Жанр: Любовные романы
Сценарий счастья
Никогда еще жизнь не ставила Мэттью Хиллера перед таким трудным выбором.
Вынужден сделать страшное признание.
Узнав о том, что Сильвия умирает, я не испытал большого отчаяния.
Знаю, это может звучать негуманно, особенно из уст врача. Но я просто не в
состоянии думать о ней как о какой-то очередной пациентке. На самом деле,
когда мне в первый раз сказали, что после стольких лет она хочет меня
видеть, я чуть ли не вообразил, что это жест примирения.
Интересно, что у нее на уме? Может, для Сильвии наше воссоединение — не
более чем последняя отчаянная попытка спасти свою жизнь? Или под занавес, в
состоянии полной безысходности, она вдруг захотела меня увидеть? Так же
сильно, как хочу ее видеть я?
А что тогда ее муж? Если даже предположить такую невероятную вещь, что до
сих пор она не говорила ему о наших с ней давнишних отношениях, ей,
несомненно, пришлось рассказать ему об этом сейчас.
Однако, что бы ее муж ни чувствовал по этому поводу, он не сможет
воспрепятствовать нашей встрече. В конце концов, он из тех, кто привык
получать все самое лучшее, а в этой области медицины мне, бесспорно, равных
нет.
Сильвия на два года моложе меня, ей всего сорок три. И судя даже по недавним
газетным снимкам, она, как и прежде, очень красива. Вся такая лучезарная,
такая живая... Не может быть, чтобы она была так серьезно больна! Для меня
она всегда была воплощением самой жизни.
В первом телефонном разговоре со мной Нико Ринальди — муж Сильвии — был
вежлив и официален. Речь идет о его жене, но в голосе нет и намека на
эмоции. Напротив, он абсолютно уверен, что я незамедлительно окажусь в его
распоряжении.
— У миссис Ринальди опухоль мозга. Вы не могли бы ее посмотреть прямо
сейчас?
Несмотря на все его высокомерие, я, однако, улавливаю косвенное признание
того, что обладаю некими способностями, которых у него нет. В бизнесе он
виртуоз, но с Ангелом Смерти даже ему не сторговаться.
И это приносит мне удовлетворение.
Внезапно, будто вдогонку, он с едва заметным надломом в голосе добавляет:
— Я вас прошу!
Я обязан был помочь. Им обоим.
Через час история болезни и рентгеновские снимки уже лежали у меня на столе.
Едва за секретаршей закрылась дверь, как я вскрыл конверт, наивно ожидая
увидеть там что-то от самой Сильвии.
Но, конечно, там были только снимки ее мозга, сделанные на самой современной
аппаратуре. Странно, но раньше мне казалось, что я знаю ее изнутри. Я забыл,
что душа — не орган тела. А мозг — не вместилище души. И тут, как врач, я
возмутился.
Даже на самых первых снимках было видно новообразование в мозгу. Кто ее
консультировал? Я быстро пролистал историю болезни. Стандартно-стерильная
медицинская терминология. Больная, белая замужняя женщина в возрасте сорока
одного года, обратилась к профессору Луке Винджиано с жалобой на сильные
головные боли. Он отнес их на счет эмоционального стресса и прописал
новейшие транквилизаторы.
Затем, в нарушение принципа врачебной объективности, профессор позволил себе
небольшое наблюдение личного характера. Судя по всему, отметил он, в жизни
Сильвии имеется некий источник психологического напряжения. Должно быть, из
некоего злорадства я поспешил приписать это ее браку.
Ведь она хоть и появлялась регулярно на фотографиях в обществе мужа (в
качестве неотъемлемого украшения), но будто намеренно отводила себе весьма
скромную роль — где-то на самой обочине его насыщенной событиями жизни. Нико
же, напротив, был куда более публичной персоной. Его мультинациональный
гигант, Миланский автомобильный завод (по-итальянски сокращенно —
ФАМА
),
являлся не только крупнейшим в Италии производителем автомобилей, но и
включал строительное и металлургическое производства, а также страховой и
издательский бизнес.
Периодически в прессе появлялись сплетни о его связях с той или иной молодой
талантливой особой. Конечно, все изобличающие его фотографии были сделаны на
каких-то благотворительных мероприятиях, так что нельзя исключать, что это
были не более чем пошлые репортерские домыслы. Но ведь сильные мира сего
всегда в центре сплетен. Я в своей области достиг достаточных высот, чтобы
знать это не понаслышке.
