Жанр: Любовные романы
Змей-искуситель
...имов. В центре этой комнаты стояла Эдвина Хэбершем Джекобс, ма-ленькая,
пухлая, вызывающе белокурая. Она посмотре-ла на меня чуть прищурившись, как персидская
кошка смотрит на птицу. На ней был белый брючный костюм, украшенный золотым поясом на
бедрах. Я вынужден был отдать должное смелости этой женщины, реши-тельно подчеркнувшей
свою большую задницу. Но в то же время мне было не по себе. Я не ждал от нее теплого
приема. Какая богатая баба обрадуется, если муж посе-лит в квартире племянника?
- Добро пожаловать домой! - Она поцеловала Ала и изучающе посмотрела на меня. -
Итак, в нашей банде пополнение? Отличная работа, Ал. Я тобой горжусь.
- Он мужественно защищался, но я не сдавался. - Ал взял меня за руку. Я был слишком
удивлен, чтобы вырываться. Значит, это его жена хотела, чтобы я при-ехал? - Эдвина, позволь
представить тебе моего пле-мянника мистера Николаса Якобека. Ник, позволь тебе представить
мою жену, Эдвину Хэбершем Джекобс. Итак, представления окончены. Теперь можете
вцепить-ся друг другу в глотку.
Он отступил в сторону. Я протянул ей руку. Она по-жала ее, и это пожатие оказалось
крепким, как у водите-ля грузовика. Не выпуская мои пальцы, Эдвина продол-жала
рассматривать меня спокойными кошачьими гла-зами.
- Очень приятно, Николас, - твердо сказала она.
- Взаимно, - ответил я и кивком указал на карти-ны с херувимами. - Фон Хостерлитц,
верно?
- Правильно.
Я достал из своего мешка длинный футляр.
- Твое мачете?
- Моя флейта.
Мне показалось, что Эдвина втягивает в себя воз-дух, словно пылесос. Ал прижал ладонь
к губам и за-кашлялся. Эдвина еще раз осмотрела меня от носков старых ковбойских сапог до
подстриженных ножница-ми темных волос, которые доходили мне до плеч. Она неожиданно
протянула руку, взяла мои разбитые паль-цы в свои и повернула их, изучая следы ударов.
- Мне кажется, ты слишком умен, чтобы действо-вать так глупо. Мы должны будем
научить тебя иначе сражаться за то, во что ты веришь.
- Некоторые люди понимают только это. - Я вы-бросил вперед сжатый кулак.
Эдвина и Ал обменялись взглядами, означавшими, что им попался совершенно сырой
материал, вооружен-ный куда более сильной философией, чем они ожидали.
- Это обсудим завтра, - вмешался Ал.
Они повели меня в гостевую спальню, выглядевшую так, словно в ней ночевали только
девчонки.
- Здесь обычно останавливаются моя мать и сестры, когда навещают нас, - сказала
Эдвина. - Но теперь комната твоя. Мы постараемся как можно быстрее все здесь
переделать. - Она указала на мой вещевой ме-шок. - Есть что-нибудь такое, что ты хотел бы
повесить на стену прямо сейчас, чтобы комната не выглядела такой девчачьей?
- Черепа.
Эдвина не пропустила удар:
- Человеческие?
- Койотов. Я нашел их в пустыне.
- Отлично. Я скажу моему декоратору, чтобы он обратил внимание на стиль Среднего
Запада. Или поду-мал о жертвоприношениях язычников.
Я смутился и ничего не сказал. За моей спиной Ал несколько раз фыркнул, потом громко
расхохотался.
- Господи, вы двое - это нечто! Простите. Прости, Ник. Я знаю, так не годится... - Его
смех превратился в стон. - О господи, мне так жаль твою мать! Мою сестру Марджи.
Жертва... Именно жертвой она была. Она при-несла себя в жертву самым дурным
побуждениям и со-циальным стигматам, которые не имеют никакого смыс-ла. - Он закрыл
лицо ладонями. - Если бы только я нашел ее раньше! Ник, прости меня. Тебе нужна была
помощь, а ты ее не получил. Я рад, что ты здесь, но мне так жаль, что Марджи нет с нами.
