала.
— Ты рассказал ей обо мне? —
Ты же обещал! Ты рассказал Элейн? А
Эллисон?
— Я сказал доктору Кэмден, что у меня есть подруга...
— Подруга?
— Очень хорошая подруга. Я не сказал ей ничего, что как-то могло
указать на тебя. Эмили, она хочет с тобой увидеться. Она сама пострадала от
этого. Она понимает. Она может тебе помочь.
— Помочь мне? Или тебе? Ты же стыдишься того, что я работаю в твоем
драгоценном журнале! Ты считаешь, что со мной что-то не так, что мне нужно
что-то исправить!
— С тобой все в порядке, Эмили. Боже мой, да как ты могла подумать, что
я тебя стыжусь?
— Я знаю, что стыдишься. — Эмили поднялась, вся дрожа и сжав
кулаки.
— Нет. Я переживаю за тебя, Эмили. Очень. С тобой все в порядке. Тебя
обидели, но тебе можно помочь. Ты можешь быть счастливой.
— Счастливой? Счастье — это для таких людей, как ты, Роб, а не для
меня. — Эмили замолчала, а когда заговорила снова, ее голос прозвучал
тихим шипением, ледяным, пустым и мертвым: — Я хотела доверять тебе, Роб.
Очень хотела.
— Ты можешь доверять мне, Эмили.
— Нет. Не могу. Но не переживай. Вам с Элейн больше не придется терпеть
унижение. Я больше на тебя не работаю. Прощай, Роб.
Эмили была уже у самой двери, когда ее остановил возглас Роба, напугавший их
обоих, потому что в нем внезапно прозвучала ярость.
Эмили обернулась к Робу. В ее серых глазах мелькнули страх и покорность. Она
знала, что он собирается обидеть ее, и была готова принять это. Выражение ее
глаз только сильнее распалило ярость Роба.
— Возьми их! — Роб сунул книги в руки Эмили. Она взяла, но
инстинктивно вздрогнула, словно это был акт насилия и предательства. Роб на
секунду закрыл глаза, чтобы взять себя в руки. — Прошу тебя, Эмили.
Возьми их и прочти. Пожалуйста, подумай над тем, чтобы пойти к врачу.
— Я больше здесь не работаю. Это не имеет значения.
— Имеет, Эмили, — прошептал Роб, глядя, как она спасается от
него. — Имеет.
В течение двух часов после ухода Питера Уинтер сидела в гостиной у себя в
квартире, борясь с приступами тошноты и с догадкой о ее причинах. Проиграв
обе битвы, Уинтер в конце концов настолько подавила тошноту, что смогла
пройти два квартала — миллион кружившихся под ногами миль — до аптеки на Вествуд-
авеню.
Уинтер купила три разных комплекта, хотя подтверждения ей в общем-то не
требовалось. Она смотрела на темно-малиновый цвет.
Определенно
положительный результат, — гласила инструкция. — Поздравляем, вы
беременны!
Уинтер смотрела и думала, какие у ее ребенка... их ребенка будут глаза —
фиалковые, как у нее, или сапфировые, как у Марка.
Еще пять часов спустя к дому, где жила Уинтер, подъехал Марк. Он нахмурился,
не увидев автомобиля Уинтер. Сегодня она должна была вернуться рано. Самое
позднее в шесть, сказала она.
Вероятно, отправилась покупать шоколад в форме сердечек, с умилением подумал
Марк, вынимая из машины коробку с розами.
Мысль о Уинтер, покупающей угощение к Дню святого Валентина, наполнила Марка
радостью. Мысль о Уинтер всегда наполняла его радостью. В больнице Марк
видел столько горя, трагедий, столько печали, что у него разрывалось сердце,
заставляя проливать слезы, но эта боль всегда смягчалась светлыми мыслями о
Уинтер. Марк так любил ее. И чувствовал себя таким счастливчиком.
Окна в квартире Уинтер были темными, как черное февральское небо. Марка
охватила тревога. Где же она?
