Жанр: Любовные романы
В ночи
...креты?
— Из всего этого я заключаю, что такого человека не существует.
Серьезные голубые глаза перехватили ее взгляд.
— Поверь мне.
Надежда, с которой он это произнес, могла бы показаться смехотворной, если
бы от его слов не стало таять что-то в глубине ее души.
— И ты еще просишь меня об этом! Я доверяла тебе больше, чем ты того
заслуживаешь.
Его лицо затвердело.
— Ты, наверное, думаешь, что я сейчас разнесу по Лондону новость, что
твой брак — фикция?
— Я бы не удивилась. — А что, если и в самом деле? Она будет
уничтожена. Странно, что в данный момент это ее словно бы и не касалось.
Единственная вещь, вокруг которой она выстраивала свою жизнь в течение более
чем десятка лет, перестала быть важной сейчас, когда она столкнулась лицом к
лицу с возможностью ее воплощения в реальность.
— А ты? — Его губы снова скривились в усмешке. — Арестуешь
меня утром?
Мысль о том, что его могут схватить, отозвалась болью, хотя она знала, что
он заслуживает того.
— Было бы неплохо.
Он поставил свечу на столик рядом с кроватью и наклонился к ней, его лицо
было всего в Дюйме от нее. Такое прекрасное и такое вероломное. Люцифер во
плоти.
— Предлагаю сделку. Обещаю хранить твой секрет в обмен на твое слово не
разглашать мой.
Ей стало горько. Она не собиралась тащить его к властям, кстати, к их
обоюдной выгоде. Это, несомненно, было ее слабостью. Но в то же время она не
понимала, как можно заявить на него, и при этом никто не догадается, что они
были в интимных отношениях. Что бы он ни сделал, она не могла предать его.
То, что он с такой готовностью начал шантажировать ее, лишь подтверждало,
что он не тот, за кого она его принимала.
Недовольство, должно быть, отразилось на ее лице, потому что в его глазах
появилось сожаление.
— Я прошу не за себя, Мойра. — Презрительная усмешка скривила ее
губы.
— Позволь, я выскажу предположение. Ты просишь от имени той
таинственной личности, которую обязан защитить.
— Да. Пострадает много людей, помимо тебя и меня, если хоть одно слово
просочится отсюда.
Он был прав. Нужно было позаботиться и о других.
— Я обещаю, что не пророню ни слова, но не из-за тебя. Я забочусь об
Октавии и Норте и об остальных членах твоей семьи.
Он отвернулся, но прежде она успела увидеть кое-что в его глазах. Может, он
так, беспокоится о своей семье? Возможно, кому-то из его братьев нужна его
защита?
Господи, только не надо снова начинать верить ему. Единственный человек,
которому нужна защита, был сам Уинтроп Райленд.
— Благодарю, — пробормотал он.
— Нет, это я должна быть признательна тебе. — В его глазах стоял
вопрос.
— Мне?
— Именно. — От холода в собственном голосе ее самое пробрало до
костей. — По крайней мере, все раскрылось до того, как я полюбила тебя.
Это было жестоко, даже для такого, как ты.
Ее передернуло. Он отшатнулся, словно она ударила его. Но никакой удар не
принес бы ей такого удовлетворения, которое она ощутила, увидев явственную
боль, написанную на его лице. Она тут же оказалась на грани раскаяния. Он
более искусный актер, чем она думала. Либо она по-настоящему ранила его
своими словами.
И прекрасно. Именно этого она и хотела. Если бы его сердце разлетелось на
столько же частей, как и ее, его страданий было бы достаточно, чтобы
успокоить ее.
— Теперь убирайся отсюда. И предупреждаю тебя: если в недалеком будущем
тиара вдруг исчезнет, я пересмотрю свое решение не обращаться к властям.
Понятно?
Он кивнул, направляясь к дверям на балкон. Он явно полагал, что делает ей
одолжение, уходя таким же путем, каким пришел. Вероятно, думал, что охраняет
ее добродетель от каких-нибудь глупостей. К сожалению, так оно и было.
Остановившись возле дверей, он повернулся. Раскаяние на его лице почти
утонуло в темноте.
— Мойра?
Безотчетно она вздернула подбородок. И не сказала ничего.
Он криво усмехнулся.
— Я тоже рад, что ты не успела влюбиться в меня.
А затем он скрылся в падающем снеге, оставив Мойру наедине с ее слезами.
