Жанр: Любовные романы
В ночи
...тцом целую ночь, однако старик не знал
меры и мог выпить много больше, чем обычный человек. Только Брам мог
потягаться с ним. Брам мог взять верх над ним. Одно время Уинтроп завидовал
и этой способности своего брата, но только до момента, когда увидел, каким
он становится в результате. Вам не захотелось бы находиться где-нибудь
поблизости от Брама Райленда, когда он был на стадии жестокого опьянения —
яростного, веселого, самодовольного и дикого. Напившись, Брам становился
абсолютно непредсказуемым и никому не подконтрольным.
Брам стоял под портретом и глядел на него, казалось, целый век. Братья
вопросительно переглядывались, молчаливо пытаясь решить, что делать дальше.
Они были избавлены от затруднения: Брам повернулся в их сторону.
— Я в долгу перед вами, потому что на мне лежит ответственность за
смерть отца.
Братья раскрыв рты глядели на него.
— Это был несчастный случай, — напомнил ему Девлин.
— Ты же говорил, что ничего не помнишь, — сказал Уинтроп несколько
жестче, чем намеревался.
Брам кивнул в ответ:
— Не помню, вернее, помню не очень много. Я помню, что мы мчались в
Пембертон, когда это случилось.
— Как все произошло? — осмелился спросить Норт. Брам повернулся к
портрету, словно он мог помочь ему собрать в памяти все детали.
— Мы почти летели — так быстро неслись. Я сказал отцу, чтобы он отдал
мне вожжи. Мне показалось, что он не в состоянии править лошадьми.
— А ты был в состоянии? — усмехнулся Уинтроп, заслужив мрачный
взгляд Норта. Пристыженный, он замолчал.
Брам в ответ страдальчески улыбнулся:
— Наверное, нет, но в тот момент думал, что могу. В ту ночь отец выпил
больше меня.
— Что случилось потом? — подтолкнул Норт. Опершись на трость, Брам
снова обратил внимание на картину.
— Я помню, как он рассмеялся мне в лицо, приказав убираться к
дьяволу, — конечно, он готов был править сам. — Он говорил,
удивляясь и сожалея одновременно. — Лошади словно сошли с ума. Я
попытался забрать у него вожжи. Мы сцепились. Ни я, ни он не обращали
внимания на дорогу. В конце концов мне удалось отобрать поводья. Нас
занесло. Помню, как меня подбросило вверх, а в это время повозка
разваливалась. Потом ничего не стало.
— Ты не помнишь, как полз по дороге за помощью? — недоверчиво
осведомился Норт.
Брам покачал головой, все еще стоя к ним спиной.
— Нет, хотя руки были в бинтах — я порезал их о камни на дороге. Не
помню, нашел ли кого-нибудь. Не помню, как меня привезли назад домой. Даже
не помню, как мне сказали, что отец скончался. Все, что есть в памяти — как
я забираю вожжи, а потом прихожу в себя утром, не способный двинуться, и мне
говорят, что отца хоронят в этот день.
— Доктор велел тебе оставаться в постели, — напомнил Девлин.
Брам поглядел через плечо на младшего брата.
— Ты ведь дотащил меня до коляски, так что я присутствовал на
погребении.
Может двое из них каким-то образом получают удовольствие от этих
воспоминаний, но только не Уинтроп. Единственное, что всплывало в его
памяти, — ощущение потерянной возможности, шанса доказать отцу, что он
достоин уважения. Большинство людей странным образом воспринимают потери, но
все, что Уинтроп почувствовал в тот день, — облегчение от тяжкого
груза. Он никогда и никому не признавался в этом, даже Норту. На похоронах
Норт был вне себя от горя. Конечно, он был отцовским любимчиком, родившимся
от женщины, к которой виконт был по-настоящему привязан, в отличие от жены,
которую просто терпел.
— Какое отношение это имеет к тому, что ты сделал для нас? —
требовательно спросил он брата.
В это время Брам уже развернулся к ним лицом, над ним висел портрет отца,
как дух, явившийся из прошлого.
— Я отобрал у вас отца. — Его голос прервался. — Если бы я не
попытался забрать у него поводья, он был бы жив сегодня.
