Сценарий счастья

страница №4

...иром.
Наверное, это была подлинная гармония взаимопонимания.
Мы поверяли друг другу тайны, которых не доверили бы никому
другому: Не только рассказывали о своих романах, но и делились самым
сокровенным. Например, сомнениями о том, чему посвятить свою
жизнь.
Мистер и миссис Уэбстер очень не хотели, чтобы дочь становилась
профессиональным музыкантом. Они искренне полагали, что эта профессия
несовместима с замужеством, которое каждая девушка должна почитать для себя
главной целью в жизни.
Поступи она так, как хотели мама с папой, Эви бы пошла в местный
педагогический колледж, возможно, несколько лет проучительствовала бы в
средней школе, после чего устроила бы свое счастье с каким-нибудь парнем,
вернувшимся в родной Эймс с университетским дипломом.
— Неужели они не понимают, что для тебя значит музыка? —
недоумевал я.
Она неохотно распространялась на эту тему.
— Мама у меня хороший человек, но она искренне убеждена, что
мои музыкальные потребности с лихвой можно удовлетворить участием в
воскресном хоре и исполнением генделевского Мессии на
Рождество.
— Откуда же у тебя страсть к виолончели ?
От тети Лили, маминой сестры. Она училась в Италии, какое-то время
в составе трио гастролировала по Европе, а здесь до конца дней занималась
преподаванием. Она никогда не была замужем. С пяти лет брала меня на все
концерты, куда можно было добраться на машине, — иногда это занимало
целый день, как, скажем, в Де-Муанс. Должна признаться, что мое восхищение
виртуозами типа Рубинштейна или Хейфеца отчасти основано на том, что они не
ленились тащиться сквозь пургу и метель, чтобы выступить перед нами,
провинциалами. Когда Лили умерла, она оставила мне свою виолончель и
некоторую сумму. Это называлось на дальнейшее музыкальное образование
Эви.
— Красивая история. Первого ребенка ты должна назвать в ее
честь.
— И назову, — улыбнулась Эви. — Но только если это
будет девочка!
Конечно, наше общение не ограничивалось высокими материями. Мы
ведь виделись изо дня в день, а значит, неизбежно обсуждали и вполне
обыденные вещи, такие, как курсовые работы, футбольные матчи или
приближающийся фестиваль фильмов Жана Кокто.
Однако Эви частенько приходилось разубеждать своих парней
относительно характера наших с ней отношений. Кое-кто ей так и не поверил,
даже после того как она устроила мне свидания с парой своих самых
симпатичных подружек. Но я был слишком заворожен своей музыкой — и
новообретенной свободой, — чтобы завязывать длительные отношения с
девушками.
Еще были долгие субботние вечера, когда мы с Эви, как двое истовых
монахов, отринув земные наслаждения своих товарищей — пиво или
боулинг, — запирались в созданном своими руками мире и работали над какой-
нибудь новой пьесой.
Самыми страстными моментами тех лет для меня были эти совместные
репетиции с Эви. Мы отдавали им столько времени, что, кажется, освоили все
основные произведения, написанные для наших двух инструментов. Я обожал ее
привычку машинально облизывать нижнюю губу, отрабатывая какой-нибудь
особенно сложный пассаж:. Мы могли провести целый час и даже больше, не
обмолвившись ни словом. Когда играешь с человеком, которого хорошо знаешь,
общение происходит на инстинктивном уровне — слишком глубинном, чтобы
облекать его в слова. Именно совместный опыт музицирования еще больше
сблизил нас.
Конечно, мы оказывали друг другу не только творческую, но и
моральную поддержку. Тут мне приходит на память один случай, когда я
аккомпанировал Эви в Сицилийской сюите Габриэля Форе, которую она выбрала
на последнем курсе для выпускного экзамена. Я достаточно твердо знал свою
партию, чтобы периодически поглядывать на членов комиссии, и видел, что ее
игра производит благоприятное впечатление.
Как я и предсказывал, Эви заслужила высший балл — а я заслужил от
нее самые долгие и нежные объятия. На другое утро мой свитер все еще хранил
запах ее духов.
Век буду благодарен ей за то, что была рядом в момент моего
глубочайшего душевного кризиса: меня все больше мучил вопрос
самоопределения, ибо с каждым семестром я все ближе подходил к неизбежной
развилке.
Какой дорогой пойти?
Факультет никак не облегчал мне принятия решения. Со стороны
педагогов это было какое-то перетягивание каната — меня тянули то в сторону
музыки, то в сторону медицины. Я физически ощущал, как рвусь на
части.
Эви была единственным человеком, с кем я мог об этом говорить. Она
не подталкивала меня ни в ту, ни в другую сторону, зато укрепляла мою
уверенность в себе, чтобы я мог сам сделать свой выбор.
— Ты вполне можешь стать профессиональным музыкантом, —
заверяла она. — В тебе есть божественная искра, которая составляет
разницу между техничным исполнителем и подлинным виртуозом. Да ты и сам это
знаешь, Мэт, ведь так?
Я кивнул. Нет вопроса: музыку я бросать не хотел. До конца дней.

