Жанр: Любовные романы
Очищение смертью
... все равно.
Ну, может быть, совсем чуть-чуть... Но Ева решила, что не обязана признавать
это вслух.
— Могу я надеяться заинтересовать тебя мертвым священником?
— Ладно, ладно. — Пибоди испустила тяжелый вздох, исполненный
вселенской печали. — Ладно! Наколка, скорее всего, ничего не значит. Люди
часто делают себе наколки, а потом жалеют. Вот поэтому так популярны
переводные картинки. Он мог сделать наколку в юности, а потом решил, что
это... ну, не знаю... недостойно его сана, что ли.
— Ножевые раны?
— Иногда священники и проповедники посещают опасные или сомнительные
места. Может, его пырнули, когда он пытался кому-то помочь. А старый шрам —
это могло быть еще в юности, еще до священства.
— Ладно, с обеими версиями я могу согласиться. — Ева вырулила из гаража
полицейского управления. — Пластика?
— Это сложнее. Но, может, ему повредили портрет. Автоавария, допустим,
вся физия изрезана. Может, церковь или какой-нибудь состоятельный прихожанин
оплатили операцию.
— Проверим медкарту и узнаем.
— Но ты на это не купишься.
— Пибоди, я этого и даром не возьму.
У себя в кабинете полицейского управления Ева написала предварительный отчет
и завела дело об убийстве. Потом она подготовила доску, прикрепила в центре
фотографию Флореса с удостоверения личности. И провела несколько минут,
просто глядя на это фото.
Семьи нет. Уголовного досье нет. Никаких материальных ценностей.
Публичное отравление, думала она, можно рассматривать как своего рода
публичную казнь. Религиозную символику игнорировать нельзя, слишком уж это
нарочито. Религиозная казнь?
Ева снова села и начала составлять хронологическую шкалу по показаниям
свидетелей и памятке, составленной для нее Лопесом.
05:00 — встает. Утренняя молитва и медитация (у себя в комнате).
05:15 — душ, одевание.
05:40 (приблизительно) — покидает приходской дом вместе с Лопесом, идет в
церковь.
06:00 — 06:35 — помогает Лопесу во время службы. Доступ к вину для причастия
и к печенью — поправка — к гостиям.
06:30 (приблизительно) — Роза О'Доннелл прибывает в — незапертый —
приходской дом.
06:45 (приблизительно) — покидает церковь вместе с Лопесом, идет в
приходской дом.
7:00 — 8:00 — съедает в приходском доме вместе с Лопесом завтрак,
приготовленный Розой О'Доннелл.
8:00 — 8:30 — уходит в общий кабинет готовить проповедь к заупокойной
службе.
8:30 — Роберто и Мадда Ортиц прибывают в церковь — сопровождают гроб с телом
Ортица.
8:40 — возвращается в церковь с Лопесом, приветствует семью, помогает
разместить цветы.
9:00 — удаляется в ризницу, где находится дарохранительница, чтобы
переодеться к службе.
9:30 — начинает службу.
10:15 — выпивает отравленное вино.
Другими словами, у убийцы было время от пяти сорока до шести тридцати, чтобы
войти в дом настоятеля, взять ключи от ящика — черт, дарохранительницы — и
от семи до девяти ноль-ноль, чтобы отравить вино. В любой момент от семи до
девяти убийца мог вернуться в дом настоятеля и положить ключи на место.
Довольно большие окна
, — думала Ева, — особенно, если убийца — один из
прихожан и все привыкли видеть его или ее в церкви и в квартале
.
Даже без ключей обойти такой замок ничего не стоит. Это смехотворно просто,
если убийца наделен элементарными навыками. Получить доступ к ключам тоже
смехотворно просто, особенно, если убийца знал, где они хранятся, знал
обычный порядок служб в церкви и распорядок приходского дома.
Так что
как
— не вопрос, хотя это
как
, безусловно, поможет арестовать
убийцу. Главный вопрос —
почему
. А ответ на него надо искать в личности
Мигеля Флореса.
Ева взяла фото серебряного медальона — лицевую и оборотную стороны.
Этот медальон был дорог ему. Настолько дорог, что он прятал его и держал
поближе к себе, чтобы можно было достать, потрогать, взглянуть. Липкая лента
свежая, но на задней стенке ящика остались следы более старой ленты. Он
давно хранил медальон, но вынимал его из тайника сравнительно недавно.