— Либо вы погибли бы оба, — с жаром продолжил Норт. —
Господи, ты единственный человек, Брам, от которого нельзя было ожидать
такой слезливости.
— Верно, — согласился Девлин. — Особенно после того, как ты
вправил мне мозги по поводу самобичевания.
Старший брат грустно улыбнулся:
— Именно это я и имел в виду. Я знаю, что мне придется жить с тем, что
я сделал, и в конце концов смогу простить самого себя. Но как на главе семьи
на мне лежит ответственность заботиться о вас троих, о ваших женах и детях.
И если кто-нибудь посягнет на вас, я защищу вас от этой угрозы.
В ответ на такое признание Уинтроп вскинул брови.
— Таким образом, ты выслал Дэниелса из чувства долга? — Брам хмуро
взглянул на него.
— Я сделал это, потому что ты мой брат, мерзавец ты эдакий. Я хочу,
чтобы у тебя была благополучная жизнь, чтобы ты был счастлив. Я не, желаю,
чтобы ты проводил дни, вспоминая, что в какой-то момент ты поступил не так,
как нужно, и это изменило всю твою жизнь. Чтобы ты испытывал такое же
раскаяние, какое гложет меня.
— Не твоя вина, что отец погиб, — продолжал настаивать Девлин.
— Может быть, и так. Сейчас это не имеет значения. Но за свою жизнь я
принес столько горя моей семье. Если я смогу сделать для нее что-нибудь
хорошее... Для вас троих... Если смогу, то сделаю. Понятно?
Уинтроп начал верить его словам. Это не долг. Не вина. Это любовь. Он не был
уверен, что заслужил ее, но обрадовался ей. И поклялся себе, что когда-
нибудь вернет ее сторицей.
— Спасибо, — просто сказал он, встретившись взглядом с братом. Тот
удивился, но Уинтроп не забрал бы благодарность назад. Должно быть, не
всегда Брам будет ему нравиться, но в душу закралось подозрение, что он
полюбил этого зануду.
Глава 19
Следующие два дня Уинтроп провел в ожидании вестей от Мойры. Не дождавшись,
отправился к ней сам. День был холодный, серый. Легкая изморось, висевшая в
воздухе, делала его плотным и тяжелым. Зонты не помогали. Влага проникала во
все поры, заполняла все пустоты. Дождь так похож на Мойру, думал он, утонув
в мягких подушках своей кареты. Какие бы меры предосторожности ты ни
предпринимал, думал он, как бы ни защищался, ты бессилен, когда она
проникает в твою душу, заполняя всю ее собой.
Слишком тихо, безмолвно было в ее доме, когда он взбежал по лестнице и
постучал дверным молотком.
Натаниэля, который прежде ждал его сказать, чтобы он убирался прочь, в этот
раз не было. А Честер, вежливый и общительный, как обычно, пригласил его
войти. Могло показаться, что тут ничего не произошло, что все оставалось
точно таким, как было до той проклятой ночи.
Конечно, заниматься любовью с Мойрой стало самым восхитительным переживанием
всей его жизни. Но то, что произошло потом, было чудовищно.
Как он и предполагал, она сидела в библиотеке, одетая в платье густого
зеленого цвета. Это был ее цвет. Он заставлял светиться кожу и сиять глаза.
Она была самой прелестной женщиной, какую только он когда-нибудь видел.
Румянец растекся высоко по щекам, едва она, отложив чтение, увидела, как он
входит в комнату. С ним она не чувствовала себя в безопасности. Это хорошо.
Даже если бы она злилась, это все равно было бы лучше, чем равнодушие.
— Мистер Райленд. — Приветствие прозвучало спокойно. Она отложила
книгу и поднялась. — Вот так сюрприз!
— В самом деле? — Он закрыл за собой дверь. Она сложила длинные,
изящные руки на груди.
— Да. Я даже подумывала, что сейчас, когда вы выпутались из такой
неприятной ситуации, вы пожалели об этом.
Неужели она всерьез думает так? Она должна была бы понимать, что он не может оставить все как есть.
— Я обещал объясниться. Теперь явился, чтобы сделать это, если вам
угодно выслушать.
Ее природное любопытство сыграло свою роль.
— Хорошо, согласна.