Но в глубине души я не представлял себе жизни без того, чтобы тем или иным
способом помогать другим людям, отдавать что-то взамен того, что даровано
мне свыше. Должно быть, это стремление передалось мне от мамы.
Эви и это понимала и всеми силами старалась не влиять на меня ни в
ту, ни в другую сторону. Она просто сидела и сочувственно выслушивала мои
бесконечные споры с самим собой.
То лето было для меня решающим.
Пока Эви находилась на Аспенском фестивале, где посещала мастер-
класс Роджера Джозефсона, я вкалывал санитаром в университетской
больнице.
Помню, как-то вечером, когда я дежурил в детском отделении, одна
девочка не переставая хныкала. Я сказал об этом сестрам, но те заверили, что
ей уже вкололи столько обезболивающего, что она не может чувствовать никакой
боли.
Тем не менее, сменившись, я подошел к ее кровати, присел и взял
малышку за руку. И она вдруг успокоилась.
Я просидел у ее постели, пока не рассвело. Девочка, по-видимому,
поняла, что я все время был рядом с ней, потому что, очнувшись, она слабо
улыбнулась и сказала: Спасибо, доктор.
Я позвонил Эви и объявил, что решение принято.
— Мэтью, как я рада!
— Тому, что я иду в медицину?
— Нет, — нежно произнесла она. — Тому, что ты
наконец решился.
А уж я-то как был рад!
В середине последнего курса Эви получила счастливое известие, что
ходатайство за нее Джозефсона возымело действие и ей выделена стипендия в
Джульярдской школе в Нью-Йорке.
Она умоляла меня подать документы на медицинский в Нью-Йорке,
чтобы мы могли и дальше играть вместе. Затея показалась мне заманчивой,
несмотря даже на то, что Чаза приняли в Мичиганский университет и уже осенью
он должен был поселиться в нашем студенческом кампусе.
Как бы то ни было, я сходил к куратору по медицине, взял пачку
буклетов про медицинские школы университетов Нью-Йорка и стал их
изучать.
И вот настал момент отъезда Эви. Думаю, большинство закадычных
друзей закатились бы куда-нибудь на прощальный ужин. Однако у нас имелись
собственные представления о том, как провести последний вечер. Мы спустились
в свою любимую репетиционную и пробыли там с шести вечера почти до полуночи,
пока нас не пришел выгонять вахтер по имени Рон. Выслушав объяснения по
поводу нашего особого случая, он разрешил нам закончить пьесу, которую мы в
тот момент играли, пока он запирает остальные помещения.
И в завершение мы сыграли сонату Сезара Франка, которую недавно
записали на пластинку Жаклин Дю Пре и Даниэль Баренбойм.
Музыка была исполнена печали и тоски, и мы оба играли с таким