Эдвина подошла к нему и обняла за шею. Он тоже обнял ее, всхлипывая, и они застыли
так. А я был чужа-ком, который не мог заплакать, не мог попросить о помощи, просто не знал,
как это делается. Я стоял рядом с ними, не имея возможности войти в этот круг дове-рия, и
завидовал им.
- Иди сюда, - вдруг приказал Ал. Он вытер лицо и потянулся ко мне. Я не сумел
отойти. Он обнял меня одной рукой, другой продолжая обнимать жену. - Если кто и
заслуживает сочувствия, то это ты, Ник, а не я.
- Не нуждаюсь я ни в каком долбаном сочувствии! - Мой голос сорвался. Но я не
отодвинулся.
Ал только крепче обнял меня и посмотрел на Эдвину:
- Скажи Нику, как заведено у нас в доме и каким мы хотим видеть мир.
Она кивнула:
- Один за всех и все за одного. Все очень просто, Николас.
И тут мне многое стало ясно. Если я хотел остаться, то должен был исполнить свою роль.
Я пожал плечами:
- Если вам от этого будет легче, то я могу держать черепа в ящике комода.
Эдвина еле заметно улыбнулась:
- Попробовал бы ты повесить их на стену!
Ал и Эдвина представили меня Хэбершемам.
- Считай это загородным дебютом в обществе, - сказала Эдвина с усмешкой. -
Другими словами, если ты намерен вести себя как подонок, то Ал хочет, чтобы ты сначала
продемонстрировал свои фокусы моей семье.
Мы полетели в Мэриленд. Ал купил мне костюм. Я бросил его в мужском туалете
аэропорта и надел по-тертые джинсы и поношенную джинсовую куртку с над-писью "Дьявол"
по-испански на одном плече. На лице Ала появилось суровое выражение, но он выдавил из себя
улыбку.
- Никаких проблем. Я с уважением отношусь к фи-лософии протеста и желанию
следовать собственному стилю.
Но Эдвина не стала со мной церемониться:
- Ты должен нам двести баксов за костюм.
- Можно подумать, вам нужны эти деньги! Я не просил покупать мне костюм. Он мне ни
к чему. Это не мой стиль. Я не хочу появиться разодетым только затем, чтобы Алу не было за
меня стыдно.
- Послушай, Дьявол, давай-ка выясним все до конца. Ал купил тебе костюм, потому что
думал, что в нем ты будешь чувствовать себя лучше. Он сделал это ради тво-его блага, понял?
Я не знал, что на это ответить, поэтому сделал вид, что мне плевать.
Оказалось, что с Хэбершемами довольно легко ла-дить. Они взглянули на меня один раз,
обделали свое шелковое нижнее белье и отправились пить мартини. Во всяком случае, я так это
понял. Я на самом деле былподонком и старался изо всех сил казаться крутым. Я даже
разговаривал с мрачным латиноамериканским акцентом, что делало меня похожим на мафиозо
из пло-хого фильма.
В самолете по дороге домой Эдвина выпила два бо-кала джина с тоником и даже высосала
джин из оливок.
- Я бы сказала, что все прошло хорошо. Ал смотрел в окно и ничего не ответил.
Я чувствовал себя паршиво, но, разумеется, в этом не признался.
Далее последовало знакомство с семьей Джекобс. Ал так меня расхваливал, словно я был
сокровищем, ко-торое он обнаружил на чердаке. Какая выдержка! Боль-шинство Джекобсов
оказались представителями сред-него класса, очень приземленными; либо ревностными
консерваторами, либо ревностными католиками, либо то и другое вместе. Я очень быстро
понял, что Ал был в своей семье уродом. Не консерватором, скажем так. И не слишком
религиозным к тому же - во всяком слу-чае, не на публике. Я должен был отдать ему должное.
Он стоял рядом со мной с приветливым выражением на лице в холле отеля в центре города, где
он организовал вечеринку в честь моего возвращения домой. Нелепый Ал и Дьявол.
На этот раз я был в костюме. Эдвина заставила меня надеть его. Но это не помогло.