Сердце Уинтропа радостно подскочило. Будь она по-настоящему настроена против
него, он бы уже выходил вон, забрав с собой все объяснения. Она пересела в
кресло с софы, которую занимала, очевидно, для того, чтобы он не уселся
рядом. Он устроился в кресле напротив — лучшее место, чтобы смотреть ей
прямо в глаза.
— Этой истории уже несколько лет, — сказал он и с удивлением
заметил, что волнуется. — Постараюсь по возможности быть кратким.
— Если вам угодно. Это же ваша история. — Фраза прозвучала так,
словно она уже решила: большая часть того, что он приготовил, — ложь.
Тут же засосало под ложечкой. Какого дьявола он старается угодить этой
женщине? Да, он совершил чудовищную ошибку, но сможет ли она простить его?
Похоже, она считает, что он намерен обидеть ее, будто в этом заключалась его
цель с самого начала.
Он глубоко вздохнул.
— Я был совсем юным и только что возвратился из большого путешествия,
когда ко мне в таверне подошел человек по имени Дэниелс. Он задал вопрос,
готов ли я послужить своей стране. Мне нужно было бы хорошенько подумать,
прежде чем довериться ему, но я был молод и глуп.
Он рассказал ей все до конца, как Дэниелс обвел его вокруг пальца, как он
доверял старику, а тот одурачил его. Он даже поведал ей, каким образом
оказался замешанным Норт. Как Дэниелс вынудил его украсть, шантажируя тем,
что предаст огласке все, что знает о Норте. Сейчас он понимал, что Мойра не
станет передавать этого дальше. Она будет молчать из-за Октавии. Но главное
— в данную минуту быть честным с ней было для него важнее, чем Норт и
Октавия.
— Именно поэтому я так вел себя на Боу-стрит, — закончил
он. — Прошу прощения, что поставил вас в неловкое положение, но из-за
Норта я не мог допустить, чтобы Рид узнал правду.
— Разумеется, — ответила она тихо, и он не понял, имело это
значение для нее или нет. — Благодарю вас, что вы рассказали мне все.
Теперь, мне кажется, я лучше понимаю, что двигало вами. Тем не менее было бы
лучше, если бы вы поделились со мной в самом начале. Это избавило бы меня от
многих волнений.
Она имеет в виду Натаниэля или себя? Или она винит его в том, что на
Натаниэля напали? Она же должна понимать, что он предотвратил бы это, если
бы смог. Он подставил бы свою шкуру, лишь бы не дать ей почувствовать боли.
— Теперь тиара вернулась к вам. И это самое главное. — Он невольно
сжался при этих своих словах. Господи, это ведь самые никчемные слова из
всех возможных, которые он мог сказать в этот момент!
Но по выражению ее лица понял, что он далек от истины.
— Нет, я так не думаю. Я рассталась с ней.
— Как, простите? — Наверное, он не расслышал.
Она долго и сосредоточенно разглаживала юбку на коленях, словно не в силах
посмотреть в его недоверчивое лицо.
— Я отдала ее.
Он чуть не задохнулся от подозрений. После всех усилий, которые он приложил,
чтобы вернуть ей тиару...
— Кому?
Она по-прежнему не поднимала глаз.
— Вас это не касается.
— Как же, черт побери! — Это уже чересчур. — Я рисковал
жизнью, чтобы возвратить вам эту злосчастную тиару. — Она поглядела на
него с подозрением.
— В самом деле? А мне показалось, что вы вернули ее для себя, чтобы
спасти свою шкуру. Или, точнее, репутацию Норта.
— Ни то и ни другое? — Уинтроп стиснул зубы, Он открыл душу этой
женщине, поведал о грехах своей молодости, а она выслушала его так холодно,
словно он рассказал ей о том, что съел сегодня на завтрак. — Это
сделано для вас.
Мойра чопорно сложила руки на коленях, как школьная учительница. Надежда
вспыхнула в нем, когда он увидел, что они дрожали. Но в том, как она
выглядела и держала себя, не было и намека на ее сочувствие.
— Что ж, благодарю вас. Но уж если вы нашли время побеседовать со мной,
то наверняка поняли, что напрасно побеспокоились.
— Я полагал, что это имело для вас значение. — Любой бы так
подумал. Боже милосердный, в этом же была главная причина того, что он так
мучился, забирая тиару!