Снимается в кино, быстро ответил своей тревоге Марк, внезапно осознав, что
должна чувствовать Уинтер, когда он звонит и говорит, что будет дома через
час, который растягивается на два и на три.
Уинтер говорила Марку, как быстро летит время на съемочной площадке. Ей
кажется, что они всего час работали над сценой, а уже время перерыва на
ленч. Создание фильма похоже на работу в больнице: время измеряется не
минутами и часами, а выполненными задачами. Пункция, два анализа крови,
сцена в автомобиле, сцена на пляже, еще один крупный план...
Марк включил свет на кухне, поставил вазу от Лалика — подарок Эллисон к дню
рождения Уинтер — рядом с раковиной и открыл завернутую в золотистую фольгу
коробку с розами. Когда его взгляд упал на кастрюлю супа на плите и коробку
соленых крекеров на столе, Марк нахмурился. Уинтер была дома и оставила суп
на плите, не закрыв его крышкой. Уинтер, которая вроде бы шутя, но на самом
деле со всей серьезностью убирала в холодильник всю еду, после того как он
рассказал ей о сальмонелле!
Марк щелкнул выключателем в гостиной и увидел брошенные в кресло сумочку и
пальто. Разволновавшись еще больше, он пошел к спальне. Дверь в нее была
открыта. Свет из гостиной мягко падал на кровать, создавая золотистый нимб
вокруг блестящего бархата черных волос на подушке. Марк встал на колени
рядом с кроватью и нежно поцеловал Уинтер в висок.
— Марк...
Фиалковые глаза Уинтер распахнулись, и она попыталась сообразить, где
находится. В комнате — во внешнем мире — темно, Марк дома. Она хотела только
немного вздремнуть. Уинтер почувствовала такое головокружение, сходив в
цокольный этаж здания, чтобы выбросить в мусорный ящик остатки от тестов на
определение беременности, что решила прилечь, потом поесть супу, а уж потом
подумать, что делать.
— Ты хорошо себя чувствуешь? Где твоя машина?
— На студии. Меня привез Питер.
— Ты заболела? — Марк осторожно обхватил пальцами ее запястье,
считая пульс, другой рукой дотронулся до лба.
— Я похожа на больную?
— Пульс немного частит, но жара нет.
Сердцебиение было вызвано присутствием Марка, его прикосновением, а не
лихорадкой, и никаким прибором это нельзя было измерить, только чувствами.
Но поделиться с Марком своей проблемой Уинтер не могла.
Видите ли, доктор,
я залетела. Это было всего лишь раз! Одна волшебная ночь страсти с любимым
мужчиной
.
— Что тебя беспокоит? — ласково спросил Марк.
— Я просто немного устала. Все пройдет. — Уинтер сделала движение,
чтобы сесть, скривилась и слабо улыбнулась.
— Я принесу тебе супу. — Он поцеловал ее в кончик носа. — Я
включу конфорку и сразу же вернусь.
Уинтер ждала, прислушиваясь к отдаленному шуму льющейся на кухне воды, и
внезапно смятение в ее голове улеглось, как будто во сне, которого она не
помнила, она получила ответы на все свои вопросы.
Через месяц Марк будет знать о своей практике, и ему... нам нужно будет все
распланировать. Если я вхожу в планы Марка, если он захочет взять меня с
собой в Бостон, тогда я скажу ему о ребенке. Если нет, он никогда не узнает.
Я перестану с ним видеться до того, как станут заметны изменения в моей
фигуре
.
Уинтер чувствовала внутри себя новую жизнь, крохотный вертящийся ураган,
твердо и решительно заявляющий о своем присутствии, и думала о том, что
подобная маленькая буря сделала с Лоренсом Карлайлом и Жаклин Уинтер.
Может, Уинтер уже повторила одну из ошибок Жаклин — безрассудную ночь
любви, — но других не сделает. И не повторит самой большой ошибки
Жаклин: что бы ни случилось, Уинтер вырастит эту новую маленькую жизнь в
любви, ласке и заботе. Ее малыш никогда не будет чувствовать себя одиноким,
покинутым, не испытает страха. У ребенка Уинтер может не быть отца, как не
было отца у нее, но у него будет — уже есть — мать, которая будет очень
сильно любить его или ее.
