Жанр: Любовные романы
Сила любви
...торой оба все время думали, Нолан
сказал:
— Не знаю почему, но я сегодня так много думаю о Греге.
Какое облегчение, что можно наконец в открытую говорить о нем.
— О, Нолан, я тоже... прошлой ночью я видела его во сне.
— Мне он никогда не снится. А я бы очень хотел. Так здорово опять
увидеть его.
— Даже не верится, что ты позвонил именно сегодня, когда мне это было
так необходимо. Не каждый поймет, что мне все еще хочется иногда поговорить
о нем с кем-нибудь.
— Он всегда был моим другом. Наверное, нескольких месяцев мало, чтобы
смириться с его утратой. А уж сколько времени потребуется вам — даже не
представляю. Я рад, что именно с вами
могу говорить о
нем.
После разговора Ли погрузилась в воспоминания о прошлом, к которым
примешивалась и грусть настоящего, и острая жалость к самой себе. Звонок
Нолана оживил в памяти яркие образы двух мальчиков, связанных годами дружбы:
вместе в начальной школе, потом — в средней, как сейчас Джои, старшие
классы, у обоих — свидания с девочками, увлечение спортом, первые автомобили
стоят во дворе их дома, — мальчики раздеты до пояса, подставив спины солнцу,
бережно протирают стекла, от рева автомагнитол дрожат листья на деревьях.
Еще не раз в этот день милые сердцу картинки прошлого вызовут у нее горькие
слезы и невольную улыбку и в конце концов примирят ее с неизбежностью.
Но судьба, словно решив взорвать обретенный ею за эти полгода некоторый
душевный покой, уготовила еще одно испытание. В тот вечер, возвращаясь с
работы домой, она включила в машине радио, и — надо же такому случиться — в
салоне разлилась мелодия Винса Джилла
Когда я зову тебя
. Шанс застать
именно эту мелодию в те пять минут, что она тратила на дорогу домой, был
ничтожно мал. И все же... из холодных стереоколонок хлынули печальные звуки
— третье, и самое болезненное, напоминание о Греге.
Музыка... Она разбередила душу. Эта песня была самым последним увлечением
Грега, и вот сейчас ее слушали по всей Америке, и в каждом человеке она
пробуждала добрые, романтические чувства. Но только не в Греге. Грег ее
больше не услышит. Интересно, что чувствовал он, когда слушал ее? О ком он
думал? Была ли у него девушка, которую он любил и потерял и по которой
тосковал? Девушка, на которой он мог бы когда-нибудь жениться? Иметь с ней
детей? Быть счастливым?
Мелодия вновь воскресила в ее душе мысль, которую она гнала от себя все эти
семь месяцев:
Если бы только...
Если бы только...
Если бы только...
Она расплакалась уже в дороге, так и не дотянув до дома. Джои на кухне был
занят макаронами — он как раз закладывал их в кипящую воду, когда она вошла.
— Будешь макароны с сыром, мам? Тогда поторопись. Я должен быть в... —
В лице его промелькнул испуг, когда он увидел ее слезы. — Мам, что-то не
так?
Он кинулся к ней, и они обнялись.
— Грег, — пожаловалась она, — мне сегодня его ужасно не хватает.
Он крепче прижал ее к себе.
— Мне тоже. Интересно почему.
— Не знаю. Нолан звонил. Сказал то же самое.
— Почему вдруг мы все подумали о нем в одно и то же время?
— Кто знает? Ритмы Земли, биоритмы, расположение звезд. Мы думаем, что
уже оправились от горя, а выясняется, что еще очень далеки от этого.
— Да, — произнес он надтреснутым голосом, уткнувшись ей в волосы. —
Проклятье!
Она погладила его по спине, печально улыбнулась и повторила вслед за ним:
— Да... вот уж воистину проклятье.
За последние полгода Джои перерос ее почти на целую голову. Мысль об этом
добавила ей грусти: скоро и он станет взрослым и покинет ее. Она с трудом
заставила себя не думать об этом.
— Ну что ж. Ты, кажется, намекал на макароны с сыром? — Она достала
несколько салфеток и протянула пару Джои. Оба высморкались, утерли глаза, и
она, повернувшись к плите, успела ее выключить, прежде чем кипевшие макароны
перелились через край кастрюли. — А тебе в семь тридцать надо быть в школе.