Правда или нет, но само по себе это предположение было сродни спичке,
поднесенной к сухому хворосту моих эмоций. Я решил довериться журналистским
инсинуациям и приписал отмеченное ее врачом внутреннее беспокойство
интрижкам супруга на стороне.
Я силой заставил себя читать дальше.
Винджиано слишком долго не принимал болезнь Сильвии всерьез, и время было
упущено самым преступным образом. Наконец он направил ее в Лондон на
консультацию к невропатологу, снабдив письмом, которое начиналось с
обращения
сэр
и перечисления всемирно признанных заслуг последнего.
Англичанин обнаружил опухоль, но счел ее уже неоперабельной. И
действительно, на этой стадии уже и самый искусный хирург, вооруженный
новейшим микрохирургическим инструментом, не мог бы удалить новообразование,
не повредив жизненно важных центров. А скорее всего — не убив Сильвию на
операционном столе.
И вот я стал для нее последней надеждой. Чувство, признаться, было довольно
неловкое. Не спорю, к тому времени разработанный мною метод генно-инженерной
терапии в нескольких случаях приводил к уменьшению опухоли. Метод заключался
в расшифровке природы генных нарушений на уровне ДНК, коррекции дефектного
гена и последующем обратном введении
исправленных
клеток больному.
Тут, впервые в жизни, я начал понимать, почему врачам не рекомендуется
лечить своих близких. Иметь дело с кем-то, кто тебе дорог, означает с особой
силой сознавать свое несовершенство.
Я не хотел видеть Сильвию в роли своей пациентки.
Не прошло и пятнадцати минут после того как принесли бумаги, как зазвонил
телефон.
— Итак, доктор Хиллер, ваше мнение?
— Прошу прощения, но я еще не успел прочесть всю историю болезни.
— А разве ее последних снимков недостаточно, чтобы составить
представление?
Он, конечно, был прав. Интересно, он что, хочет, чтобы я не слишком вдавался
в подробности ее истории болезни? Может, он боится, что я стану винить его
за длительное бездействие? Хотя в каком-то смысле так и было.
— Мистер Ринальди, боюсь, я разделяю мнение вашего лондонского врача.
Такого рода опухоли неизлечимы.
— Но ведь ваш метод особенный! — настойчиво возразил он. И сказал
то, чего я, кажется, подспудно ждал: — Вы не могли бы ее сегодня же
посмотреть?
Я машинально взглянул на настольный календарь. День был расписан под
завязку, а в половине пятого у меня был семинар. Зачем было сверяться с
календарем, если я заранее знал, что не могу исполнить его просьбу? Если
честно, перспектива такой скорой встречи меня даже обрадовала. Значит, не
придется провести бессонную ночь в ее ожидании.
— В два часа вам удобно? — предложил я.
Но я, оказывается, недооценил Нико. Следовало бы догадаться, что он не
удовольствуется предложенным, а станет торговаться.
— Вообще-то от нашей квартиры до вас всего несколько минут. Мы можем
подъехать прямо сейчас.
— Хорошо, — со вздохом уступил я. Надо с этим поскорее закончить.
Через считаные минуты позвонила секретарша и доложила о прибытии мистера и
миссис Ринальди.
Сердце у меня часто забилось. Через несколько секунд дверь распахнется — и в
кабинет хлынет лавина воспоминаний. И до той минуты, когда я ее увижу, я не
смогу дышать.
Первым я увидел его: высокий, импозантный, напряженный. Покатый лоб. Он
бросил мрачный кивок в мою сторону и представил жену — как будто мы уже и
так не были знакомы!
Я пригляделся к Сильвии. В первый момент мне показалось, что время никак не
изменило ее лица. Глаза пылали все тем же черным огнем, хотя она нарочито
избегала моего взгляда. Распознать, что у нее на душе, я не мог, но мало-
помалу стал замечать какую-то перемену в ее облике.
Возможно, то был всего лишь плод моего воображения, но в ее лице мне
почудилась усталость и непонятная печаль, не связанные с болезнью. Наверное,
это было выражение человека, живущего не самой счастливой жизнью.