На глазах у Уинтер выступили горячие слезы, когда Марк вернулся в спальню с
вазой, полной роз.
— С Днем святого Валентина.
— Марк...
— Почему ты плачешь?
Марк поставил вазу на комод, сел на кровать рядом с Уинтер и заключил ее в
свои крепкие объятия.
— Я просто хочу, чтобы это никогда не кончалось.
Марк крепче обнял Уинтер, но ничего не ответил. Он тоже не хотел, чтобы их
сказочная история любви когда-нибудь закончилась. Марк никогда не разлюбит
Уинтер, но он не может обещать, что это блаженство, это счастье, эта греза
продлится вечно.
Глава 20
— Эллисон, это Питер.
Эллисон ждала звонка Питера с того самого момента, как проснулась в шесть
утра от шума проливного дождя, хлеставшего в окно ее спальни. За прошедшие
три часа ливень не уменьшился, несмотря на сердитые взгляды, которые она
бросала в свинцовое небо, и несмотря на то что она выгладила —
выгладила! — джинсы и потратила несколько часов, выбирая наряд. Нудному
дождю, как видно, было совершенно наплевать.
— Дождь, — с мягким вздохом проговорила Эллисон.
— Дождь.
Эллисон, затаив дыхание, ждала в наступившем молчании.
— Не хотите позавтракать вместе? — спросил Питер.
— Хочу.
— Полагаю, воскресный завтрак в Охотничьем клубе Бель-Эйр считается
хорошим.
— Он считается самым лучшим в Южной Калифорнии.
— Я заеду за вами в десять?
— Конечно. —
Нет, подожди. Мне нужно время продумать наряд для
завтрака!
Одежда Эллисон не имела значения, как и то, что воскресный завтрак в
Охотничьем клубе Бель-Эйр был лучшим в Южной Калифорнии. Из этого серого,
дождливого утра и дня Питер запомнил только ее глаза и улыбку, и мягкий
голос, и веселый смех.
То же самое помнила о Питере и Эллисон, исключая веселый смех, который
принадлежал ей, — старый друг, которого она потеряла после несчастного
случая. Благодаря Питеру Эллисон вновь обрела свой чудесный смех и чувства,
его сопровождающие, солнечные ощущения бьющей через край, безграничной,
ничем не омрачаемой радости.
Благодаря Питеру Эллисон обнаружила кое-что еще, что-то глубоко внутри себя,
о чем она даже и не подозревала.
Эллисон чувствовала приятную теплоту, легкую, успокаивающую теплоту, которая
возникала и в присутствии Дэна и Роджера. Но только благодаря Питеру,
благодаря его выразительным темным глазам и низкому обольщающему голосу
Эллисон нашла источник этой теплоты внутри себя, источник огня, волшебное
место, которое пульсировало от горячих, мощных ощущений.
Питер тоже сгорал в этом волшебном огне. Но для него эти мощные,
возбуждающие ощущения не были новыми, потому что он уже любил однажды. И тем
не менее Питер был поражен, видя искрящиеся глаза Эллисон и чувствуя, как
все его существо откликается радостью и желанием.
Это невозможно! Питер знал — твердо, наверняка и без горечи, — что
никогда не полюбит снова. Но зеленые глаза, мягкий голос и веселый смех каким-
то удивительным и чудесным образом пробили брешь в крепости его
воспоминаний, прошли сквозь оболочку боли, окутывавшую его сердце.
О чем говорили Питер и Эллисон, когда пили прекрасное шампанское, а потом
горячий шоколад, когда завтрак закончился и в клубе по традиции подавался
воскресный чай? Ни о чем и обо всем... О бесконечных каплях дождя, которые
разбивались о стекло... и о других вещах, важных вещах.
— Как с вами трудно говорить! — Слова Эллисон очень встревожили бы
Питера, если бы не были произнесены со смехом в глазах, улыбающимися губами,
мелодичным голосом.
— Трудно, Эллисон? —
А с тобой так легко говорить
.