— Да, — без особого энтузиазма сказал он. — Анока играет с Кун-Рэпидз.
Это величайшая схватка года.
Она взяла его лицо в свои ладони и нежно чмокнула.
— И очень скоро мне уже не придется отвозить тебя на такие мероприятия.
— Сегодня вечером нас отвезет мама Денни.
— Хорошо. А теперь давай-ка приготовим сырный соус.
Когда Джои ушел, она убралась на кухне и переоделась в голубые джинсы и
пуловер. В доме было очень тихо. Лишь посудомоечная машина напоминала о
себе:
тум-тум-тум, извергая лимонный аромат кипящего
моющего раствора. Домашние растения нуждались в поливке, но ей вдруг стало
мерзко на душе от одной мысли о том, что придется полить еще хотя бы один
цветок, коснуться хотя бы одного листочка после того, как целый день — да
что там день — дни и годы занималась этим. Внезапно она ощутила жгучую тоску
по Дженис, даже сдавило грудь — и что это она так расчувствовалась? Она,
которая
уже свыклась с отсутствием дочери.
Ли набрала номер телефона Дженис, но никто не ответил: пятница, вечер, и как
же такой молодой, здоровой, хорошенькой девице не веселиться где-нибудь с
друзьями? Ли повесила трубку, облокотилась на кухонный прилавок и ткнула
пальцем в макароны с сыром, которые остывали в пластмассовом блюде.
Тык... тык... тык...
Сдерживаясь изо всех сил...
Сдерживаясь... сдерживаясь...
Пока жестокие рыдания наконец не прорвались наружу и она не рухнула на
прилавок, уронив руку на блюдо с макаронами.
Кристофер приехал, когда она уже утирала лицо. Он вошел, держа в руке две
взятые напрокат видеокассеты и красную коробку с пирогом из кондитерской на
Бэйкерс-сквер.
Он задал тот же вопрос, что и Джои до этого.
— Ли? Что-то не так?
Она шмыгнула носом и сказала:
— А, глупости.
Он отложил в сторону кассеты и пирог.
— Какие еще глупости? Иди-ка сюда...
И вместо этого сам подошел к ней, обнял, прижав к холодному нейлону куртки,
пропитанному запахами зимы. Нежно обхватив ее шею, коснувшись губами ее лба,
он вновь спросил:
— Какие глупости?
— Грег, — только и вымолвила она, захлебываясь в новом потоке слез.
Он был единственный, кто ничего не сказал, и именно это молчание
подействовало на нее магически. Ей просто нужно было, чтобы он, этот
мужчина, держал ее в своих объятиях, любил, покачивал, ласкал. Утешения
других она тоже принимала с благодарностью, но весь сегодняшний день она
ждала именно этой минуты — когда сможет свернуться клубочком в его руках и
обрести успокоение. Он действительно стал для нее незаменимым. Так же, как
когда-то
он в тяжелые минуты своей жизни пришел к
ней за утешением, так теперь
онатянулась к
нему. Он позволил ей вволю поплакать, потом развернул и медленно повел в гостиную,
где они сели на диван, в темноте, слегка разбавленной розоватым светом,
проникавшим из кухни. Она тесно прижалась к нему, свернувшись, как змейка в
густой траве, и он положил ее ноги к себе на колени, коснулся щекой ее
волос.
Вскоре она уже смогла рассказать ему, как прошел день, о том, что навеяло
такую тоску: о своем сне, звонке Нолана и любимой песне Грега. Она
призналась в том, что, к сожалению, вовсе не избавилась от своей боли.
— Наверное, я все еще принадлежу к категории
особо ранимых
, как
говорят. Хотя прошло уже столько времени.
— Кто так говорит?
— Книги, журналы, люди, выступающие в ток-шоу. Все они говорят, что
должно пройти много времени, прежде чем ты сможешь смириться с утратой и
изменить что-то в своей жизни.
— Ты хочешь сказать, что и я так считаю, что я всего лишь жалею тебя?
— О, Кристофер, я сама не знаю, что хочу сказать. Я просто думала, что
самое худшее позади, вот и все. А прошло целых семь месяцев, и вновь такая
острота страдания. Все возвращается на круги своя.
— Едва ли. Ты с тех пор очень изменилась.
Его здравомыслие, как всегда, придало ей уверенности в себе.