чувством, какого никогда не было во всех наших предыдущих
исполнениях.
На другое утро я отвез Эви в аэропорт. Мы обнялись, а потом она
исчезла.
Домой я ехал в осиротевшем автомобиле.
В сентябре в Анн Арбор приехал мой талантливый брат. Он очень
вырос и был готов к самостоятельной жизни.
Естественно, его представление об этой самой жизни было в большой
степени обусловлено душевными терзаниями нашего детства. Создавалось такое
впечатление, что Чаз торопится поскорее обзавестись семьей и обрести некую
душевную стабильность.
В подтверждение, еще даже не выбрав себе специализацию, он завел
постоянную подружку.
Не прошло и нескольких месяцев, как они с Эллен Моррис, его
веснушчатой однокурсницей-гитаристкой, счастливо зажили под одной крышей.
Это была квартира на верхнем этаже дома на две семьи в Плейнфилде, в
двадцати пяти минутах езды от университета на автобусе.
Я тем временем был с головой погружен в дипломную работу по музыке
и одновременно продирался сквозь дебри органической химии — для меня это был
своего рода аналог сильной зубной боли.
По нескольку раз в неделю мы с Эви созванивались. Это происходило
по вечерам, обычно в одиннадцать, когда оплата производится по льготному
тарифу. Звонки, разумеется, не могли компенсировать нам живого общения и уж,
конечно, не шли ни в какое сравнение с совместным музицированием. Тем не
менее мне доставляло удовольствие выслушивать ее суждения по самым разным
вопросам — от моих девушек до дипломной работы. Эви больше интересовало
последнее. Она даже считала мой диплом достойным публикации.
Я писал об одном-единственном, самом плодотворном годе в
творчестве Верди, когда были созданы его вдохновенные оперы Трубадур и
Травиата. Я усматривал в них схожесть стиля и прослеживал эволюцию, какую
претерпело мастерство великого композитора в оркестровке. Это было все равно
что проникать в глубины его сознания. Оба рецензента, по-видимому, разделили
мнение Эви — работа была оценена на пять с плюсом.
На День благодарения нас с Чазом приехала навестить мама. Не одна,
а с сюрпризом. Сюрпризом был некий Малкольм Хэрн, доктор медицины. Я давно
заподозрил, что в маминой личной жизни кто-то появился, и оказался
прав.
Малкольм был хирург. Разведенный, с двумя взрослыми детьми. Он не
только произвел на нас впечатление душевного и солидного человека, не
лишенного чувства юмора (и противоположного отцу взгляда на мир), но
оказался еще и причастен к музыке. У него был оперный тенор, причем самый
настоящий — Малкольм мог чисто и без перехода на фальцет взять верхнее до.