Уинтроп стоял в саду Мойры. Его тошнило под пристальным взглядом садового
ангела. Плечи содрогались в холоде и темноте. Он вытер рот тыльной стороной
руки. Другой, чтобы не упасть, оперся о статую. Пальцы ощутили ее гладкую
поверхность.
Слабость в желудке стала проходить, когда он прислонился к статуе, обхватив
ее руками. Все это, должно быть, сон — чудовищный ночной кошмар. Дела не
могут идти так плохо.
Тем не менее, все складывалось ужасно. От него не ускользнул комизм
ситуации, и в глубине души он надеялся, что когда-нибудь надо всем этим еще
посмеется. Правда, сейчас он не чувствовал ничего, кроме горечи и
недомогания. Он ведь вернул эту чертову тиару на место и, Господи помилуй,
решил, что не должен так обходиться с Мойрой, и тут она проснулась.
Все-таки это судьба. Никому, наверное, не удается контролировать течение
собственной жизни. И он всего лишь пешка в какой-то крупной игре.
Если бы только заставить ее понять его, но на это не было никакой надежды.
Он не смог бы убедить ее, даже если бы ситуация развивалась прямо
противоположным образом. Боль и ярость переполняли ее. Что бы он ни говорил
и какие бы доказательства ни приводил, она верила только тому, что видела.
Все усугублялось еще и тем, что он не мог быть полностью откровенным с ней.
Поведать ей о своих отношениях с Дэниелсом не имело смысла: в тот момент она
была не в состоянии понять его. Про Норта он просто не мог рассказать.
Рискнуть, чтобы она попыталась отплатить ему, — это одно, а вот
испортить ее мнение о Норте — такого он не мог себе позволить. Брат
блокировал уголовное следствие, чтобы прикрыть его, а таких вещей люди типа
Мойры, с преувеличенной щепетильностью, не приемлют.
Точно так же и она не стала говорить с ним о том, почему ее муж не
осуществил их брак, с чем она, к несчастью, смирилась.
Чудная, наивная Мойра. Как ругает она себя сейчас! Оплакивает его или
слишком зла, чтобы лить слезы? Если существует милосердие, она должна
оставаться в ярости. Мысль, что она может плакать по нему, была неприятна
ему.
Потерев лицо рукой, он выпрямился и отодвинулся от спасительного камня. Еще
немного, и начнет, светать, так что ему было бы лучше вернуться домой, пока
кто-нибудь не заметил его. Совсем будет некстати, если вдруг пойдут слухи о
том, что он был у Мойры в такой час. Она не заслуживает того, чтобы ее
репутация пострадала в момент, когда сердце разбито.
Лошадь ждала его на том же месте, где он ее привязал, — рядом с
конюшней Мойры. Усталый, он забрался в седло и пустил ее по проезжей части.
Поводья не слушались заледеневших, негнущихся пальцев, снег сыпался за
шиворот. Ему было наплевать.
Она поблагодарила, что не успела в него влюбиться. Если она надеялась на
ответ, который тут же родился у него, то она его получила. Неужели так
опасно полюбить его? В этом случае неизвестно, что больнее: знать, что она
подвергает себя опасности, любя его, или сам факт, что она пока не влюблена
в него.
Ему хотелось быть любимым, как ребенку, который тянется к какой-нибудь
игрушке, а ему говорят: нельзя, не трогай. И чтобы именно Мойра любила его.
И сейчас, когда это вдруг стало совершенно недостижимым, он желал ее
отчаянно, до стеснения в груди, до боли в голове.
В том, что всё открылось, были свои положительные стороны. Теперь она знает,
кем он был и кто есть. Можно не беспокоиться, что она узнает еще что-нибудь
в этом роде. Конечно, нужно было рассказать ей правду, но она была не в том
состоянии, чтобы выслушать его. При встрече, на что теперь мало надежды, он
расскажет ей все до конца, если только она соизволит выслушать.
Но это в будущем, а сейчас у него есть другие дела, о которых стоит
подумать. Он выбросил из головы Мойру с ее заплаканными глазами и подумал о
Дэниелсе и о том, что теперь будет.
Чтобы украсть тиару, Дэниелс назначил ему срок до крещенского сочельника.
Сочельник плавно перетекает в день, а Уинтропу нечего ему предъявить.