— Может, ты и прав. Но в глубине души я сознаю, что все еще склонна к
меланхолии и мелодраматическим сентенциям. Хотя все это и не похоже на
мелодраму. Просто я чувствую, что во мне навечно поселилась боль.
Он прекрасно понимал, что на самом деле произошло с ней сегодня. Она
столкнулась с очередным приступом тоски, и спасовала перед ним, и тотчас
нахлынули сомнения — а не явились ли ее сексуальные
фантазии
болезненной
реакцией израненной души? Может быть, их отношения — всего лишь жажда
вырваться из цепких лап пережитого кошмара, провозгласить превосходство
жизни над смертью? Не обманывают ли они себя, заверяя друг друга в своей
любви, которой на самом деле и нет, и любовные признания — лишь попытка
оправдать свои постельные игры? И, когда уйдет в прошлое долгий период
траура, не станет ли очевидным, что они просто использовали друг друга,
пытаясь совместно преодолеть эту тягостную полосу их жизни?
— Знаешь, Ли, ты не одна такая ранимая. А я какой, по-твоему?
Она сидела не шелохнувшись, не убирая ног с его коленей, положив руку ему на
грудь, чувствуя, как ровно бьется его сердце.
— Тебе не приходило в голову, что финал наших отношений может оказаться
очень болезненным для нас обоих?
Он промолчал.
— Когда мы расстанемся, каждый потеряет своего лучшего друга. Не правда
ли? — еле слышно спросила она.
Он словно окаменел.
— Ты, кажется, безнадежно уверена в том, что этому придет конец.
В голове ее пронеслись привычные уже сомнения:
Его возраст. Ее
возраст. Мама. Дженис. Да разве возможен любой другой финал?
Конечно, в один прекрасный день все рухнет.
— Для тебя это просто временное отвлечение, Ли? — спросил он.
Настала ее очередь промолчать.
— Так? — настаивал он. И, не дождавшись ответа, продолжил: — Ты ждешь,
когда пройдет это твое безрассудство, и надеешься избежать осложнений со
своей семьей?
Она резко отстранилась, силясь в темноте рассмотреть его лицо.
— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.
Он поднял голову и посмотрел на нее.
— Знаешь, что я тебе скажу, Ли? Это первая ложь, которую я от тебя
услышал.
Вспыхнув, она вскочила с дивана, но он схватил ее за руку и вернул на место.
— Забудь об этом, — сказал он. — Сейчас не время обсуждать это, после
всего, что ты пережила сегодня. Я принес пирог. Хочешь съесть кусочек? Он с
сыром и яблоками.
— У меня нет настроения.
Она встала, на этот раз не встретив сопротивления с его стороны, и вышла из
комнаты. Он вздохнул и, неохотно сдвинувшись к краю дивана, облокотился на
колени и какое-то время сидел задумавшись, прежде чем встать и последовать
за ней на кухню.
Она уже убрала оставленные Джои макароны с сыром и стояла возле мойки,
уставившись в темное окно.
— Ли, — с раскаянием в голосе произнес он, коснувшись ее затылка.
Ли напряглась.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она.
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. Как только о наших отношениях станет известно всем,
все изменится, а я не хочу этого.
— Хорошо. — Он убрал руку. — Хорошо. Я просто подумал, что было бы
легче сказать им правду. Тогда бы нам не пришлось больше прятаться.
Они стояли на кухне, избегая смотреть друг на друга, мучимые вопросом, чего
же они оба на самом деле хотят. Завязать роман оказалось не самым сложным
делом; его продолжение требовало гораздо больших сил. Если это было всего
лишь увлечением и не более, тогда ни к чему ее детям и знать о нем. Если же
все гораздо серьезнее, то говорить об этом все равно еще слишком рано.
— Хочешь, чтобы я ушел? — спросил он.
— Нет.
— Тогда чего ты хочешь?
— Я хочу... — Она обернулась, и он увидел выражение растерянности на ее
лице. — Я хочу быть открытой и бесстрашной, но у меня не получается.
Оказывается, мамин вопрос: что скажут люди? — мне тоже небезразличен.
Он пристально смотрел на нее, в глубине души понимая ее сомнения и в то же
время протестуя против ее нежелания пренебречь чужим мнением ради их любви.