Половина Джекобсов выглядела напуганной; другая половина плакала, молилась и бурно
благодарила раз-нообразных святых за то, что они помогли Алу найти меня. Ни те, ни другие не
вызвали у меня симпатии. Правда, я держал рот на замке и не испортил отличную вечеринку
Ала одним простым вопросом, который мне все время хотелось ему задать: "Почему моя мать
не могла положиться ни на одного из вас?"
В конце концов меня зажала в угол старая тетушка в габардиновом платье и шляпке с
цветами.
- Ты ненавидишь нас всех и боишься, - прошепта-ла она с заметным польским
акцентом. - Не лги мне, я сразу чувствую такие вещи.
Подумав минуту, я кивнул. Она вцепилась в мои паль-цы руками с проступившими
синими венами, и у меня на ладони оказались четки из черных бусин.
- Я привезла их из Польши и сохранила. Они принадлежали моей матери и ее матери. В
них все мо-литвы нашей семьи. Сохрани веру в нашу семью, в твою семью! - продолжала
шептать она. - Когда ты набе-решься смелости, чтобы узнать правду о своей бедной матери,
спроси меня. У других не спрашивай. Только я знаю все.
Это была тетушка Софи, сестра моего деда, послед-няя из иммигрантов Якобеков.
Она была права - я был настолько оглушен, что не набрался смелости спросить ее тогда.
Да и позже тоже. Чем больше я об этом думал, тем труднее мне станови-лось задать простой
вопрос.
С благородным высокомерием не так легко спра-виться.
Ал был молчаливым, серьезным типом, а Эдвина - воплощенный фейерверк. Нервная,
суетливая, тщеслав-ная, она очень любила наряжаться. Но никакого дерьма и интриг. Она орала
на меня по-латыни, и вскоре я вы-учил достаточно, чтобы орать на нее в ответ. Она таска-ла
меня с собой в суд, чтобы я был под присмотром, так что первые несколько месяцев в Чикаго я
наблюдал за их с Алом работой. У них была миссия. Они защищали идеалы, которые имели для
них значение, - правду, справедливость, американский путь, что бы это ни зна-чило в
реальной жизни.
Представьте себе Эдвину в суде - в строгом жакете с огромным шарфом, завязанным
бантом, и юбке до се-редины икры, какие носили женщины в семидесятые годы. Она была
похожа на разъяренную белокурую биб-лиотекаршу. Но работала она великолепно. Эдвина с
такой быстротой наносила удары, что ее противники даже не успевали понять, чем она их
победила. Мне нра-вилось смотреть, как защитники не находят слов, чтобы ей ответить. У этих
тупых ублюдков ни разу не было шанса!
Ал тоже был по-своему внушительным. В своих речах он всегда говорил о человечности.
В конце самого обыч-ного заседания суда присяжные могли быть не слишком уверены в том,
что некий Лонни-Акула заслуживает десять лет тюрьмы за то, что перебил ноги должнику, но
они твердо знали, что у каждого американца есть кон-ституционное право на жизнь, свободу и
пару ног, кото-рые должны сгибаться в нужном направлении.
Каждый вечер после ужина я сидел с Алом и Эдвиной за их огромным позолоченным
столом, и они об-суждали выигранные или проигранные дела.
- Что ты об этом думаешь, Ник? - все время спра-шивали они меня, и в конце концов я
начал высказы-вать свое мнение настолько вежливо, насколько мог. Я считал их наивными и не
имеющими ни малейшего представления о том, насколько плохи в действитель-ности
большинство людей. Многие подсудимые заслу-живали куда более серьезного наказания, чем
то, кото-рое они получили.
- Из Николаса вышел бы очень суровый судья: он бы постоянно выносил смертные
приговоры, - любила говорить Эдвина. Она считала мою философию "око за око"
оригинальной.
Но Ал был другого мнения.
- Пойми, цивилизация построена на более высоких стандартах, чем месть, - говорил
он. - Люди доброй воли обязаны поддерживать эти стандарты, пусть даже их эмоции
подсказывают им поступить иначе. Даже если объект их этических сомнений не заслужил
этого, общество в целом заслуживает лучшего, чем наши при-митивные инстинкты.
На что у меня всегда был готов примитивный ответ:
- Некоторые ублюдки - это воплощение дьявола, и их нужно убивать.