Дэниелс, разумеется, сегодня же нанесет ему визит, если уже сейчас не ждет
его. Вряд ли он обрадуется, когда Уинтроп явится с пустыми руками. Едва ли
он будет рад тому, что Уинтроп передумал. Дэниелс — еще та штучка, но он
человек слова. Он сделает все, чтобы уничтожить Норта и остальных членов его
семьи. Если бы у него было больше времени осмотреться, Уинтроп нанес бы
визиты братьям, чтобы приготовить их к худшему. В конце концов он расскажет
им все, но главное — он хотел выработать план действий, чтобы не дать
пострадать Норту. Он также собирался обеспечить безопасность Мойры, причем
так, чтобы она об этом не узнала. Женщина презирающая перестает быть
рациональным существом, поэтому он не мог позволить ей оказаться в опасности
назло ему.
Правда, его Мойра совсем не злобное создание. Она добра, отзывчива и слишком
воспитана, чтобы думать о своей выгоде. Мысль, что он мог бы испортить
такого человека, отозвалась болью. Теперь она дважды подумает, прежде чем
доверится кому-нибудь снова, и будет вспоминать о нем каждый раз, когда
столкнется с подобной ситуацией. Помянет хоть иногда, пусть и не добрым
словом.
Он же до конца жизни будет помнить о ней и всегда испытывать сожаление.
К тому времени, когда он вернулся домой, его покрыла тонкая корка снега, а
щеки горели от холода. Холод снаружи был ничто по сравнению с внутренней
стужей. Закоченев, он едва двигался, чувствуя себя больным и усталым.
Так что Дэниелс, который уже ждал, когда он вступит в темноту своего жилища, был как нельзя кстати.
— Ты вернулся в самый раз.
— Рад видеть тебя тоже. — Оказывается, он не утратил способности к
сарказму. Впрочем, она всегда с ним.
Старик фыркнул.
— Ну и где же тиара?
Уинтроп встряхнул головой, чтобы сбросить налипший снег, а затем скинул
куртку на стоявший рядом стул.
— Ее у меня нет.
Тишина, повисшая вслед за его словами, была такой плотной, что, казалось, ее
можно было потрогать.
— Что значит — ее у тебя нет?
Уинтроп зажег лампу, чтобы видеть лицо противника.
— Только то, что ее у меня нет.
Глаза Дэниелса вспыхнули в свете лампы.
— Почему, дьявол тебя возьми, нет? — Вздохнув, Уинтроп прикрыл
глаза рукой.
— Она меня застукала.
— Что?
Могло показаться, что старик смеется, если бы Уинтроп мог вспомнить, как он
это делает.
— Она проснулась. Я не мог забрать вещь. Мне еще повезло, что я сумел
выбраться до того, как она подняла тревогу. — Он совсем не испытывал
угрызений совести, утаивая подробности от Дэниелса. Не его это дело — знать,
что произошло у них с Мойрой.
— Итак, у тебя куча проблем, но тиары нет? — Уинтроп кивнул:
— Тиары нет.
Дэниелс стукнул кулаком по каминной полке.
— Ты держишь меня за глупца, паренек? — Невозмутимо посмотрев на
него, Уинтроп хмыкнул:
— Твоя личность весьма своеобразна, Дэниелс, но, полагаю, ты отнюдь не
глуп.
— Тогда ты понимаешь, что я сказал. Не добудешь мне тиару, я сделаю
так, что весь Лондон только и будет говорить о тебе и твоих братьях.
Уинтроп пожал плечами.
— Лучше дай мне еще время подумать, как это сделать. Вряд ли я сумею
тебе помочь, если в обществе узнают, кто я такой. — Как ровно и
спокойно он говорил! Очевидно, потому, что все это перестало его волновать.
Дэниелс безмятежно смотрел на него.
— Не командуй мной, мальчик. — Он опять пожал плечами.
— И что ты предлагаешь?
Выцветшие голубые глазки приблизились вплотную. Дэниелс совсем не дурак, он
наверняка почувствовал перемену в нем.
— Что произошло, паренек? Она отвернулась от тебя? В этом причина
твоего неуважения?
Причина его неуважения в том, что Дэниелс вообще его не заслуживает, но он
промолчал. Он не сказал ни слова, и это была его первая ошибка. По лицу
ирландца медленно пробежала проницательная улыбка, а Уинтроп вдруг понял,
какую власть он только что отдал в руки бывшего работодателя.
— Я предлагаю, чтобы ты нашел способ доставить мне тиару к концу
недели, или расплатишься сполна.
Уинтроп вскинул брови. Что задумал этот старый мерзавец?