Он был готов противостоять людской молве, почему же она так нерешительна? И
все-таки понимал и это. Она уже потеряла мужа и сына. И не хотела терять
теперь и дочь: ведь кто знает, что выкинет взбалмошная двадцатитрехлетняя
девица, узнай она, что ее обскакала собственная сорокапятилетняя мать. Да и
что скажут родители Ли, ее сестра?
У него не было ответов на эти вопросы, так что он предпочел заняться
пирогом. Открыв дверцу шкафа, он достал две тарелки, отрезал два куска
пирога, нашел вилки и отнес все это на стол. Усевшись спиной к ней, он с
невозмутимым видом отправил в рот кусочек. Пирог отдавал горечью.
— Ты не собираешься попробовать? — спросил он.
Наконец и она подошла к столу, села, взяла свою вилку и подцепила кусок
пирога, но опустила руки, так и не притронувшись к нему.
Он вглядывался в ее опущенное лицо, глаза, избегающие его взгляда, упрямый
подбородок, рот, который опять подрагивал — и это после того, как она и так
целый день проплакала. Черт возьми, он вовсе не собирался доводить ее до
слез.
— Ли, — вымученно произнес он, — прости меня.
Когда она подняла на него взгляд, он увидел застывшие в ее глазах слезы.
— Я люблю тебя. Не стоит расстраиваться из-за сегодняшнего вечера. Я
виноват.
Они одновременно выронили вилки и бросились друг к другу в объятия. Сердца
их разрывались от любви и страха, и еще от сознания того, что боль, которую
они оба предвидели, уже давала о себе знать.
— Боже мой, — с отчаянием в голосе воскликнул он, — я же люблю тебя.
— Через полчаса вернется Джои, — сказала она. — Нам надо поторопиться.
Он подхватил ее ка руки и отнес в спальню. Ласки их были проникнуты особой
нежностью, поскольку в них присутствовал новый оттенок: извинение. Им были
окрашены их прикосновения, шепот, взгляды.
Кристофер каялся в том, что вместо облегчения принес ей в этот вечер новые
слезы; Ли было стыдно за то, что он оказался прав в своих подозрениях: она и
в самом деле иногда была склонна думать о том, что переболеет им до того,
как обо всем узнают дети.
В последующие недели их примирила сама жизнь. Она щедро дарила им счастливые
минуты близости, спасая от самих себя, потому что в такие моменты
собственное
я
отступало на второй план. Конечно, о нем не забывали, но это
проявлялось лишь в том, что они с радостью отдавали себя друг другу.
О той, первой размолвке очень скоро забыли.
Они выкраивали часы для свиданий.
Экономили обеденное время.
они научились заниматься любовью, укладываясь в десять минут и даже меньше.
Правда, иногда секс уступал место доверительным беседам. И именно дружба,
крепнувшая с каждым днем, наполняла их отношения особым смыслом.
Секс, —
говаривали они, —
что ж, секс есть
секс. Но, надо признать честно, в сексе любая пара может достичь
совершенства. А вот остаться при этом еще и друзьями — это гораздо
сложнее. Возможно, они переоценивали значение дружбы, но первая ссора здорово
напугала их обоих.
Однако чувства более глубокие, нежели дружба, не давали Кристоферу покоя, и
однажды утром он решился на серьезный разговор.
Джои в тот день ночевал с Уитманами в мотеле, где они праздновали
пятнадцатилетие Денни. Впервые Кристофер проснулся на рассвете в постели с
Ли.
Он открыл глаза и увидел ее рядом — она лежала на животе, левую руку засунув
под подушку, правой упираясь в деревянную спинку кровати. Рассвет был серым,
и его тусклые блики, словно испанский бородатый мох, обволакивали ее
обнаженные лопатки, руки и лицо. Лишь темные ресницы выделялись на фоне
этого унылого бесцветия. Рот ее был приоткрыт, но она, казалось, не дышала.
Виден был ее левый глаз. Под нижним веком залегла крохотная складочка,
вобравшая в себя первую утреннюю тень, у носа виднелась другая, которая вела
к уголку рта. Пока Кристофер разглядывал ее, шевельнулся большой палец ее
правой руки, потом левая нога под одеялом. Этот большой палец — мозолистый,
похожий на лопатку, — хранил под своим коротким ногтем следы вчерашнего
труда. Кристофер вдруг поймал себя на том, что ему начинала нравиться ее
щепетильность в отношении своих рук, как полюбил он и сами руки ее —
натруженные, запачканные, испещренные царапинами от возни с землей,
окрашенные хлорофиллом.