— Да, имело. — Она бы заулыбалась, если бы говорила не с
ним, — он видел это по ее лицу. — Тиара была чудесным подарком
моего мужа, но она не стоила тех волнений и боли, которые принесла мне. Она
не стоила страданий Натаниэля. Сейчас она принадлежит человеку, который
дорожит ею гораздо больше, чем я когда-либо.
Прозрение обрушилось на него, смешиваясь с недоверием, раздиравшим его
разум. Если это был кто-то еще, то он принадлежал к прошлому Мойры. Сейчас
тиара принадлежала человеку, который так сильно хотел заполучить ее, что
нанял людей украсть ее.
— Осборн. Вы отдали ее новому виконту.
Она не подтвердила его подозрений. Ей это было не нужно. Ему хватило одного
взгляда на нее, чтобы понять: он прав.
— Значит, Дэниелс не солгал, когда назвал Осборна своим
покровителем? — Подумать только, он ведь посчитал это еще одной
выдумкой старика!
Он посмотрел на нее так, что она залилась румянцем и кивнула:
— Да.
Руки до дрожи стиснули подлокотники кресла.
— Ах он сукин сын!
— Кто вам давал право судить его? — Она пронзительно взглянула на
него, пригвоздив к креслу. — У вас вообще нет никаких прав на это.
Что?
— Так вам жаль его, а не меня? — Он не мог не усмехнуться ее такой
странной лояльности. — Ведь он виноват во всем, что произошло.
Она непокорно вздернула подбородок.
— Не во всем.
Да, часть вины, наверное, лежит на нем самом, несмотря на то, что в
определенном смысле он был больше жертвой, так же как и она.
— Значит, по-вашему, он не виноват в нападении на Натаниэля?
— Да, не виноват. Он рассказал, что не имеет к этому никакого
отношения, и я поверила ему! И я сказала ему, что он может забрать тиару.
— Разумеется, как же иначе? — Издеваться над ней наверняка было не
самым лучшим образом действий. — Совершенно не похоже, что он лгал вам.
Краска залила ее шею и лицо.
— Не каждый умеет лгать и использовать людей, чтобы добиваться своего.
Уинтроп пропустил колкость мимо ушей.
— Он, конечно, достоин уважения, не так ли? — Нельзя позволять ей
вести себя так, как будто Осборн — несчастная жертва обстоятельств, ведь из-
за его жадности им обоим пришлось пройти через такие испытания! — При
том, что вы же сами сказали, он мог просто попросить у вас эту безделицу.
Мойра стала пунцовой. Он не знал почему. Оттого ли, что он разговаривал с
ней в такой манере, или потому, что возвращал ей назад ее собственные
аргументы. Но она не сдавалась, и это удивляло.
— Лиандер страдал, и совершенно напрасно. Ему казалось, что я никогда
не откажусь от тиары, потому что мы с Тони обожали друг друга.
— Потому он и решил ее стибрить? Какая прелесть! — В ответ на его
сарказм Мойра прищурилась.
— Он понял, что поступает неправильно. Он тут же попытался отменить
договоренность с Дэниелсом, но тот не позволил. Лиандер никому не думал
причинять зла и ничего не знал о нападении на Натаниэля.
Это могло быть правдой. Не похоже, чтобы Дэниелсу кто-нибудь диктовал, как
поступить. Но Уинтропа жгла обида, что она с такой готовностью поверила
Осборну, а не ему. Дэниелсу не удавалось уговорить его до тех пор, пока он
не принудил его, а теперь она во всем оправдывает Осборна. Что за абсурд?
Человека, который нанял людей, чтобы обокрасть ее. Уинтропа по крайней мере
шантажировали. У виконта не было такого оправдания.
Что за причина, из-за которой Уинтропа было так трудно извинить в отличие от
Лиандера Тиндейла? Только потому, что он делил с ней постель? Или ее чувства
к нему были более сильными, чем он смел надеяться?
А может, причина в том, что ее гордость была уязвлена? Она почувствовала
себя использованной и отброшенной прочь, с женщинами же это никогда не
приводит ни к чему хорошему.
— Вы не были бы такой всепонимающей, если бы видели, как мне перерезали
глотку, когда я попытался отказать Дэниелсу.