Ева еще раз прочитала выгравированные крошечные буковки.
Кто такой Лино?
Испанское нареченное имя, прочла Ева, проведя быстрый поиск по Интернету, в
английском варианте — Лайнус. Восходит к слову
лён
, но вряд ли это имеет
отношение к делу, решила она.
Согласно анкетным данным, мать Флореса умерла в 2027 году, так что
мамой
,
сделавшей гравировку на оборотной стороне медальона, не могла быть Анна
Флорес. Испанское имя, ссылка на испанскую икону, но все остальное по-
английски. Ей это говорило о смешении культур. Испанские корни на
американской почве? Соответствует Флоресу.
Может быть, Лино был другом, коллегой, любовником? Флоресу было шесть лет,
когда была сделана гравировка. Сирота, попавший в государственную систему.
Что это такое, она знала как никто другой.
Чего она не знала, так это как заводить прочные и продолжительные связи с
другими детьми, попавшими в государственную систему, но не все же такие, как
она. Возможно, Флорес в этом преуспел и сохранил медальон в память о друге.
Но тогда зачем ее прятать?
Не был усыновлен, но церковь дала ему образование. Может, этот Лино и был
тем, кто проявил к нему интерес, помог ему получить образование?
Ева повернулась к компьютеру и начала углубленный поиск по Мигелю Флоресу.
Вошла Пибоди и открыла было рот, чтобы заговорить.
— Как раз вовремя, — проворчала Ева, не отрываясь от компьютера. — А то
я вижу, что моя кофейная кружка пуста.
Пибоди мученически закатила глаза к потолку, взяла кружку, подошла к
автоповару и запрограммировала еще одну.
— Добывать медкарту из Мексики — это такая мука! Нет записей о лечении
ножевой раны, никаких косметических операций. Приложив героические усилия, —
вот почему я тоже имею право на кофе — я получила доступ к его медкарте на
время пребывания в Мексике. Там тоже ничего нет — ни по ножевой ране, ни по
пластике.
Откинувшись на спинку стула, Ева взяла кружку кофе.
— А что есть в мексиканских записях?
— Да ничего выдающегося. Ежегодные осмотры, коррекция зрения, санация
зубов раз в полгода, лечение от кишечного вируса, обработан порез на пальце.
Никаких серьезных вмешательств.
— Ясно. А за пять лет в Нью-Йорке?
— Тоже ничего особенного. Ежегодные осмотры и т.д. и т.п., пара
растяжений и вывихов, один раз — смещение указательного пальца, еще один —
поврежденное колено.
— Ну, это спортивные травмы, скорее всего. — Барабаня пальцами по
столу, Ева задумалась. — Странно, что у него не было подобных травм в
Мексике. Достань мне зубные снимки из Мексики.
— Господи! Ты хоть представляешь, сколько канцелярской пыли мне
придется проглотить, чтобы их добыть? Он пару раз переезжал, а это значит,
не один дантист, а несколько, к тому же это католики, а с ними иметь дело не
так-то просто, они свои секреты блюдут. Зачем тебе...
Обычно Пибоди требовалось время, но, в конце концов, до нее доходило.
— Ты думаешь, этот парень — не Мигель Флорес?
— Я думаю, убитого парня звали Лино.
— Но... — запнулась Пибоди, — но это же значит, что он, может, и вовсе
не был священником! Но он стоял на алтаре, служил мессу, венчал людей,
хоронил...
— Может, Бог покарал его за это. Дело закрыто. Арестуем Господа еще до
конца смены. Мне нужны эти зубные снимки из Мексики и зубные снимки отсюда,
из Нью-Йорка.
— Я точно знаю: все эти шутки насчет ареста Господа — это святотатство.
— Пибоди задумчиво отпила кофе. — С какой стати кому-то прикидываться
священником? Им же ничего нельзя — ни секса, ни клевых шмоток. И надо знать
все эти правила, запреты. По-моему, там чертова уйма всяких правил.
— А может, он обучался по скоростному методу. Может, он решил, что дело
того стоит. Может, он и есть Мигель Флорес. Давай достанем снимки и узнаем.
Когда Пибоди вышла, Ева повернулась в кресле и принялась изучать фотографии
на доске.