Это всегда заставляло Ала пускаться в длинные рас-суждения. Он пытался убедить меня в
необходимости высокой сознательности, а я просто позволял ему выго-вориться. Мы с ним
выросли по разные стороны баррикад. Я никогда этого не говорил, но простое сочувствие к
кому бы то ни было казалось мне сентиментальной сла-бостью.
Если бы я убил всех тех мужчин, которые преврати-ли мою мать в накачанную
наркотиками проститутку высокого класса, она бы до сих пор была жива.
Ал и Эдвина верили в систему - расплывчатое по-нятие, благодаря которому люди
определяли, что хорошо и что плохо. Они верили друг в друга и верили в меня. Хотя я не
облегчал им задачу.
Однажды я сидел в заднем ряду полупустого зала суда и наблюдал, как Эдвина пытается
убедить присяж-ных в виновности одного ублюдка, чье представление о веселье всегда
включало избиение жены. Эдвина пусти-лась в привычные феминистские рассуждения. У меня
за спиной какой-то парень пробормотал:
- Бред собачий! Твоему затраханному муженьку следовало бы пару раз надрать твою
толстую задницу, леди.
Я обернулся и увидел толстого подонка репортера, строчившего что-то в своем блокноте.
Он почувствовал мой взгляд и посмотрел на меня с мерзким выражением.
- У тебя проблемы, салага?
- Вы говорите о моих дяде и тете.
- Вот как? Значит, ты и есть племянник Ала Джекобса? - Он ухмыльнулся. - Я о тебе
слышал, парень. Грязный семейный секрет праведного Ала. Разве это не твоя мать сдохла в
Мексике с иглой в вене?
Я двинул ему изо всех сил. Кровь потекла у него изо рта, глаза закатились, он упал вперед
и громко стукнулся лбом о спинку ряда, на котором я сидел. Эдвина, судья, присяжные,
судебные приставы, обвиняемый, его адво-кат - все сбежались к нам. Никто не мог понять,
что случилось.
- Это Хейвуд Кении, - прошептал один из присяж-ных, - криминальный репортер из
"Чикаго трибюн". Может быть, он мертв.
- Надеюсь, - ответил ему другой присяжный. - Он живет в моем доме. Настоящая
мразь.
Хейвуд Кении начал заваливаться на сидящего рядом с ним пожилого негра. Старик
отпихнул его от себя, проворчав:
- Грязный белый ублюдок!
- Что здесь случилось? - требовательно поинтере-совался судья.
Я посмотрел прямо в глаза Эдвине и собрался уже признаться в том, что сделал, когда
заговорил старик-негр:
- Парень потерял сознание, ваша честь. Я все видел. Просто упал лицом вперед и вышиб
себе зуб. Этот мо-лодой человек пытался его удержать, но не успел.
Судья внимательно посмотрел на меня, на старика, на Кении.
- Звучит убедительно, - сказал он и усмехнулся. - Могу констатировать, что это
произошло с наиболее достойным такого поворота событий представителем прессы. А теперь
тихо! Кто-нибудь проверьте у него пульс.
Эдвина прижала пальцы к шее Кении.
- Он жив.
- Очень жаль, - заявил старик.
Когда Кении пришел в себя, он неуверенно оглядел неприветливого судью,
ухмыляющихся приставов, уп-рямого старика-негра, Эдвину и меня, поднял с пола свой зуб и
больше не раскрывал рта. Но вскоре он нашел нас с Эдвиной в коридоре и сказал:
- Дайте мне время, и я достану и тебя, и Ала, и ва-шего ублюдка племянника!
Эдвина подняла бровь:
- Вы мне напоминаете колдунью из "Волшебника Изумрудного города". "Я доберусь до
тебя, Элли, и до твоей собачонки тоже!" Я не понимаю, о чем вы говори-те, мистер Кении, но в
следующий раз вам придется вставлять не один зуб. - С этими словами она схватила меня за
рукав и потащила прочь, словно маленький бе-локурый трактор.