— Попытаюсь.
— Эта леди Осборн — по-настоящему миленькая штучка. Страшно подумать,
что с ней может случиться. — Он уже не шутил. — И я огорчу ее и
любого другого, кто вздумает помешать мне.
Уинтроп понял что имел в виду старик, он знал, на что тот способен, но это
не остановило его. Красный жаркий туман застилал глаза. Он не думал, он
действовал инстинктивно.
— Ах ты, сукин сын! — Удар кулака пришелся Дэниелсу прямо в лицо.
Его голова дернулась, и он завалился назад. Жаждая крови, Уинтроп готовился
к следующей атаке, поднимая на ноги бывшего ментора.
И тогда он почувствовал сталь у своего горла.
— Полегче, паренек, — посоветовал Дэниелс. Из уголка его рта
сочилась струйка крови. — Мы же не хотим, чтобы твоя такая красивая
голова отделилась от всего остального.
Уинтроп замер. Из пореза, которое успело нанести лезвие, засочилась кровь.
Он чувствовал, как ручеек бежит по шее, но выдержал взгляд старика, храня
молчание. Ему было не страшно умирать. Мучил только один вопрос: кого теперь
Дэниелс отправит за тиарой.
— Если уж мне удалось привлечь твое внимание, — проговорил
Дэниелс, — позволь, я объясню, как все должно быть. Ты сам притащишь
тиару, понял? Мне без разницы — как, но ты это сделаешь. Откажешься — кое-
кто пострадает. Говоря
кое-кто
, я имею в виду того, кто тебе реально
дорог. Это понятно?
Уинтроп не мог шевельнуться.
— Понятно.
Дэниелс опустил нож и удовлетворенно заулыбался.
— Отлично. Увидимся дня через два. Мне надо быть уверенным, что ты
ничего не забыл.
Как будто порез на шее не достаточное напоминание.
— Приходи.
Вытерев лезвие о штаны, Дэниелс покачал седой головой.
— Ох, паренек, ты всегда был наглым плутом. По-моему, за это я любил
тебя больше всех.
— Никого ты не любил, кроме себя.
— О, это неправда. Я любил тебя, пока ты не предал меня. Это у тебя,
наверное, привычка такая — предавать людей, которых ты думаешь, что любишь.
— А у тебя дурить и обманывать людей, с которыми ты считаешь, что
нянчишься.
Дэниелс пожал плечами:
— Я всего-навсего говорил, что тебе хотелось услышать. Все остальное ты
домысливал.
Это была правда. Дэниелс всегда понимал, что сказать, чтобы Уинтроп поверил
ему. И также знал совершенно точно, за какую ниточку потянуть, чтобы молодой
человек поступал так, как ему, Дэниелсу, требовалось.
Если это их последнее совместное дело, Уинтропу хотелось быть уверенным, что
Дэниеле больше никогда не обманет какого-нибудь молодого дурака.
— Я добуду тебе эту треклятую тиару. А теперь — проваливай.
Продолжая самодовольно ухмыляться, Дэниелс втянул лезвие в рукав и рукой
потрогал разбитую губу изнутри, где накапливалась кровь.
— Ты бы лучше побеспокоился о порезе на шее, если не хочешь свалиться с
лихорадкой.
Уинтроп промолчал, хотя в ответ на издевательское хихиканье старика его так
и подмывало наброситься на него. Но он придумал кое-что получше, чем просто
вышвырнуть Дэниелса. С ним куда как легче можно будет разделаться, если тот
будет уверен, что он единственный, на чьей стороне сила.
Дэниелс не осознавал, что баланс между ними сдвинулся не в его пользу.
Конечно, по-прежнему сохранялся шанс, что он сможет причинить неприятности
Мойре или кому-то из его братьев. Но Уинтроп сейчас был уверен, что есть
некие меры, которые можно будет предпринять против ирландца. От него
требовалось лишь одно — смириться и признать, что в одиночку ой не выстоит
против Дэниелса.
Дверь защелкнулась за стариком. Уинтроп подождал, пока шаги удалятся, достал
из кармана платок и промокнул текущую по шее кровь. Отбросив его в сторону,
он, нахмурившись, смотрел на липкое красное пятно. Дэниелс порезал его
серьезнее, чем он предполагал. Слава Богу, существуют галстуки, а то
пришлось бы придумывать какую-нибудь историю, ведь никто не поверит, что его
камердинер смог так порезать его во время бритья.