Я неуклюже шагнул вперед и протянул руку ее мужу. А Сильвии тихо сказал:
— Рад тебя снова видеть.
Весна 1918 года Местом встречи был Париж. Те из нас, кто выдержит третью степень устрашения
и последующую суровую подготовку, будут вознаграждены командировкой в
Африку, чтобы с риском для собственной жизни спасать других людей. Если
получится. Для меня это была первая поездка на восток от Чикаго.
Самолет прилетал на рассвете. В десяти тысячах футов под крылом оживал
великий город — как чувственная красавица в ранних лучах солнца стряхивает с
себя ночную негу.
Через час, получив багаж, я уже ехал на метро в самый центр Сен-Жермен де
Пре. Район оглашали звуки оживленного утреннего движения — я бы назвал их
музыкой асфальта
.
Я нервно взглянул на часы. Оставалось всего пятнадцать минут. В последний
раз сверившись с картой города, я как безумный помчался бегом в штаб-
квартиру организации
Медсин Интернасьональ
. Это оказалась склеротичная
архитектурная древность на улице Сен-Пэр.
Я прибежал весь взмыленный, но все-таки успел.
— Присаживайтесь, доктор Хиллер.
Франсуа Пелетье, ехидный Великий Инквизитор, сильно напоминал Дон Кихота.
Вплоть до клочковатой бородки. Единственное отличие заключалось в сорочке,
которая у него была расстегнута чуть не до пупка. А еще в сигарете, которую
он небрежно держал в костлявых пальцах.
Как и подобает, с ним был лысеющий Санчо Панса, с маниакальным упорством
записывающий что-то в блокнот, а также пышногрудая голландка тридцати с
небольшим лет. Дульсинея?
С первого момента собеседования стало ясно, что Франсуа имеет предубеждение
против американцев. Он взваливал на них вину за все недуги современного
человечества — от радиоактивных отходов до повышенного холестерина.
Француз с самым недружелюбным видом обрушил на меня град вопросов, на
которые я поначалу отвечал как вежливый человек и профессионал. Но когда
стало ясно, что конца этому не будет, я стал язвительно огрызаться, мысленно
гадая, когда ближайший рейс на Чикаго.
Прошел целый час, а господин Пелетье все продолжал выпытывать у меня
микроскопические детали моей биографии. Например, его интересовало, почему
во время войны во Вьетнаме я не сжег свою повестку.
В ответ я спросил, сжег ли он свою, когда французы воевали там до нас.
Он быстро сменил тему, и мы продолжили нашу пикировку.
— Скажите, доктор Хиллер, вы знаете, где находится Эфиопия?
— Вы подвергаете сомнению мою эрудицию, доктор Пелетье?
— А если я вам скажу, что трое других американцев, с которыми я
проводил собеседование, полагали, что эта страна расположена в Южной
Америке?
— Я отвечу, что вам попались кретины. И не нужно было тратить на них
время.
— Согласен с обоими утверждениями.
Он вскочил и зашагал по комнате. Потом так же резко остановился, развернулся
и выпалил:
— Представьте на минуту, что вы находитесь в убогом полевом госпитале,
в дебрях Африки, за многие мили от любого из тех мест, которые у вас
ассоциируются с цивилизацией. Как бы вы в такой ситуации сохранили ясность
рассудка?
— При помощи Баха, — не моргнув глазом ответил я.
— Что, что?
Иоганна Себастьяна. Или любого из его родственников. Я всегда начинаю день с
пятидесяти отжиманий, пятидесяти приседаний и двух-трех бодрящих прелюдий и
фуг.
— Ах да! Из вашего досье мне известно, что вы неплохо музицируете. К
несчастью, в списке оборудования для наших госпиталей рояли не числятся.
— Это не страшно. Я с таким же успехом умею играть мысленно. У меня
есть портативная клавиатура, я могу взять ее с собой. От нее никакого шума,
зато она позволит мне сохранить гибкость пальцев и душевный покой.
Впервые за все утро мне, кажется, удалось произвести короткое замыкание в
этой сети антагонизма. Какой камень он теперь в меня зашвырнет? Я был весь
начеку.
— Ну что ж, — вслух рассуждал Пелетье, оглядывая меня с головы до
ног, — пока что вы держались молодцом.
— Вас это как будто огорчает?