- Полагаю, настало время направить твою энергию в другое русло, - объявил Ал за
ужином. - Эдвина сама может позаботиться о себе, а тебе пора заняться чем-то более
конструктивным, чем избиение репортеров. В мире слишком много таких, как Хейвуд Кении,
чтобы посвя-щать свое время исправлению их прикуса. - Произно-ся эту маленькую речь, Ал
обнимал меня за плечи. - Пора тебя, приятель, запереть. В школе, - добавил он.
Я не мог этого вынести. Я никогда не ходил в школу больше пары месяцев кряду. А когда
мы с матерью пере-ехали в Мексику, вообще не учился.
- К черту это дерьмо! - пробормотал я себе под нос после первой недели в школе. Я сел
в автобус, идущий на южную окраину города, и, прибавив себе несколько лет, получил работу
на мясокомбинате. Я обдирал туши. Когда Ал узнал об этом, он страшно рассердился.
- Ты солгал мне. Никогда больше не обманывай меня. Прости, приятель, но ты должен
учиться.
- Мне незачем сидеть в классе и слушать учителей, которые нигде не были и ничего не
видели, кроме соб-ственного дерьма. Ты не можешь превратить меня в обезьяну в клетке!
- Прежде чем высокомерие окончательно ослепит вас, мистер Обезьяна, сдайте
несколько тестов, чтобы мы знали, сможете ли вы посчитать ваши собственные ба-наны.
Я сдал их чертовы тесты. Они не знали, что моя мать, когда была трезвая, всегда просила
своих умных и обра-зованных друзей давать мне уроки. И потом, мне нрави-лось читать. У
меня были хорошие наставницы, о чем я не собирался рассказывать Алу и Эдвине. Одна
мамина подруга, профессор математики из университета Дель Соль, преподавала мне алгебру и
тригонометрию, а потом переспала со мной. Мне было тринадцать, когда она сделала из меня
мужчину. Клянусь богом, я знаю, как решать уравнения в постели! Некоторые уроки за-быть
невозможно.
Итак, я сдал тесты, и все были крайне удивлены. Я был готов к обучению в колледже,
особенно по мате-матике.
- У нашей обезьянки оказались неплохие мозги, - сказала Эдвина Алу, щекоча меня под
рубашкой, слов-но проверяя, не растет ли на мне шерсть. - Так кем ты хочешь стать,
мальчик-мартышка? - обратилась она ко мне.
- Понятия не имею.
- Ты и не будешь знать этого, разделывая коровьи туши.
- Я не похож на вас с Алом. Я не знаю, как можно спасти мир, работая у окружного
прокурора.
- Ты даже не знаешь, как спасти коров!
Это было правдой, и тем не менее я получил аттестат об окончании школы, не отсидев ни
одного часа в клас-се. Но я и слушать не желал о курсах подготовки в кол-ледж. Я работал на
мясокомбинате, ни с кем не откро-венничал, копил деньги и в конце концов настоял на том,
чтобы платить Алу и Эдвине ренту. Все это раздра-жало их невероятно, но все-таки я медленно
зарабаты-вал их уважение - так же, как они зарабатывали мое. Я жил своей жизнью между их
высокообразованными друзьями с изысканными интересами - и мрачным, за-литым кровью
миром мясокомбината, где даже самые крутые из парней оставили меня в покое после того, как
я выбил им пару зубов.
"Он неисправим, у него тяга к насилию и одиноче-ству, - говорили все Алу. - Твоя
благотворительность обернется против тебя".
"Почему ты до сих пор держишь черепа койотов в ящике комода?" - нервно
интересовались элегантные сестры Эдвины. Эдвина показала им мои трофеи без моего
разрешения. В то время это показалось мне се-рьезным преступлением и надолго подорвало
доверие к ней и Алу.
"Потому что это единственные родственники, кото-рым я могу доверять", - ответил я
им.
Мне исполнилось семнадцать, и я все еще работал на мясокомбинате. У меня не было
никаких планов, я совершенно не представлял, кем хочу стать. Ал и Эдви-на практически
сдались и прекратили свои попытки сделать меня мягче или вежливее. Им не удалось убе-дить
меня, что я узнаю, как примириться с самим собой, сидя на занятиях в колледже. Я скопил
много денег, но тратить мне было не на что. Я лишь купил себе новую флейту и
35-миллиметровый фотоаппарат. Я снимал здания, коровьи туши, хорошеньких девушек и
мужи-ков на конвейере мясокомбината, грозивших оторвать мне яйца, если я еще раз щелкну
им в нос своим долбаным аппаратом. Это придало моему хобби оттенок опас-ности, который
мне так нравился.