Одного этого было достаточно, чтобы сделать его желанным гостем на любом
певческом мероприятии. Малкольм был звездой больничного мужского квартета.
Слушая его высокую партию в Не будь такой бессердечной, самые отъявленные
скептики таяли. Но самое главное, он, похоже, действительно любил маму, а
значит, у нее появлялась новая надежда обрести свое счастье.
Эви обрадовалась, когда я рассказал ей о Малкольме. (Хирург,
хороший мужик, да еще и верхнее до? Даже не верится!)
Я сказал, что она может сама в этом убедиться, когда познакомится
с ним на Рождество.
— Ой, Мэтью, я никак не решалась тебе сказать. Боюсь, я не
смогу приехать. Мы с Роджером...
— Роджером ? — Я вдруг взревновал ее. — Ты говоришь
о маэстро Джозефсон?
— Ну да. Собственно, он и подходил к телефону.
— Вот тебе на! — вдруг смутился я. — Что ж ты не
сказала, что я не вовремя...
— Ты не бываешь не вовремя. А кроме того, я ему все про нас
с тобой рассказала. Послушай, поехали с нами в Шугарбуш на недельку! На
лыжах покатаемся...
— Черт, как жаль! Я не смогу. У меня работы выше головы.
Боюсь, и домой-то не выберусь. Ну, да ладно. Счастливого
Рождества!
Я повесил трубку, чувствуя себя полным идиотом. Я поздравил Эви с
праздником аж за месяц.
На медицинский я поступил в Анн Арборе. Это давало мне возможность
регулярно видеться с Чазом и Эллен даже после того, как они официально
оформили свой брак. Она уже начала работать в школе, а он получил место
стажера в ассоциации медицинского страхования Голубой крест.
В тот год случилась эпидемия свадеб. В августе Эви с Роджером
связали себя узами брака в Тэнглвуде, где он играл Дворжака с оркестром
знаменитого Зубина Меты. Хорошо, что я приехал на два дня раньше: пока
Роджер был на мальчишнике, с Эви случился приступ неуверенности.
(Понимаешь, Мэт, он такой знаменитый! И такой взрослый! Зачем ему девчонка
вроде меня?)
Мне удалось убедить Эви, что такой умный человек, как Роджер, не
может не разглядеть в ней незаурядную личность. И вообще, кто бы на ней ни
женился, должен считать себя самым везучим человеком на земле. К тому
моменту, как в воздух полетели пробки от шампанского, от ее сомнений не
осталось и следа.
Что до меня, то лучшей частью свадьбы Эви стал концерт, который
дали в честь новобрачных гости по завершении официальной церемонии. Кажется,
я живьем услышал половину своей коллекции грамзаписей.
Я вернулся домой и с головой погрузился в мир медицины. Осенью
того же года Эви ушла из консерватории, чтобы сопровождать Роджера на
гастролях, и постепенно наши дороги разошлись.
С Чазом мы продолжали регулярно видеться по воскресеньям, даже
после того как он стал полноправным мужем. Программа у нас всегда была одна
и та же: пиво и мужской разговор.
Чаз не утратил своей способности задавать щекотливые
вопросы.
— Не жалеешь, что не женился на Эви ? Шансы у тебя
были! — с обезоруживающей наивностью спросил он.
— У нас ничего бы не вышло. Мы с ней были как брат с
сестрой.
— Тогда почему ты ходишь такой убитый?
— Я не убитый, Чаз. Я просто нервничаю из-за собеседования
для Африки.
— Африки ? — Он очень удивился. — Ах, ну да, небось
решил поступить в Иностранный легион, чтобы ее забыть.
— Прекрати! — оборвал его я. И признался, что подал
заявку на работу в Медсин Интернасьональ, организацию, занимающуюся
устройством полевых госпиталей в горячих точках третьего мира, чтобы
лечить жертв нищеты и политики.
— Ого! Это в твоем репертуаре, ты у нас альтруист известный.
А там не опасно?
Зависит от того, куда пошлют. Я рассчитываю попасть в Эритрею. Там
идет гражданская война. Но, как мне говорили, у обеих сторон хватает ума не
стрелять во врачей.
— Ага, только не забудь нацепить на себя бирку, что ты
доктор, — рассмеялся Чаз. Но я видел, что он не на шутку
встревожен. — А когда будет известен результат ?
— На следующей неделе, после собеседования. В
Париже.
— Я так понимаю, ты дошел уже до финального собеседования, а
родному брату сказать не удосужился ?
— Я подумал, вдруг провалюсь? Тогда зачем зря
трепаться...
— Брось, Мэт. Ты никогда не проваливаешься.
— Что ж, — улыбнулся я, — стало быть, все еще
впереди.