Франсуа уставился на меня в упор и с сомнением произнес:
— А как насчет антисанитарии? Голода? Страшных болезней?
— Я год проработал в приемном отделении. Думаю, меня уже не удивишь
никакими медицинскими ужасами.
— А проказа? Оспа?
— Должен признаться, в Мичигане я ни одного такого случая не встречал.
Вы что, задались целью меня отговорить?
— В каком-то смысле, — признался он, заговорщицки нагнувшись и
выпустив мне в лицо отвратительное облако дыма. — Потому что если вы в
конечном счете сломаетесь, то лучше сделать это здесь, чем в Африке.
Вдруг подала голос голландка:
— Объясните, почему вы решили ехать в страны
третьего мира
, вместо
того чтобы посещать больных на дому где-нибудь на Парк-авеню?
— А желание помогать людям вы в счет не берете?
— Ну, это очень банальный ответ, — заявил Санчо Панса,
предварительно законспектировав мои слова. — Может, придумаете что-
нибудь пооригинальнее?
Я начал терять терпение. И самообладание.
— Сказать по правде, вы меня разочаровали. Я думал, что в
Медсин
Интернасьональ
работают сплошные альтруисты, а не такие прожженные циники и
зануды.
Троица обменялась взглядами, после чего Франсуа Пелетье опять повернулся ко
мне и в лоб спросил:
— А как насчет секса?
— Ну, Франсуа, не здесь же... Не при всех, — огрызнулся я. Мне уже
было все равно, что они решат.
Его клевреты расхохотались. И сам Франсуа тоже.
— Ну вот, Мэтью, вы ответили и на другой крайне важный для меня вопрос.
С чувством юмора у вас все в порядке. — Он протянул руку. — Добро
пожаловать в команду.
К этому моменту я уже и сам не был уверен, что хочу быть в этой команде. Но,
вспомнив, в какую даль мне пришлось лететь и через какое унижение пройти, я
решил принять предложение. По крайней мере, не отвергать его с порога. Утро
вечера мудренее.
Трехнедельная подготовка к поездке в Эритрею должна была начаться через
день. Так что у меня было сорок восемь часов, чтобы насладиться красотами
Парижа.
Я въехал в ночлежку на Левом берегу, снятую организаторами для кандидатов на
поездку, и сразу решил, что она не лишена колорита. Это был клоповник, из
тех, где каждая комната представляет собой воплощенное убожество (в том, что
обстановка одинаково обшарпана во всех номерах, у меня сомнений не было), а
каждая кровать издает страшный скрип. У меня мелькнула мысль, что Франсуа
нарочно решил закалить нас перед грядущими испытаниями.
Мой брат Чаз говорил мне, что в Париже, даже если постараться, не найти
плохой еды, и оказался совершенно прав. Я питался в заведении под названием
Ле Пти Зэнк
, где на первом этаже надо было выбрать себе экземпляр из
всевозможных экзотических ракообразных, а потом тебе его подавали наверх.
Если бы у меня хватило смелости поинтересоваться названием тварей, которых я
поедал, я, вероятно, не получил бы от них такого удовольствия.
Следующие два дня оказались настоящим шоком для моего организма. Задаться
целью осмотреть художественные сокровища Парижа за такое короткое время —
все равно что попробовать одним махом заглотить слона. Но я приложил к тому
максимум усилий. С рассвета до поздних сумерек я каждой порой вбирал в себя
этот волшебный город.
После того как меня выставили из Лувра, с тем чтобы сразу запереть музей на
ночь, я наскоро перекусил в каком-то бистро по соседству и пешком побрел по
бульвару Сен-Мишель, пока не оттоптал ноги настолько, что был не в силах
больше куда-нибудь двигаться, как только вернуться в компанию тараканов в
своей комнате.
Стоило мне присесть — кажется, впервые за весь день, — и я окончательно
сломался перед разницей во времени, преследовавшей меня с самого прибытия.
Не разуваясь, я рухнул на кровать и моментально погрузился в постпарижскую
кому.
Естественно, я в точности помню эту дату: 3 апреля 1978 года. Начался этот
день, впрочем, как все другие: я побрился и принял душ, выбрал свою самую
крутую рубашку (голубой батник с коротким рукавом), после чего направился на
улицу де Сен-Пэр, где меня ожидал первый день подготовки к операции
Эритрея
.