Одно было ясно. Дэниелс все превратил в личную войну, вовлекая в нее Мойру.
Уинтроп и Норт, даже Девлин и Брам — взрослые люди и прекрасно понимают все
последствия своих действий. В прошлом у каждого из них были свои демоны,
которые время от времени появляются и с которыми известно, как бороться. Но
Мойра, она ведь ни в чем не виновата. Ей не в чем раскаиваться, не о чем
жалеть, за исключением того, что поверила ему. И ему нужно было быть
уверенным, что ей не придется платить за его ошибки.
Он устал быть пешкой. Настало время показать судьбе, кто на самом деле
контролирует события.
Глава 13
Серое утро входило в комнату так же неотвратимо, как незваный гость. Мойра
встретила его воспаленными от бессонницы глазами. С каждой минутой свет
наступающего дня уводил ее все дальше и дальше от событий ночи. Сон
ускользал. Разум отказывался дать ей отдых. В голове с завидным постоянством
прокручивалась прошедшая ночь — самые сладкие и самые тяжелые ее моменты.
Она будет вспоминать прикосновения Уинтропа тысячу раз. И миллионы раз — его
предательство.
Даже сейчас, когда память заставляла ее восстанавливать картины минувшей
ночи, в глубине души она отказывалась признать, что он — настоящее чудовище.
В такое невозможно поверить.
В конце концов, не в силах больше лежать и думать о нем, она откинула одеяло
и выскользнула из постели. Воздух холодом окутал обнаженную плоть, и она
схватила капот, брошенный в изножье кровати.
Утренний свет резал глаза, и она, завязывая тесемки, повернулась к кровати.
Простыня была покрыта пятнами — итог времени, проведенного в объятиях
Уинтропа. Изгаженная простыня, вот и все, к чему свелась их связь. Его
вероломство отозвалось больнее, чем потеря девственности. Если бы сердце
могло кровоточить, ее постель сейчас вся стала бы алой.
Скрыть все от глаз слуг, которые всегда все видят и знают правду, не стоило
большого труда. Она сделала несколько осторожных шагов к туалетному столику,
не обращая внимания на легкую боль между бедрами. Она скоро пройдет, как и
боль в душе. Причем телесная, — вне сомнения, гораздо быстрее.
Графин с вином стоял на том же месте, где она оставила его вчера. Она
принесла его к кровати, вытащила пробку, осторожно наклонила, и из горлышка
полилось густое бургундское. Вино выливалось на простыню, полностью скрывая
свидетельства ее вчерашнего безрассудства.
Затем, пока вино не протекло на матрас, она сдернула простыни с кровати,
скомкала и свернула их вместе, чтобы не было видно следов вина и всего
остального, и так и оставила их лежать белым матерчатым комом. Теперь никто
ничего не узнает. И можно сделать вид, что ничего не случилось.
Она осмотрела ковер, подняла глаза на сейф в стене. Картина, которая обычно
его прикрывала, была все еще открыта, словно дверца. Она подскочила к ней и
с размаху захлопнула ее. Никаких напоминаний. Ни сегодня, ни завтра,
никогда.
Оставшаяся в ее ванне вода стала совершенно ледяной, но она все равно
вымылась. Ей было просто необходимо избавиться от его запаха. Трясясь и
выбивая зубами дробь от холода, она насухо вытерлась и накинула на себя
свежую рубашку. Она натягивала чулки, когда вошла горничная, удивленная, что
ее хозяйка уже на ногах в такой час.
— Не могла заснуть, — объяснила Мойра, зная, что девушка
неразговорчива, но все подмечает своим острым взглядом.
— Вы же заледенели! — укорила ее горничная и заспешила к камину.
Через несколько минут огонь пылал, и Мойра, стоя перед очагом, грела руки,
пока девушка приводила в порядок потрескивающие от тепла волны ее волос. Она
согрелась. Но только снаружи. Внутренний холод остался. Ничто не могло
избавить ее от этого льда.
Закончив одевание, она вышла из комнаты, приказав лакею опорожнить ванну, а
горничной позаботиться о постельном белье, случайно испачканном.
Я думала,
немного вина поможет заснуть, но вместо этого умудрилась разлить его
.
Конечно, горничная не задавала вопросов, даже если ей и хотелось. Она знала
свое место.
Внизу, в гостиной, она направилась к маленькому столику, за которым любила
завтракать. Еда всегда была скудной.
Но только не сегодня.