Она сжалась, словно он ударил ее.
— Я дала вам тиару. Несмотря на то, что вы лгали и использовали меня, я
отдала то, что вы хотели, и избавила вас от страданий.
— Вы защищали себя, Минерву и Натаниэля, — напомнил он. Разве
можно быть таким ослом? Ведь он по-настоящему не злился ни на девочку, ни на
того хлыща.
Она вскочила, он — тоже, не понимая, что произойдет дальше. Выпрямившись
перед ним, она уставила дрожащий палец ему в лицо.
— Я давным-давно отдала бы вам этот треклятый кусок металла, если бы вы
были честны со мной. Расскажи вы мне о Дэниелсе, я без единого вопроса
вручила бы ее вам, но вы не доверились мне.
Черт, неужели это слезы у нее на глазах?
— Это невозможно! Мы были тогда едва знакомы.
— Но ведь вскоре узнали друг друга ближе, разве не так? — Ее голос
звенел от боли. — Но вы все равно таились от меня.
Да, разумеется, он был не прав, но почему она все время возвращается к
одному и тому же? Чего она добивается?
— Вы можете научить любого, как хранить тайны Мойра.
— Не равняйте меня с собой. — Голос задрожал от еле сдерживаемой
ярости и волнения. — На всякий случай, если вы забыли, я доверила вам
свой секрет. И что из этого вышло? Вы одурачили меня.
Он понимал это чувство. Разве он не признался в этом минуту назад?
— Так вы из-за этого так злитесь? Вы чувствуете себя сбитой с толку?
Именно в этом разница между мной и Лиандером. Он не уязвил вашу гордость. В
отличие от меня.
— Конечно, вы ранили меня, бесчувственный мужлан! — Она стукнула
его по груди ладонями, он отступил назад, не теряя равновесия. — Вы
заставили меня поверить, что я небезразлична вам. Что я могу вверить вам
себя. А потом доказали, что на вас нельзя положиться и как мало вы доверяете
мне.
— Только для того, чтобы вы не пытались каким-нибудь образом помочь
мне. — К черту все, разве они уже не покончили с этим?
— Конечно, я бы попыталась помочь вам, но не так, чтобы поставить под
угрозу вас или кого-либо еще. Я бы отдала вам тиару, и мы смогли избежать
того, что случилось. На Натаниэля не напали бы. Вы бы не были ранены. —
В ее глазах было столько боли, что ему с трудом удавалось удержаться на
месте.
— Сейчас вам легко об этом говорить. — Так же просто, как ему
понять, что она была права: он должен был быть честен с ней с самого начала.
— Я не страдала бы. — Эти слова она почти выдавила из себя.
В горле стоял комок, слова не шли, хотя он знал, как нужно ответить.
— Мне легко говорить о таких вещах, потому что это правда. Я доверяю
людям, которые мне небезразличны, Уинтроп. — Как осторожно и покорно
она это сказала. — Даже если бы я не узнала вас так близко, я бы все
равно переживала за вас. В любом случае я постаралась бы помочь вам, потому
что вы член семьи Октавии.
— С какой стати? — Это абсурд — говорить такие вещи. Нет таких
глупцов, которые поверили бы незнакомцу. Он слишком хорошо знал это. —
Как бы вы смогли догадаться, что мне можно верить?
— Не знаю, — призналась она. — Но я воспользовалась бы любой,
возможностью. Вы, наверное, не понимаете меня?
— Не понимаю. — Она считает его круглым идиотом? — Люди
обычно страдают, когда я пользуюсь выпавшим мне шансом.
Она с жалостью глядела на него, словно это он высказывает дурацкие идеи, а
не она.
— Нет, люди мучаются и терпят ущерб оттого, что вы не используете свой
шанс. Единственный человек, который может проиграть в этом случае, — вы
сами. И полагаю, что это то, чего вы по-настоящему боитесь. Он нахмурился:
— Что за ерунда!
— Совсем нет. — Ее уже невозможно было остановить. — Вы
страшитесь поверить, потому что полагаете, что будете страдать и доставите
неприятности еще кому-нибудь. Простите, Уинтроп, что мне приходится вас
учить, но вы исключительно опасны для самого себя и для других, не доверяя
никому.