Ко мне уже вернулась уверенность в себе, я снова знал, чего хочу, и был
готов ко всему.
Только не к ожидавшей меня засаде эмоционального свойства.
Большинство моих товарищей уже были в сборе и непринужденно общались за
чашкой кофе. Франсуа Пелетье, делая короткие перерывы между затяжками,
познакомил меня с четырьмя кандидатами-французами (одна из которых была
очень симпатичная девушка), двумя голландцами (у одного на голове была
большая шляпа, ему предстояло проводить основную часть анестезии — только не
спрашивайте меня, какая тут связь).
И с Сильвией.
У меня перехватило дыхание. Это была поэма без слов.
Все в этой девушке было прелестно. Сильвию можно было назвать антиподом
Медузы: та была столь страшна на вид, что одним взором обращала все живое в
камень — тут от одного взгляда ты превращался в желе.
Девушка была в джинсах, тонком свитере и без всякой косметики. Длинные
черные волосы собраны сзади в конский хвост. Но этой простотой вряд ли можно
было кого-то обмануть.
— Не делай поспешных выводов из ее внешности, — предостерег
Франсуа. — Сильвия — искусный диагност, поэтому я взял ее, невзирая
даже на то, что дед у нее был фашист, а отец всеми силами способствует
распространению рака легких.
— Добрый день, — выдавил я, хватая ртом воздух. — Грехи ее
деда я еще могу понять, но в чем заключается канцерогенность ее отца?
— Все очень просто, — усмехнулся Франсуа. — Его фамилия —
Далессандро.
— Владелец
ФАМА
? Итальянского автомобильного концерна?
— Вот именно. Главный загрязнитель шоссейных и прочих дорог. Не говоря
уже о вредных отходах их производства... — Франсуа произносил это с каким-то
извращенным восторгом.
Я взглянул на девушку и спросил:
— Он меня опять разыгрывает?
— Нет, все правильно. Обвинение обоснованно, — призналась
она. — Прошу обратить внимание, что наш апостол Лука забыл упомянуть,
что мой экологически грешный отец в войну воевал на стороне американцев. А
вы сами откуда, Мэтью?
— По случайному совпадению, из еще одной столицы автомобилестроения —
Диборна, штат Мичиган. Только моя фамилия не Форд.
Франсуа, показывая на меня пальцем, шутливо предостерег:
— Между прочим, Сильвия, с этим типом надо держать ухо востро. Это он
только притворяется таким простачком с крестьянской фермы. А на самом деле
он профессиональный пианист и владеет итальянским.
— Правда? — Она взглянула на меня с уважением.
— Ну, до вашего английского мне очень далеко. Но когда вы всерьез
занимаетесь музыкой, итальянский вам просто необходим.
— Un amante dell opera? Вы любите оперу? — живо спросила она.
— Да. А вы?
— Безумно! Если вы родились в Милане, то неизбежно будете сходить с ума
по двум вещам — футболу и опере. La scalciata и La Scala.
— И la scallopina, — добавил я, гордый своей эрудицией.
В этот момент Франсуа прорычал:
— А теперь все займите свои места и закройте рот! Коктейль будет позже.
Разговор моментально стих, и мысли присутствующих сосредоточились на
медицине.
Все расположились как кому удобнее. Сильвия и еще двое сели прямо на пол,
по-турецки.
— Позвольте вас сразу предостеречь, — с места в карьер начал
Франсуа. — Если кто-то еще не успел возненавидеть меня всей душой, то
это наверняка произойдет к концу первой недели нашей работы в поле. Там
будет очень жарко и опасно. И все время на нервах. В таких условиях вам еще
бывать не приходилось. Эфиопия и до гражданской войны входила в число
беднейших стран мира, с годовым доходом девяносто долларов на душу
населения. Народ там живет в условиях постоянного голода, усиливаемого
нескончаемой засухой. Это подлинный кошмар.
Он перевел дух и сказал:
— А теперь, как и подобает, начнем с чумы.
Проект номер 62 организации
Медсин Интернасьональ
был запущен.
Судя по всему, в том, что касается женщин, я испытываю комплекс
киноперсонажа Гручо Маркса, которому открывают двери там, куда он вовсе и не
рвется. Стоит какой-нибудь особе противоположного пола проявить ко мне
маломальский интерес, как я пускаюсь в бегство. Так случилось и в Париже в
то утро.