6

Милан, Сентябрь 1953 года
Они выстроились по ранжиру. Первым — господь бог. Затем Дева Мария. И
младенец.
С первыми двумя самые почетные гости из тех, кто собрался в Миланском
кафедральном соборе, были хорошо знакомы. С малышкой же им предстояло
увидеться впервые. Девочка появилась на свет несколько дней назад.
Она была дочь Джан-Баттисты Далессандро, владельца крупнейшего итальянского
концерна ФАМА. И это было ее первое появление в свете.
Премьер-министр держал ребенка на руках, а кардинал произносил латинский
текст, которым нарекал ее Сильвией Марией Далессандро. Мать новорожденной,
Катарина, шепнула мужу: Жаль, что я не верю в бога, а то я бы его
отблагодарила.
Он широко улыбнулся и обнял жену.
— Он есть, любимая. Иначе бы мы с тобой не встретились.
Знаменитости слетелись на крестины со всего света, но в каком-то смысле
самый длинный путь проделал Марио Ринальди. Ведь лучший друг и соперник Джан-
Баттисты родился в захолустном местечке на юге Италии и до десятилетнего
возраста не знал даже, что такое собственная пара обуви. Сейчас он был
президентом группы крупнейших компаний, вторым в списке богатейших людей
Италии, на чьих предприятиях производились самые разнообразные изделия — от
фенов для волос до вертолетов, не говоря уже о покрышках, которыми
укомплектовывался каждый автомобиль, сходящий с конвейера ФАМА.
Хотя в центре внимания снова был Джан-Баттиста, вокруг которого вились
промышленные магнаты, у Марио было утешение: ни второй брак, ни какие угодно
деньги так и не помогли его другу обзавестись сыном и наследником.
И здесь у Марио было неоспоримое преимущество.
Наблюдая, как священник окропляет святой водой головку малышки, Марио шепнул
стоящему рядом темноволосому подростку:
— Она станет твоей женой.
Юный Нико, которому только-только исполнилось шестнадцать, не знал, считать
это приказом или пророчеством.
Наследник богатств группы МЕТРО Нико Ринальди достиг совершеннолетия, не
проработав ни дня. И не собирался этого делать.
Дабы ублажить отца, Нико окончил университет, оказав существенную
материальную поддержку нескольким студентам, которые писали за него курсовые
работы и даже сдавали экзамены. У Нико были занятия поинтереснее.
Он с детства был влюблен в скорость — на земле, в воздухе и на воде. Эта
всепоглощающая страсть давала ему широкие возможности рисковать своей
жизнью.
Летом он ставил свою гоночную яхту на прикол в гавани Ниццы и в компании
таких же шалопаев оккупировал гостевую виллу в отцовском поместье.
Джан-Баттиста Далессандро старался привить дочери осторожность в отношении
чужаков, но Нико — сына своего соседа по Ривьере — он к таковым не относил.
Кроме всего прочего, Нико был любимым партнером Джан-Баттисты по теннису,
они из года в год устраивали нескончаемый турнир длиною в целое лето. Оба
терпеть не могли проигрывать.
Сильвия обычно сидела возле корта, время от времени поднимаясь, чтобы на
английском, французском и итальянском языке объявить счет.
Нынешняя повелительница Нико, роскошная Симона Гаттопардо, была в
восторге.
— Как-нибудь сыграем вдвоем? — предложила она как-то девочке.
— По какой ставке? — бесхитростно спросила та. — Папа с Нико
всегда играют на очень большие деньги.
— Это она говорит, чтобы тебя деморализовать, — с улыбкой сказал
Нико.
— Милая у тебя племянница!
— Она мне не племянница, она мой друг, — уточнил Нико и, обняв
Симону за плечи, направился к террасе.
Сильвия смотрела им вслед и еще не понимала, что одолевшее ее неприятное
чувство называется ревность.
А Нико, конечно, был слишком увлечен своими романами, чтобы замечать, что
девочка его боготворит.
Как-то зимой отец и дядя Марио взяли Сильвию в Кортина д'Ампеццо на
соревнования по бобслею, в которых должен был участвовать Нико. Глядя, как
ее герой со своим напарником вихрем летят по треку, она почувствовала, как
парит вместе с ними частичка ее существа, обычно запертая в рамки приличий и
удушенная телохранителями. Нико в буквальном смысле воплощал ее тайные мечты
о свободе.
К концу соревнований его сани налетели на подтаявшее пятно, потеряли
управление и несколько раз перевернулись. Напарник Нико высвободился из
сиденья цел и невредим. Чего нельзя было сказать о Нико.
Сильвия рыдала. Отец ее утешал.
На станции Скорой помощи врачи обследовали сломанные кости Нико и
подготовили его к транспортировке в Милан вертолетом.