— Но ведь ты не Мигель, верно, Лино?
Она включила телефон и сама позвонила в Мексику.
На это ушло двадцать минут, у нее началась головная боль от раздражения, но
она добилась разговора с человеком, который не только сносно говорил по-
английски, но и лично знал Мигеля Флореса.
Это был древний старик с двумя тонкими дорожками белоснежных волос,
свисающих по бокам покрытой пигментными пятнами лысины. Мутные темные глаза
щурились на нее с экрана видеотелефона.
— Отец Родригес, — начала Ева.
— Что? Что?
— Отец Родригес, — повторила она, увеличив громкость на аппарате.
— Да-да, я вас слышу. Незачем так кричать!
— Извините. Я лейтенант Даллас, Департамент полиции и безопасности Нью-
Йорка.
— Чем я могу вам помочь, лейтенант Балласт?
— Даллас. — Ева заговорила по слогам. — Вы знали священника по имени
Мигель Флорес?
— Кого? Говорите громче! Милосердный Иисус!
— Мигель Флорес. Вы его знали?
— Да, я знаю Мигеля. Он служил здесь, в миссии Святого Себастьяна,
когда я был настоятелем. До того, как меня спровадили на пенсию. Позвольте
вас спросить, сестра Балласт, как может священник уйти на пенсию? Мы
призваны служить Богу. Разве я больше не способен служить Господу нашему?
У Евы задергалось веко.
— Я лейтенант, офицер полиции города Нью-Йорка. Вы можете мне сказать,
когда вы в последний раз видели Мигеля Флореса?
— Когда он вдруг вбил себе в голову, что ему нужен год или больше,
чтобы попутешествовать, познать самого себя, определить, правильно ли он
выбрал свое призвание. Вздор! — Родригес ударил костлявой рукой по
подлокотнику... Похоже, это было инвалидное кресло. — Мальчик был рожден для
служения. Но епископ дал ему отпуск, и он уехал.
— Это было около семи лет назад?
Родригес уставился в пространство.
— Годы идут.
Я даром трачу время
, — подумала Ева, но все-таки продолжила:
— Я перешлю вам фотографию.
— Зачем мне ваша фотография?
— Не моя фотография. — Интересно, есть ли на небе такой святой, чтоб
послал ей терпения добраться до конца беседы, не срываясь на крик? — Я
собираюсь переслать вам фотографию. Она появится на экране. Вы можете мне
подтвердить, что это Мигель Флорес?
Ева отдала команду
отправить
и принялась внимательно следить за
Родригесом. Его глаза прищурились и превратились в узенькие щелочки, он
подался вперед, да так, что чуть не уперся носом в экран.
— Может быть. Снимок нечеткий.
Четче не бывает
, — с тоской подумала Ева.
— Есть еще кто-нибудь, кто знал Флореса?
— Я его знаю, разве я не говорил?
— Да, вы сказали. — Ева убрала с экрана фотографию и перевела дух. —
Флорес давал о себе знать, когда уехал в путешествие?
— Академический отпуск. — Родригес презрительно фыркнул. — Они послали
отца Альбано ему на смену. Вечно опаздывает этот отец Альбано.
Пунктуальность — знак уважения, разве не так?
— Флорес. Мигель Флорес связывался с вами после отъезда?
— Он же не вернулся, так? — с горечью проворчал Родригес. — Писал мне
раз или два. Может, больше. Из Нью-Мексико — он оттуда родом. Из Техаса, а
может, из Невады. Еще откуда-то. Потом пришло письмо от епископа. Мигель
попросил перевести его, и ему устроили перевод в один нью-йоркский приход.
— Можете назвать мне имя епископа, который дал разрешение на перевод?
— Кого?
Ева повторила, осторожно повышая громкость.
— Епископ Санчес. А может, епископ Вальдес.
— У вас есть эти письма? Вы сохранили письма от Флореса?
— Нет. — Родригес нахмурился. Во всяком случае, Еве так показалось.
Трудно было сказать наверняка. — Была открытка. Куда я дел открытку? Из
Аламо. А может... Может, она была от отца Сильвы?
Когда-нибудь, — сказала себе Ева, — я тоже буду такой же старой, как
Родригес, и тоже буду доводить всех до белого каления. И тогда я просто
застрелюсь из табельного оружия, чтобы разом со всем покончить
.