Но, конечно, не с Сильвией, а с Дениз Лагард.
Это была бойкая остроумная докторша из Гренобля с впечатляющим
балконом
—
как живописно выражаются французы. (Поразительно, как быстро набираешься
полезных словечек!) В любой другой ситуации она показалась бы мне
исключительно аппетитной.
Ужинать мы все отправились в какой-то ресторан, где подавали — хотите
верьте, хотите нет — более двухсот сортов сыра. В обычных обстоятельствах я
бы сейчас пребывал в гастрономическом раю. Но в тот вечер мои вкусовые
рецепторы, как и все прочие органы чувств, совершенно одеревенели. Слишком
сильным оказалось первое впечатление, произведенное на меня Сильвией.
Дениз ухитрилась сесть рядом со мной и, не смущаясь, двинулась в атаку.
Через три часа, попивая кофе, она с беззастенчивой откровенностью объявила:
— Мэтью, я нахожу тебя крайне привлекательным.
Я отреагировал ответным комплиментом, надеясь, что это не заведет меня туда,
куда, несомненно, должно было завести.
— Хочешь, я покажу тебе Париж? К несчастью, ответил я неудачно:
— Спасибо, я его уже видел.
Она все поняла, и у меня появился первый враг.
Сильвия никогда не бывала одна. Подобно персонажу известной сказки, она
всюду появлялась в сопровождении вереницы поклонников и прихлебателей обоего
пола.
И я быстро понял, насколько плотно ее опекают. В самом зловещем смысле.
В ту пятницу я пришел на лекцию рано. Взглянув от нечего делать в окно, я
заметил Сильвию, она грациозно прошагала по тротуару и вошла в здание.
Любуясь ею, я вдруг заметил, что в дополнение к обычной свите метрах в ста
сзади за ней следует огромный, похожий на шкаф тип средних лет. У меня
появилось пугающее ощущение, что он ведет за ней слежку. Конечно, это мог
быть и плод моего воображения, поэтому сразу я ей ничего не сказал.
Получасовой перерыв на обед мы (согласен, не слишком по-французски)
проводили тут же, поглощая свои сандвичи-багеты. Сильвия вышла на улицу,
чтобы купить газету. За несколько минут до начала следующей лекции я увидел,
как она возвращается. В десятке метров от нее торчал тот же дядька,
напряженно следивший за ней взглядом.
Теперь я точно знал, что ничего не придумываю, и решил ее предостеречь.
После занятий, когда мы дружной стайкой вернулись в свой
Термит-Хилтон
,
как мы окрестили ночлежку, я бесстрашно спросил у Сильвии, не откажется ли
она пропустить со мной по стаканчику и переговорить по одному
конфиденциальному вопросу.
Она ответила дружелюбным согласием, и мы отправились в небольшой винный
погребок по соседству.
— Итак? — улыбнулась она, глядя, как я втискиваюсь в тесную
кабинку с бокалом белого вина в каждой руке. — В чем дело?
— Сильвия, я не сомневаюсь, что у тебя этот вечер уже распланирован.
Поэтому буду краток. Не хочу тебя расстраивать... — Я колебался. — Но
мне кажется, за тобой кто-то следит.
— Я знаю. — Она нисколько не удивилась.
— Знаешь?
— За мной всегда следят. Отец боится, как бы со мной чего не случилось.
— Иными словами, этот тип — твой телохранитель?
— В некотором роде. Но я предпочитаю думать о Нино как о моем добром
волшебнике. Ты не думай, папа у меня не сумасшедший. Мне горько это
говорить, но причины у него достаточно веские... — Голос у нее дрогнул.
О господи! Я, кажется, наступил на больную мозоль. Я вдруг вспомнил, что ее
мать много лет назад была похищена и убита. Я сам читал в газетах. Пресса
кричала об этом по обе стороны океана.
— Ах ты, — смущенно пробурчал я. — Прости, что спросил. Мы
можем вернуться к остальным.
— А куда нам спешить? Допьем лучше свое вино и немного посплетничаем.
Ты следишь за чемпионатом НБА?
— Не очень вни
...Закладка в соц.сетях