Он перевернулся на живот и принял такую же позу, как и она: подмяв под щеку
подушку, согнув ногу в колене. Подкравшись рукой к изголовью, он притронулся
к ее руке. Она сладко спала и не ощутила его прикосновения. Большим пальцем
он потер шершавую подушечку ее пальца, продолжая любоваться ее лицом. Он
хотел иметь право каждый день просыпаться возле нее. Он мечтал о том, чтобы
всю оставшуюся жизнь по утрам, едва открыв глаза, он видел ее шершавые руки
и непослушные волосы, ее мягкие губы.
Он терпеливо ждал, пока она проснется, чтобы сказать ей об этом. Рассвет,
набирая силу, подкрашивал в теплые тона ее волосы и кожу. Волосы
побронзовели, на обнаженных плечах проступили рыжеватые веснушки.
Она открыла глаз и увидела, что он разглядывает ее. Приподняв голову, она
зажмурилась и яростно потерла под носом, потом вновь устремилась к подушке.
Уткнувшись в нее, она улыбалась ему.
— Доброе утро, — пробормотала она.
— Доброе утро.
— Ты разглядывал меня.
— Мм... хм...
— И как долго?
— Всю ночь. Не хотел терять ни минуты.
— Обманщик.
— Только с рассвета.
— Ммм...
Было видно, что она хотела еще поспать, и он решил не мешать ей. Сердце его
учащенно билось, он все думал, как лучше задать мучивший его вопрос,
опасаясь услышать
нет
, что будет означать конец их отношениям. Он думал и
о том, что долгие годы ему даже в голову не приходило заняться поисками
спутницы жизни, и вот нежданно он нашел ее в той, кого менее всего мог
представить в этой роли. Тридцать лет жизни вдруг спрессовались в один
решающий миг, от которого зависела судьба. Ему казалось лишним подыскивать
заранее слова, поскольку он считал, что самое главное в этой ситуации —
найти верный момент, а что до слов... черт возьми: тут бы хоть что-нибудь
пробормотать — так бьется сердце и так дрожишь от страха получить отказ.
Она, похоже, опять погрузилась в сон, и все это время он не выпускал ее
пальцев, и волнение сдавливало грудь, подступало комом к горлу.
Боже, а если она скажет
нет
? Разве найдет он когда-нибудь другую женщину,
которая могла бы сравниться с ней?
Она шевельнулась.
— Ли? — тихо позвал он.
Открылся ее левый глаз. Рыжеватая радужная оболочка была испещрена темными
прожилками, словно цветок тигровой лилии.
— Хм?
Он привстал с подушки, взял ее правую руку и поцеловал у основания большого
пальца. Страх сковал его; он так долго не мог вымолвить ни слова, что она
спросила:
— Что, милый?
Уставившись на их сплетенные руки, он наконец выпалил:
— Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой.
Она оторвала от подушки голову. Теперь ее лицо было хорошо видно: глаза
широко раскрылись, и в них бушевали испуг и изумление, растерянность и
восторг, — О, Кристофер, — сказала она, привалившись к спинке кровати,
прикрывая простынями обнаженные груди. — Я боялась, что рано или поздно ты
заведешь этот разговор.
— Боялась? Я говорил, что люблю тебя. Ты сказала, что любишь меня.
Почему же ты боишься?
— Нас разделяют пятнадцать лет.
— Мы об этом знали с самого начала, и тем не менее это нас не
остановило.
Он тоже сел рядом с ней, вытянув ноги, подложив под спину подушку. Одеяло
прикрывало его ноги и бедра.
— Тебе придется долго объяснять мне, почему это имеет хотя бы малейшее
значение.
— Ты прекрасно знаешь все доводы.
— Например?
Когда она упрямо отказалась назвать хотя бы один, он сделал это за нее.
—
Что скажут люди?
— может, мы с этого начнем?
— Хорошо, давай. — Она повысила голос. — Только учти, что меня не так
уж беспокоит мнение окружающих. И дело даже не в моих родителях, сестре или
Джои. Для меня важно мнение Дженис. Давай начнем с нее.