— Если найдете открытку и окажется, что она от Флореса, буду вам
признательна, если вы пошлете ее мне. Я верну ее вам. Я передам вам текст со
своей контактной информацией.
— С какой стати мне посылать вам открытку?
— Я расследую смерть священника, идентифицированного как Мигель Флорес.
Мутная пелена рассеялась, взгляд черных глаз прояснился.
— Мигель? Мигель умер?
— Мужчина, идентифицированный как Мигель Флорес, умер этим утром.
Старик наклонил голову и что-то зашептал по-испански. Ева решила, что это
молитва.
— Примите мои соболезнования.
— Он был молод, полон энергии... Он был умен, часто сомневался в себе.
Пожалуй, слишком часто. Как он умер?
— Он был убит.
Родригес перекрестился, потом сжал в кулак распятие, висевшее у него на шее.
— Значит, он сейчас на небесах.
— Отец Родригес, у Флореса был серебряный медальон со Святой Девой
Гваделупской?
— Я не помню. Но я помню, он всегда носил небольшой медальон со святой
Анной в память о своей матери. Ее убили, когда он был совсем маленьким.
— У Флореса был знакомый по имени Лино?
— Лино? Здесь такое имя не редкость. Возможно, он кого-то знал.
— Спасибо, святой отец. —
Гоняешься за своим хвостом, Ева
, — сказала
она себе. — Спасибо, что уделили мне время.
— Молодой Мигель отправился на небеса, — пробормотал Родригес. — Надо
написать монсеньору Куилби.
— А кто это?
— Спонсор Мигеля. Можно сказать, его наставник. Он должен об этом
узнать... Ах да, он же умер... Да, давно уже умер. Значит, некому писать.
— Где Мигель познакомился с монсеньором Куилби?
— В Нью-Мексико, когда он был ребенком. Монсеньор позаботился, чтобы
Мигель получил хорошее образование, сам подготовил его к рукоположению. Он
был духовным отцом Мигеля. Мигель часто вспоминал о нем, надеялся заехать к
нему во время своих странствий.
— Он был жив, когда Флорес взял академический отпуск?
— Да, но при смерти. Отчасти поэтому Мигель и хотел уехать. Отчасти
поэтому у него и случился кризис веры. Я должен пойти помолиться за их души.
Родригес так внезапно оборвал разговор, что Ева заморгала.
Письма из Нью-Мексико, духовный отец, умирающий в Нью-Мексико... Можно
биться об заклад, Флорес нанес визит Куилби во время своего академического
отпуска.
И куда же отправляются священники, когда умирают?
3
Более содержательный разговор состоялся у Евы с сестрой Патрицией, лечащим
врачом Александра Куилби в последние дни его жизни, протекшие в доме
престарелых
Добрый пастырь
.
Пока Ева осмысливала услышанное и делала пометки, в кабинет ввалилась Пибоди и вскинула руки вверх.
— Я тону в канцелярской пыли. Захлебываюсь, выбиваюсь из сил.
— Держись. Где зубные снимки?
— Завязли в проклятой канцелярщине. Я нашла дантиста, но дантист заодно
оказался дьяконом и просто хреном. По всем трем измерениям. Он не даст нам
записи без одобрения епископа.
— Получи судебное предписание.
— Я над этим работаю. — Опять Пибоди вскинула руки. — Неужели ты не
видишь мозолей? Эта зубная фея связана с церковью, а у судей коленки
слабеют, когда вмешивается церковь. Наш объект мертв, он официально опознан.
Никто не хочет выкладывать зубные снимки, пока этот парень — епископ — не
даст свое благословение или что-то в этом роде. С зубными снимками в Нью-
Йорке та же история.
— Ну так поговори с епископом, пусть даст разрешение, или как оно у них
называется...
— Ты что, не видишь, я истекаю кровью? — Пибоди указала на свои кроваво-
красные кроссовки на воздушной подошве. — Я добралась до помощника епископа,
и это была кровавая битва с множеством жертв. А результат один: я должна
подать прошение в письменном виде, причем в трех экземплярах. Епископ
рассмотрит прошение и объявит о своем решении в десятидневный срок.
— Чушь собачья!
— Мне надо выпить спиртного и прилечь, — заявила Пибоди.