— Из-за того, что вы говорите, как пишете. Понимаете? А я даже не в
состоянии изъясняться целыми предложениями, не говоря уж о том, чтобы ясно
выражать свои мысли!
— Откуда вы знаете, как я пишу, Эллисон? Уинтер показывала вам сценарий
Любви
?
— Нет. Я прочитала сборник ваших пьес, выпущенный в прошлом году.
— О! — Питеру хотелось узнать мнение Эллисон о своих пьесах, но
сначала надо было убедить ее, что говорить с ним совсем не трудно. Он
предложил: — А почему бы нам не вспомнить те бессвязные слова, с которыми я
обращался к вам, начиная с нашей встречи в августе прошлого года? Идет?
— Идет.
Эллисон с изумлением слушала, как Питер повторяет их разговоры — в августе в
Элегансе
, декабрьским утром на Виндзорской тропе, в клубе в сочельник, в
Элегансе
в День святого Валентина. Питер помнил каждое слово, каждую
сцену, в точности как она!
— Вы помните.
— Да, помню, — тихо ответил Питер. И это тоже было знаменательно и
удивительно. После смерти Сары Питер не помнил никаких других бесед. Кроме
угрозы Роба, высказанной в декабре. Мимолетно нахмурившись, Питер отбросил
это воспоминание и улыбнулся Эллисон: — А вы помните?
— Да. — Эллисон наклонила голову. — Я подумала, что
сравнение, будто вы живете в картине французского импрессиониста, было очень
умным.
— Нет, — с улыбкой возразил Питер. — Но даже если это было
блестящее сравнение, каковым оно не является, оно родилось само собой.
Возможно, я пишу выразительные диалоги, Эллисон, но сам так не говорю. Хотя
замечание о французских импрессионистах было искренним, и это самое главное,
не так ли?
— Думаю, да. — Эллисон улыбнулась.
— Хорошо. Ну а теперь, Эллисон Фитцджеральд, честно скажите мне, что вы думаете о моих пьесах.
— Ладно, — тихо ответила Эллисон. — Ваши пьесы показались мне
печальными... и сложными... одинокими... чудесными.
Печальными, сложными, одинокими, чудесными. Все это относится и к тебе,
печальный, сложный, одинокий, чудесный Питер Дэлтон.
Питер и Эллисон так и не покинули своего столика у окна ради обильного
буфета. Шампанское им подали в хрустальных фужерах, потом горячий шоколад в
тонких фарфоровых чашках, а в четыре часа официант в красной куртке поставил
перед ними на стол блюдо горячих ячменных лепешек с малиновым джемом.
— Уже четыре? — Питер посмотрел на свои часы. — А мне
показалось, что мы здесь совсем недолго. — Но какое чудесное недолго.
Питер не хотел, чтобы это заканчивалось, но... — Я... мы с Оладьей...
ужинаем у Стива в шесть.
— Вместе с Оладьей?
— Да. Девятилетняя дочь Стива Бекки и Оладья подружились. Каждый день
после школы Бекки заходит, чтобы покормить Оладью и поиграть с ней. Я
начинаю подумывать, что Оладья родом из Калифорнии. Она, кажется, всю жизнь
так бы и нежилась под местным солнцем, предпочтительно на кухне на вашей
подушке, а еще она обожает носиться по пляжу.
— А она научилась ловить на лету пластиковые диски?
— Бекки пытается ее научить, но в Оладье еще осталось чуточку от Нью-
Йорка, чуточку внешнего налета.
Эллисон заметила удивительную ласку в голосе Питера, когда он говорил об
Оладье. Ласку и обожание, обожание, какое испытывают к хорошим друзьям,
вместе с тобой прошедшим огни и воды.
— Давно у вас Оладья?
— Со щенячьего возраста. — Темные глаза Питера на мгновение стали
еще темнее, когда он сосчитал годы, вернувшись к двадцать первому дню
рождения Сары, за год до ее смерти. — Пять лет. — Мгновение
помолчав, Питер добавил: — Оладья — хорошая собака.