— Позволь мне напомнить тебе то, о чем я уже не раз говорил. Никогда —
ни словом, ни жестом, ни намеком — я не обнадеживал Дженис. Несколько раз
после смерти Грега я обнял ее, но тогда все друг друга обнимали, так что это
не считается. Никогда я не делал тайны из того, что встречаюсь с тобой. И,
положа руку на сердце, ты и сама ни разу не скрыла этого от детей и других.
Она слегка прикусила большой палец.
— Я прав? — настойчиво спросил он.
Обеими руками она обхватила колени и еле слышно ответила:
— Прав.
— Более того, бывали случаи, когда ты прямо спрашивала своих детей, не
возражают ли они против наших встреч, не правда ли?
— Да.
— Как в канун Нового года, например?
— Так.
Выложив свои доводы, он продолжал:
— Чувства, которые Дженис, как ей казалось, испытывала ко мне, не были
взаимными. Если ты воспитала своих детей именно так, как мне представляется,
дочь твоя должна понять, что ты тоже имеешь право на счастье, и благословит
наш союз. А если нет... — Он развел руками. — Что ж, если случится худшее,
тогда и будем думать. Как говорится, будем решать проблемы по мере их
поступления.
— Но для Дженис это будет страшным ударом. Подумай только — она
призналась мне в своих чувствах к тебе. Она покупала тебе билеты на бейсбол
к Рождеству. Она открыто напрашивалась пойти вместе с тобой на матч.
— А что — мы с тобой виноваты в этом? Неужели нам нужно расстаться из-
за того лишь, что в меня влюблена Дженис? Я согласен, она, наверное, будет
шокирована этой новостью, но со временем смирится. Итак, какие еще
возражения у тебя имеются?
— Это не возражения, Кристофер, это здравый смысл.
— Хорошо, что еще подсказывает тебе здравый смысл?
— Мне не нравится твой тон.
— А мне не нравится твой ответ!
— И вообще мне все это неприятно! Мы никогда раньше не ссорились.
— Черт возьми, Ли, это неизбежная реакция мужчины, когда женщина
отвергает его. Он просто начинает бороться за нее!
— Хорошо, — сказала она, сжав руками бедра, словно выпуская из них
воздух. — Хорошо.
Простыня соскользнула с ее грудей. Она вернула ее на место и зажала под
мышками.
— Можно не принимать во внимание все, что со временем может измениться.
Но от разницы в возрасте никуда не уйдешь. Она будет существовать всегда.
— Я и не хочу, чтобы она исчезала. Я люблю тебя такой, какая ты есть,
ты любишь меня таким, каков я, и я не вижу причин, почему наши чувства
должны измениться с годами.
— Но, Кристофер... — Покачав головой, она, вдруг утомившись, прекратила
дальнейший спор.
—
Но, Кристофер, а как же дети?
Ты это собиралась сказать, не так ли?
Взгляды их встретились, и он заметил, что в глазах ее постепенно угасает
злобный огонек. Он почувствовал, что и сам успокаивается, но понимал, что
вопрос о детях будет самым сложным.
Он постарался быть предельно искренним.
— Я не хочу детей, Ли. И никогда не хотел. Я уже говорил тебе об этом.
Еще в детстве я усвоил, что не хочу подвергать этих несчастных крошек
испытаниям, через которые прошел сам. А когда вырос и стал потом
полицейским, я столько насмотрелся на бедных, нелюбимых, голодных отпрысков,
что решил для себя окончательно: никогда не иметь детей.
— Но твои дети
не были бы бедными, нелюбимыми и
голодными. Из тебя получился бы такой хороший отец, — взмолилась она.
— Я могу с таким же успехом быть хорошим отцом твоим детям, если женюсь
на тебе. Если не Дженис, то Джои уж точно. Я уже полюбил его, и, если не
ошибаюсь, и он проникся ко мне. С тех пор как умер Грег, я уже и так
выступаю в роли отца Джои, а если мы поженимся, это закрепится официально.
Она знала, что в отношении Джои так оно и есть: мальчик просто смотрел ему в
рот.
Кристофер торопился продолжить:
— И ты забыла о Джуде. Я дал себе обещание заботиться о нем, пока он не
получит диплом об окончании школы и твердо не встанет на ноги. Ему
необходима моя поддержка. Так что у меня будут довольно обширные отцовские
обязанности... и, ты права, я думаю, что хорошо справлюсь с ними. А что до
Дженис, то не думаю, что она найдет во
...Закладка в соц.сетях