Но в глубине души я ненавидел себя и ту неуверен-ность, которая не давала мне
возможности понять, где мое место. Когда-то я планировал спасти мир в память о моей матери.
Но как это сделать? Где? Пока у меня ничего не получалось. Я постарался забыть о
мелодра-матических намеках тети Софи, но мне хотелось узнать правду.
А потом нам позвонили.
Софи умирала и хотела увидеть меня.
И я пошел к ней.
Я сидел у ее кровати, а правнучка Софи бросала на меня испуганные взгляды, словно я
мог причинить боль старушке. Наконец Софи взглянула на нее с максиму-мом отвращения, на
которое еще была способна.
- Выйди из комнаты. Ты действуешь мне на нервы, - приказала она. - Ты что,
думаешь, я боюсь Николаса? Не будь дурой.
Правнучка вздохнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.
Мы с Софи смотрели друг на друга.
- Спасибо, - неохотно поблагодарил я.
- Мои четки висят у тебя в комнате на зеркале. Я спрашивала Александра, он мне об
этом сказал.
Я сцепил руки на коленях.
- Вы говорили мне, что я должен верить в нашу семью. Три года я стараюсь, но так и не
могу найти свое место в ней.
- Но ты хочешь его найти, не правда ли? Ты верен Александру и Эдвине. Все это видят.
Я пожал плечами:
- Они уживаются со мной, я уживаюсь с ними.
- Не слишком много, но все-таки лучше, чем ниче-го. Задай мне вопрос, который ты
больше всего боишь-ся задать. Открой свое сердце.
- Что случилось на самом деле, когда моя мать жила здесь?
Софи помолчала, потом положила свою маленькую сухую руку на мою.
- Твою мать и Александра воспитывал отец, и они его обожали. Но он был очень
строгим.
Я кивнул.
- Ал рассказывал мне о нем.
Я знал, что к тому времени, как Ал нашел меня, мой дед давно умер. Ал говорил, что он
был потрясающим человеком. Его портрет висел на стене в гостиной. Ал говорил, что старику
всегда хватало смелости защищать свои убеждения.
- Когда твоя мать убежала, все пытались ее найти, - продолжала Софи. - Ее
двоюродные братья и сестры, бедный Александр и все остальные родственники. Они искали
многие годы. Никто не мог понять, почему она решила, что у нее нет другого выхода, кроме как
сбе-жать из дома и никогда туда не возвращаться со своим малышом. Подобные грехи легко
прощаются добрыми людьми. А мы - добрые люди. Марджори все любили. "Так почему же
она убежала?" - спрашивали все.
- Мать говорила мне, что не может вернуться назад, потому что родила ребенка без
мужа, и что дома ее никто не ждет.
- Бедная Марджори! - Софи снова помолчала, со-бираясь с силами. - Только я знаю
правду, и я расскажу тебе. Ты сам решишь, говорить об этом Александру и остальным или нет.
Это разобьет Александру сердце. Я знаю, что причиню тебе боль, но ты причинишь еще больше
боли, если будешь винить свою семью в несчас-тьях твоей матери.
- Расскажите мне.
Софи закрыла глаза, потом открыла и посмотрела на меня твердо, решительно, печально.
- Отец сказал Марджори, что она сможет вернуться домой только в том случае, если
отдаст ребенка на усы-новление. Он сказал, что она разрушила свою жизнь. Сказал, что она
разбила ему сердце и что он никогда не простит ее. Сказал, что он лучше выбросит ее ребенка в
реку, но не будет воспитывать ублюдка в своем доме. Он сказал, что либо она отдаст ребенка,
либо может ни-когда не возвращаться домой. Я знаю. Я слышала, как он говорил ей все эти
ужасные слова.