— Вы не понимаете. — И наверное, никогда не уразумеет, что
заставляло его злиться и горевать одновременно. О каком совместном будущем
можно говорить, если они не в силах постичь друг друга?
— Я догадалась, что в юном возрасте вы совершили глупость. Думаете, что
вы единственный, кто допускал ошибки? Я вышла замуж за человека, который
никогда не смог полюбить меня, только для того, чтобы расстаться со своими
родителями. Разве это не было глупостью?
— Отлично. — Он стиснул зубы. — Хотите узнать, почему я не
рассказал вам о моем прошлом?
— С превеликим удовольствием. — Она всегда была такая ядовитая или
научилась у него?
— Вы правы. Я боялся. Я опасался того, что случится, когда вы все
узнаете. Что вы не поймете. Я страшился потерять вас.
В ее взгляде было столько печали, когда она посмотрела на него.
— Я бы попыталась понять вас, если бы выдали мне шанс. А к чему привела
ложь? Все закончилось ужасно.
Закончилось. Сердце замерло. Все пропало. Только что он признался ей, что
возможность потерять ее — ужасала, даже в самом начале их связи, а она не в
силах оценить его откровенность. Он никому не рассказывал, как он боится
лишиться ее. За этим следовало бы признаться, что он любит ее — мысль,
которая не приходила ему в голову. Однако чертовски больно; что он больше
никогда не обнимет ее.
Но на что он рассчитывал? Что она примет его с распростертыми объятиями?
— Что вы хотите от меня, Мойра? — Это прозвучало высокопарно и
жалостно, но ему было наплевать. Он сделает все, что она попросит или
потребует. Лишь бы она разрешила ему быть рядом.
Ее лицо застыло, румянец, так долго горевший на щеках, сменился бледностью и
отрешенностью. Словно когти вцепились в его душу.
— Ничего я от вас не хочу... Нет, подождите. — Сердце снова
забилось.
— Есть вопрос, на который я желала бы получить честный ответ.
— Согласен. — Ответ на один вопрос не сделает их разговор более
мучительным.
Однако он сразу понял, что ошибся.
— Что, если бы я не проснулась в ту ночь? — Она ясными глазами
смотрела на него, лишь подбородок слегка дрожал. — Вы рассчитывали
украсть тиару и продолжать нашу связь, пока не станет ясно, что вы вне
подозрения, если я обнаружу пропажу?
Господи, как холодно прозвучало то, что она сказала! Когда он вспомнил, что
именно так все и планировал, ноги приросли к полу. Он не собирался ничего
делать, что могло бы принести ей боль. Он хотел всего лишь защитить всех,
кто имел к этому отношение.
И спасти себя.
Но ведь он передумал. Он ведь решил не воровать тиару, и в эту минуту она
проснулась. Однако было же его изначальное намерение — план, который он
придумал, направляясь к ней в дом той ночью.
— Ваше молчание красноречивее ответа. — Отвращение, разбитые
иллюзии зазвучали в ее голосе.
— Мойра, ты не понимаешь. — Он схватил ее за руку, когда она
повернулась, чтобы уйти. Он должен объяснить. Надо заставить ее осознать,
что вне зависимости от того, что он делал, он никогда не хотел причинить ей
боль.
— Да. — Она покачала головой, прямо глядя на него. — И
уверена, что не пойму. Хочу, но не могу.
— Скажи, как мне достучаться до тебя, и я это сделаю. — Опять этот
пафос.
— Не получится, Уинтроп, — остановила она его, освобождая руку. Он
отпустил ее, хотя мог бы принудить оставаться на месте. — Прежде всего,
тебе нужно достучаться до себя. Я всегда буду сомневаться в твоей
искренности, а твоя гордость вечно будет страдать.
— Ты шутишь! — Он недоверчиво смотрел на нее. Она хочет отбросить
все, что было между ними, только потому, что он не в силах прочитать ход ее
мыслей. Что это за логика такая?
— Наоборот. — Она выглядела немыслимо печальной. — А сейчас, я думаю, вам лучше уйти.
Да, он тоже так думал. Если он останется еще хоть чуть-чуть, он свихнется.
Когда Уинтроп ушел, Мойра в одиночестве села на скамью у окна в библиоте
...Закладка в соц.сетях