— Выведи его на связь, — приказала Ева. — Отсюда.
— Только, чур, я останусь посмотреть!
Пибоди набрала номер, вывела связь на экран компьютера, дождалась ответа,
после чего плюхнулась на стул для посетителей, жалобно скрипнувший от
грубого обращения.
Помощник епископа, некий отец Стайлз, появился на экране. Ева решила, что
вид у него благостный и подобострастный в одно и то же время.
— Лейтенант Даллас, полиция Нью-Йорка.
— Да, лейтенант, я уже говорил с вашей помощницей.
— Напарницей, — поправила его Ева, и Пибоди одобрительно подняла два
больших пальца.
— Прошу прощения, с напарницей. Я объяснил ей процедуру подачи
прошения.
— А теперь, позвольте, я вам кое-что разъясню. На столе в морге лежит
мертвый парень. Он может быть, а может и не быть Мигелем Флоресом. Чем
больше вы морочите мне голову, тем дольше он пролежит на столе в морге. А
чем дольше он лежит на столе в морге, тем легче информации — например, о
том, что какой-то парень в остроконечной шапке из Нью-Мексико препятствует
расследованию убийства, — просочиться в прессу.
Глаза Стайлза округлились в непритворном шоке. Ева видела, что он искренне
потрясен.
— Юная леди, такое неуважение не поможет вам...
— Лейтенант. Лейтенант Ева Даллас, отдел убийств, Департамент полиции и
безопасности Нью-Йорка. Я не питаю к вам ни малейшего уважения. Я вас не
знаю. Я не знаю вашего епископа, так что — представляете? — его я тоже не
обязана уважать. И плевать я хотела с высокой колокольни, уважаете вы меня
или нет, но вы обязаны уважать закон.
Ева дала ему повозмущаться еще секунду и продолжила артподготовку:
— А вам бы следовало знать силу прессы, приятель. Вы же не хотите,
чтобы эта история разлилась по всем телеканалам? Попробуйте только мне
препятствовать, не сомневайтесь, я вам это устрою. Так что лучше уговорите
вашего епископа скооперироваться с мексиканским епископом, и пусть они оба
скажут своим подопечным дантистам, чтоб выдали мне нужные записи. И если к
полудню завтрашнего дня по нью-йоркскому времени эти записи не лягут мне на
стол, вы горько пожалеете. Дошло?
— Угрозы вряд ли...
— Ничего вы не поняли. Никаких угроз. Факты.
— Есть определенные правила в рамках церковной иерархии. Это ведь
двойной запрос, к тому же между двумя странами. Подобные запросы требуют...
—
Священник отравлен в церкви освященным вином на заупокойной службе.
Католические иерархи препятствуют полицейскому расследованию
. Такие будут
заголовки. И это еще цветочки. Как насчет вот этого? — продолжала Ева, войдя
во вкус: —
Тело священника гниет в морге, пока епископы блокируют
следствие
. Это всего лишь зубные записи и снимки. Это всего лишь зубы. Или
они будут у меня к полудню, или я приду лично, и не просто так, а с ордером
за воспрепятствование правосудию. И там будет указана ваша фамилия.
— Я, разумеется, поговорю с епископом.
— Отлично. И лучше бы прямо сейчас.
Ева оборвала связь и откинулась в кресле.
— Я твоя рабыня, — заявила Пибоди. — Стираю со щек слезы благоговейного
трепета.
— Ну что ж, было весело. У меня только что состоялся не такой крутой и
не такой забавный разговор с монахиней... с монахиней-доктором, — добавила
Ева, — из дома престарелых для священников в...
— У них такое есть? Дома престарелых?
— Похоже, есть. Священник, который спонсировал и обучал Флореса, платил
за его образование и так далее, был ее пациентом. Семь лет назад Флорес взял
академический отпуск у себя по месту службы в Мексике. Считалось, что это на
год, не больше. Этот старый священник — Куилби — был смертельно болен,
Флорес его навестил. Эта женщина его вспомнила. Куилби о нем часто говорил,
они переписывались.
— Она смогла опознать его по фото?
— Она не уверена. Все-таки после того визита прошло почти семь лет.