— Принеси ветчины, — велела она экономке. — А также яиц и
сосисок. К сосискам нажарь картошки. Еще я хочу хлеба, много хлеба. И
принеси полный кофейник.
Бедная экономка таращилась на нее как на сумасшедшую, но не стала спорить.
Мойра глядела в окно на свежевыпавший снег. Следы, оставленные его лошадью,
были едва заметны. Они почти полностью скрылись под снегом. Но увидеть их
было словно получить удар шпаги в сердце.
— Ваш кофе, миледи.
Уже? Как долго она смотрит в это проклятое окно?
— Спасибо, миссис Райт.
Пальцы задрожали, когда Мойра взялась за серебряный кофейник, наполненный
горячим, ароматным кофе. Обычно она пила черный, чтобы не набирать вес. И
терпеть его не могла. Спасибо миссис Райт, сегодня она догадалась подать к
нему сливки и сахар. Мойра от души добавила в чашку и того и другого. Кофе
получился божественным.
Немного погодя, когда Мойра поглощала свой восхитительный завтрак, в комнате
появилась Минерва. Ей было достаточно одного взгляда на уставленный стол и
набитый рот сестры, чтобы приветливое выражение на ее лице сменилось
гримаской недовольства.
— Что происходит?
— Завтракаю, — ответила Мойра, пережевывая яйца с ветчиной. —
Потрясающе вкусно.
Немного нерешительно Минерва присела на стул напротив, с настороженностью
посмотрев на банкетную сервировку между ними.
— Может, поделишься?
Мойра послала взгляд, обещающий прикончить всякого, кто осмелится
притронуться к ее еде.
— Уверена, что миссис Райт принесет тебе твой завтрак.
Эта пища была ее, и только ее. Она слишком долго заставляла себя голодать,
годами отказывая себе во всем. Она всегда старалась соответствовать чьим-то
желаниям, но только не своим. Все, с этим покончено. Сейчас ей хочется
наесться до отвала. Чтобы никогда больше в животе не урчало от голода, пусть
это кому-нибудь и нравится.
Однако голод — ничто по сравнению с этой болью.
— Пожалуй, тебе пора передохнуть, — предложила Минни.
Проглотив, что у нее было во рту, Мойра согласно кивнула:
— Наверное, ты права. Прости мою невежливость, Минни, Приступай сама.
Ее сестра взяла из корзинки булочку с изюмом и разломила ее пальчиками.
— Что-нибудь случилось с тобой и мистером Райлендом?
Если сейчас начать говорить о нем, она точно забрлеет.
— Нет...
Минни пронзила ее взглядом. Девушка оказалась намного умнее, чем она думала.
— Ну-с, ты так глупо набиваешь желудок, потому что?..
— Потому что мне надоело морить себя голодом.
— Ты в самом деле голодаешь?
Мойра отпила кофе.
— Разве ты не помнишь, какой толстушкой я была?
Минни покачала головой.
— Слышала, как об этом говорили. Не забывай, я моложе тебя на
пятнадцать лет. Ведь мне было шесть, когда ты вышла замуж и уехала.
Да, правильно. За это время Мойра стала более стройной версией самой себя.
— Тогда поверь мне на слово. Я была толстой. — Минни пожала
плечами:
— В детстве я тоже была такой, потом переросла. И никогда не морила
себя голодом.
— Мама, должно быть, не думала о толстых детях, когда носила тебя.
Минни широко открыла глаза:
— Ты в самом деле презираешь ее, да?
Еще вчера Мойра сказала бы
нет
, но сейчас...
— Да. Я вышла замуж за человека, которого не любила, только чтобы
уехать подальше от этой женщины и ее мужа. Я отказывала себе в еде, чтобы
похудеть, потому что она безостановочно пилила меня по этому поводу! —
Мойра треснула ладонью по столу, а потом ухватила еще один кусок ветчины и
отправила в рот.
Минни глядела на нее озабоченно и в то же время почти с ужасом.
— Мойра, ты не в себе. — Мойра проглотила кусок.
— Вот тут ты ошибаешься, Мин. Я становлюсь сама собой. До тебя доходит
смысл?
Сестренка покачала Головой.
— Я прекращаю заботиться о том, что другие подумают обо мне, как оценят
мои действия или мой внешний вид. Отныне я делаю только то, что сама хочу,
говорю только то, что желаю сказать, ем только то, что нахожу
аппетитным.
...Закладка в соц.сетях