— Ты поправишься? — со слезами на глазах спросила Сильвия.
— Конечно, радость моя, — ответил он с бравадой. — Я
несокрушим!
Вскоре Джан-Баттиста навестил молодого Ринальди в его просторной палате на
верхнем этаже дорогой клиники и доложил жене и дочери:
— Возможно, ему придется провести там несколько месяцев.
Надеюсь, врачи пересадят ему хотя бы крупицу мозгов, — неодобрительно
заметила Катарина. — Может, он тогда найдет себе более достойное
применение.
— Мне кажется, он уже кое-что предпринимает в этом направлении. Список
его посетителей напоминает справочник Кто есть кто в мире бизнеса. Думаю,
теперь он будет сражаться за золотые медали в этой сфере.
— Отлично! Ему давно пора остепениться. Не понимаю, чего он ждет?
В этот момент Сильвия, тихонько игравшая рядом, прощебетала:
— Меня.
Весной 1964 года Катарину Далессандро похитили боевики одной левацкой
группировки и запросили колоссальный выкуп.
Итальянская полиция проявила чудеса расторопности — что было для нее
нехарактерно — и заблокировала все банковские счета Далессандро, дабы семья
не могла пойти на поводу у террористов.
В этот момент отец и сын Ринальди повели себя как настоящие друзья.
Пока Марио летал в Лондон за долларами, Нико мчался в Лугано за швейцарскими
франками, чтобы Далессандро было с чем прийти на встречу с вымогателями.
К несчастью, карабинеры, прослушивавшие все телефоны, поспели к террористам
раньше, чем чемодан с деньгами.
В перестрелке Катарина была убита.
Едва получив это известие, Джан-Баттиста заперся у себя в комнате.
Окружающий мир потерял для него всякий интерес.
Понимая, что нужен дочери, он в то же время не находил в себе моральных сил
для общения. Это было похоже на жизнь за стеклянной стеной. Он видел и
слышал других людей, но не мог к ним прикоснуться.
Задача утешения Сильвии легла на плечи Нико.
Накануне похорон, пока отец уединился с Джан-Баттистой в его кабинете,
молодой Ринальди направился в детскую.
В комнате никого не было, повсюду были разбросаны куклы и игрушки.
Тогда он спустился вниз и вышел в сад, миновал безжизненный бассейн, затем —
такой же безлюдный теннисный корт.
Наконец, переведя взор в сторону фонтана, он увидел Сильвию. Она сидела на
скамейке, уставившись в пустоту. Ее гувернантка мисс Тернер пыталась отвлечь
ее от грустных мыслей чтением вслух.
На лице десятилетней девочки застыло выражение полной безысходности.
Даже при виде Нико она не улыбнулась и не бросилась, по обыкновению, ему
навстречу.
Кивнув гувернантке, Нико присел с другой стороны от девочки и негромко
заговорил:
— Сильвия, мне так жаль, передать не могу. И твою маму. И тебя.
Наступило недолгое молчание. Потом девочка ответила безжизненным голосом:
— Этот мир такой ужасный.
— Да, я понимаю, сейчас тебе все кажется невыносимым. Но нельзя
сдаваться! Ты же знаешь, твоя мама бы этого не хотела.
Она помотала головой. На лице ее отразилось замешательство.
— Нико, папа не хочет со мной разговаривать! Разве я чем-то
провинилась?
— Дай ему немного времени. Он изо всех сил пытается пережить свое горе.
Она взглянула вопросительно.
— Ты веришь в бога?
— Разве тебя этому в школе не учат?
— Да, но я сейчас тебя спрашиваю. Веришь?
— Ну... временами.
— Мне больше всего хочется спросить у него, что моя мама сделала
плохого, что он ее так наказал.
Да уж, — подумал Нико. — Сейчас, пожалуй, тот случай, когда я не
верю.
Он посмотрел на горизонт и как можно более спокойным голосом произнес:
— Не знаю, как вы, а я замерз. Пойдемте в дом и выпьем чего-нибудь
горяченького.
Девочка не ответила.
— Идем, дружок, — он подал ей руку. — Ну, пожалуйста!
Она медленно поднялась, и втроем они направились к дому.
Похороны были закрыты для публики, но трагедия привлекла большое
общественное внимание. По отношению к родным это было очень жестоко.
Армия папарацци с телескопическими объективами выстроилась у выхода с
кладбища на наскоро сооруженных помостах. Их камеры жадно хватали чужое
горе, как грифы — падаль.
Участники похорон медленно шли за гробом. Нико держал Сильвию за руку, на
шаг впереди шли Джан-Баттиста и Марио Ринальди.

После погребальной службы, когда знаменитости стали расходиться, Сильвия
задержалась у разверстой могилы и прошептала: Прощай, мама.
Затем она повернулась, снова взяла Нико за руку и медленно двинулась прочь.

7

Во всем Париже мы остались вдвоем. Я и Сильвия.
Целыми днями мы сидели рядом на лекциях, ...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• ...
• 13
• 14
• 15

Закладка в соц.сетях