Говорит, похож, но, как ей помнится, у Флореса лицо было полнее и волосы не
такие густые. И то, и другое — не постоянные признаки, так что нам это никак
помочь не может. Флорес оставил ей номер мобильника и электронной почты,
чтобы она с ним связалась, когда Куилби умрет. Она так и сделала. Связалась
с ним через пять месяцев, когда Куилби умер. Он не ответил и на похороны не
приехал. Между тем Куилби выразил пожелание, с которым Флорес согласился,
чтобы именно Флорес служил по нему заупокойную мессу. Он больше не
контактировал с домом престарелых, с тех пор как попрощался с Куилби в июле
пятьдесят третьего.
— Этот парень тебя учил, ты его навестил вскоре после ухода в долгий
отпуск, и вот он умирает, а ты и носа не кажешь? Как-то это не похоже на
служителя церкви. По-моему, это вообще не по-людски. — Пибоди изучила
фотографию на доске. — Надо будет найти других людей, знавших Флореса еще до
его появления в Нью-Йорке.
— Я над этим работаю, — отозвалась Ева. — И хочу поработать еще над
парой аспектов. В деле нет ДНК Флореса, но я попросила Морриса отослать
образец ДНК убитого в лабораторию. Может, нам повезет. А пока, кто бы он ни
был, Флорес или Джон Ячменное Дерьмо, он все равно мертв. Пошли поговорим с
Роберто Ортицем.
Еве казалось, что похоронам и поминкам уже должен был прийти конец.
Выяснилось, что нет. Роберто Ортица с двумя сотнями родственников и близких
друзей она обнаружила в семейном ресторане
Абуэло
.
Он оказался высоким и весьма импозантным господином, крепким и бодрым для
своих восьмидесяти с чем-то лет. В ответ на просьбу Евы поговорить с ним и
его женой он провел их на третий этаж, где уровень шума заметно снизился, и
распахнул дверь в аккуратную гостиную с разноцветными диванами и весьма
смелыми постерами на стенах.
На одном из постеров была изображена давняя подруга Евы, ныне звезда эстрады
Мэвис Фристоун в
костюме
леди Годивы, то есть прикрытой только пышными
волосами. Наращенные волосы всех цветов радуги искусно прикрывали ее соски и
причинное место, а на лице сияла широкая улыбка.
А вот создающий настроение экран был настроен на изображение идиллического
луга под безоблачно-голубым небом.
— Мы держим эту квартиру для семьи. Сейчас в ней живет внучка моего
двоюродного брата. Она учится в колледже и помогает в ресторане. Садитесь,
пожалуйста.
Когда Ева и Пибоди сели, он тоже опустился в кресло с долгим тихим вздохом.
— У вас сегодня трудный день... — начала Ева.
— Мой отец прожил долгую жизнь. И каждую минуту каждого дня он проживал
до упора. Открыл ресторан, когда ему было двадцать пять, и назвал его в
честь своего деда. Потом он стал отцом, потом у его детей родились дети и
так далее. Семья, община, церковь. Вот, что он больше всего любил, вот, во
что верил. Необязательно в таком порядке, — добавил Роберто с улыбкой. —
Каждую минуту каждого дня, сколько мне Господь еще отпустит, я буду
тосковать по нему. — Он опять вздохнул. — Но ведь вы пришли поговорить не о
моем отце, а об отце Флоресе, спаси Господи его душу.
— Вы знали его лично?
— О да. Он принимал участие в жизни прихода, был очень активен. Много
сил и времени уделял молодежному центру. Моя семья тоже много вкладывает в
молодежный центр. Денежные пожертвования, а те, кто может, принимают личное
участие. Чтобы такое случилось, да еще в церкви — это неслыханно.
— Вы с женой первыми прибыли на место. Привезли цветы и все, что нужно,
для похорон.
— Да. — Роберто оглянулся, потому что в эту минуту в гостиную вошли две
женщины и молодой человек, нагруженные подносами с едой и напитками. — Вы
должны поесть, — добавил он, пока вошедшие расставляли на столе тарелки,
приборы, стаканы и еду.
— Я принесла чай со льдом. — Женщина постарше, блондинка с зеленовато-
карими глазами, наполнила два стакана. — Я Мадда Ортиц. Простите, что
перебиваю. — Она с рассеянной улыбкой отослала молодую пару жестом, а сама
опустилась на подлокотник кресла, в котором сидел ее муж. — Прошу вас,
...Закладка в соц.сетях