Питер и Эллисон еще поговорили об Оладье, о щенке, которого в детстве любила
Эллисон, и чудесным образом минул еще один час. Наконец Питер неохотно
прошептал, что отвезет ее домой.
Питер не осознавал всей глубины своего одиночества! Он не позволял себе
осознать это. Питер сделал так, чтобы его жизнь стала безумно насыщенной.
Когда он позволял своим мыслям вернуться в прошлое — а делал это, потому что
не хотел забыть Сару, — воспоминания Питера были полны Сарой и их
любовью, а не его горем из-за невосполнимой утраты.
Питер жил дисциплинированной, творческой жизнью и воспоминаниями.
Одинокой жизнью.
Когда он возвращался, отвезя Эллисон, огромный груз его одиночества
навалился на него, потряс. Как будто он снова потерял Сару.
Питер ехал прочь от Эллисон, и это было актом дисциплины. На самом деле он
до отчаяния хотел повернуть назад и попросить ее навеки остаться с ним.
Эллисон даже не подозревала об одиночестве, пока Питер не уехал. И только
тогда одиночество появилось, сильное новое ощущение, смешавшееся с другими
сильными новыми ощущениями этого дня. Эллисон заскучала по Питеру,
почувствовала пустоту.
Питер ничего не сказал о новой встрече, когда уехал, уже опаздывая, за
Оладьей, а потом на ужин к Стиву. Но ведь они увидятся снова?
Эллисон бродила по квартире — одинокая, взволнованная, не находя себе
места, — пока ее хождение не вызвало острую боль в бедре. Эллисон даже
не объяснила Питеру, почему хромает! Объяснит в следующий раз...
В следующий раз?
Этот волшебный раз был просто счастливой случайностью, не так ли?
— с
насмешкой напомнил Эллисон краешек сознания. Уинтер заболела, у Питера было
свободное время, и так случилось, что он заехал в
Элеганс
. И если бы она
не переписала сцену...
Быстро, слишком быстро чарующие часы с Питером превратились в туманную
мечту. Эллисон смотрела на дождевые струи, по-прежнему бьющие в окна ее
квартиры. Крупные капли были частью этого дня. Капли были настоящими, а как
насчет всего остального? Как насчет огня и волшебства?
В восемь Эллисон позвонила Уинтер, чтобы узнать, как она себя чувствует.
Уинтер сказала, что ей лучше, но Эллисон услышала тихий усталый вздох, пока
подруга отвечала. Эллисон не говорила Уинтер о Питере, что увидится с ним
сегодня... потому что... И снова Эллисон не сказала Уинтер, что они с
Питером провели день вместе... потому что... потому что...
Потому что Эллисон не знала, что сказать.
Она беспокойно ходила взад и вперед после разговора с Уинтер. Когда ее бедро
выкрикнуло:
Хватит!
— она позвонила Эмили.
— Алло... — Голос Эмили, тихий, застенчивый шепот, звучал почти
испуганно.
— Эмили? Это Эллисон.
— Привет.
— У тебя все хорошо?
— Да.
— Роджеру очень понравились твои фотографии.
— А... Хорошо.
— Нам понадобятся отпечатки большего формата, чем тот, что я брала для
Белмида.
— М-м. Хорошо. Те, что я делала для Белмида, это самый большой формат,
какой я могу сделать в своей темной комнате.
— Ты говорила, что в Сенчури-Сити есть хорошая лаборатория.
— Да. Можно сделать их там.
— Возможно, это и к лучшему. Роджер хочет использовать больше снимков,
чем мы планировали, потому что они все просто чудесны, и если кто-то другой
увеличит снимки, это никак не помешает твоей работе на
Портрет
. —
Эллисон подождала, подумав, что, наверное, прервалась связь, и наконец
позвала: — Эмили?
— Да. Я больше не работаю в
Портрете
, Эллисон.
— Что? Эмили, с какого времени? — Новость ошеломила ее.
Безжизненность голоса Эмили была почти пугающей.
— Я сказала Робу в четверг.
—&nb
...Закладка в соц.сетях