Я долго сидел с опущенной головой. Я молчал, потому что не хотел ничего чувствовать: в
эту минуту я понял, чем пожертвовала моя мать, чтобы сохранить меня, пусть она и плохо
справилась со всем остальным. Когда я снова посмотрел на Софи, она слегка задыхалась, но
глаза ее оставались ясными.
- После того как твоя мать исчезла, твой дед боль-ше никогда не произносил ее имени.
Его убили сожале-ния. Только я знала, что он умер от разбитого сердца.
- Все в семье чтут его память, - заметил я. - Ал вообще уверен, что он был святым.
- Это так. Теперь ты должен решить, рассказывать ли Александру правду или ничего ему
не говорить. Но больше никаких горьких чувств по отношению к этой семье, договорились?
Я встал, нагнулся, словно кланялся ей, и взял ее хрупкую руку в свою:
- Вы - моя тетя Софи, и я вам верю, - просто от-ветил я.
Ее глаза заблестели от слез.
Я никогда не говорил Алу о том, что его отец сделал моей матери и, следовательно, мне.
Просто незачем было это делать. Кроме того, я уже тогда понял, что нельзя причинять боль
людям, которых любишь.
Теперь у меня была семья.
Признание тети Софи не изменило меня, но я начал понимать, что Ал не зря спас меня, и
мне захотелось, чтобы он и все остальные Джекобсы мной гордились.
Когда мне исполнилось восемнадцать, я случайно ока-зался возле плаката, призывающего
записываться в армию. Меня словно громом ударило. Война во Вьетнаме уже закончилась, но
оставила горькое послевкусие в об-ществе. Армия казалась зловещей силой. Люди говори-ли,
что все генералы - лжецы, как и Никсон, а карьера военного казалась глупостью. Во время
учебы в коллед-же Ал служил в Национальной гвардии и разрывался между двумя
противоречивыми чувствами. Он ненави-дел войну как таковую, но два его двоюродных брата
морских пехотинца были убиты, а он остался жив.
- Солдаты не виноваты в том, что чертовы полити-ки и генералы послали их на бойню
без всякой на то причины! - кричал Ал в запале. Возможно, его мучило чувство вины.
Я проще смотрел на вещи.
Молодой парень с бульдожьей челюстью на плакате возле магазина выглядел очень
эффектно. Лозунг под ним кричал: "Стань солдатом сил особого назначения! Ты поможешь
угнетенным!" Мурашки побежали у меня по спине. Я мог стать солдатом. Воином. Самураем.
Ры-царем в сверкающих доспехах. Я буду освобождать уг-нетенных. И никто не станет
спрашивать меня, что я чувствую, и говорить, что я должен научиться жить в нормальном мире.
"Зеленые береты" не обязаны впи-сываться в окружающий мир. Они совсем другие. Они
просто выполняют свою работу - и эта работа состоит в том, что они спасают мир.
Я зашел на призывной пункт и записался в армию.
- Наконец-то я нашел свое дело, - объявил я в тот вечер Алу и Эдвине. - Я стану
"зеленым беретом".
- И это лучшее, на что ты способен? - закричала на меня Эдвина. - Ты мечтаешь о
том, чтобы побывать в экзотических странах и убивать экзотических людей?
И тут она расплакалась. За те четыре года, что мы прожили под одной крышей, я ни разу
не видел ее слез. К тому времени она уже ушла из офиса окружного про-курора и работала
адвокатом в группе борьбы за соци-альные свободы. Она сделала себе имя в городской
по-литике. Ал пошел еще дальше. Он выиграл выборы и стал судьей штата. Иногда я так и
называл его: судья Ал.
- У тебя доброе сердце, но ты ничего не понимаешь в жизни! - простонала Эдвина. -
Армия так тебя изу-вечит, что мы тебя не узнаем!
Ал рассуждал более логично, но тоже был очень рас-строен.
- Я уважаю военных, Ник, но я не верю тем людям, которые руководят вооруженными
силами в данный мо-мент. Армия - не настолько благородный путь, каким ты себе его
представляешь. И потом, ты ведь ненави-дишь правила, ты терпеть не можешь жить чужим
умом. Тогда почему, ради всего святого, ты решил стать час-тью самой регламентированной,
анахр
...Закладка в соц.сетях
