Жанр: Любовные романы
Очищение смертью
Два громких убийства — католического священника и евангелического
проповедника — потрясают общественное мнение Нью-Йорка. Оба умирают при
большом стечении народа — один завершая заупокойную службу, другой во время
страстной проповеди. Какие же страшные тайны скрывал каждый из погибших, за
что поплатился жизнью? Кем были служители церкви — ангелами или демонами?
Лейтенант нью-йоркской полиции Ева Даллас, принимаясь за расследование,
убеждена: эти смерти связаны между собой. Она берется установить, кто именно
освятил причастие святых отцов цианистым калием...
Шла заупокойная служба. Священник поставил плоское блюдо с облатками и чашу
с дешевым красным вином на льняной плат с изображением Иисуса Христа во
гробе и четырех евангелистов по углам, застилающий алтарь. И блюдо, и чаша
были серебряные. И то, и другое — дары человека, сейчас лежавшего в убранном
цветами гробу. Гроб стоял у подножия двух истертых ступеней, отделявших
священника от его прихожан.
Покойный прожил сто шестнадцать лет и на протяжении всех лет был добрым
католиком. Его жена скончалась всего десятью месяцами ранее, и все эти
десять месяцев он оплакивал ее.
А теперь его дети, внуки, правнуки и праправнуки заполняли скамьи старинной
церкви в испанском Гарлеме. Многие были местными прихожанами, но большинство
приехали специально, чтобы отдать последний долг покойному. Оба пережившие
его брата присутствовали на церемонии, равно как и его двоюродные братья и
сестры, друзья и соседи, коими были забиты скамьи, проходы да и вся церковь.
Гектор Ортиц был хорошим человеком, он прожил хорошую жизнь и скончался
мирно в своей постели, окруженной семейными фотографиями и многочисленными
изображениями Иисуса, Марии и его любимого святого — святого Лаврентия.
Святого Лаврентия поджарили за его веру, и по иронии судьбы он со временем
стал считаться покровителем всех рестораторов.
Гектора Ортица будут оплакивать, его будет не хватать. Но хорошая долгая
жизнь и легкая смерть придали заупокойной мессе оттенок умиротворения и
смирения. Те, кто лил слезы, оплакивал скорее себя, чем усопшего.
Вера, —
подумал священник, — укрепит их убеждение в том, что Гектор Ортиц пребывает
на небесах
. Он исполнял привычный ритуал, настолько знакомый, что у него
хватало времени следить за лицами прихожан. Они рассчитывали на него, он
должен был вести их за собой, провожая покойного в последний путь.
В воздухе смешивались запахи цветов, ладана и дыма восковых свечей.
Мистический аромат. Дух высшей силы, ее присутствие.
Перед омовением рук священник почтительно склонил голову над символами плоти
и крови Христовой.
Он хорошо знал Гектора. Выслушал его исповедь — оказавшуюся последней — не
далее как на прошлой неделе.
Кто знал, — подумал отец Флорес, пока
прихожане поднимались на ноги, — что это покаяние будет для Гектора
последним
.
Флорес обратился к прихожанам, они дружно повторили за ним слова молитвы
причащения.
Слова молитвы были пропеты. Гектор любил церковное пение. Голоса смешанного
хора поднимались к куполу в насыщенном мистическим ароматом воздухе. Паства
преклонила колени — послышались беспокойный плач какого-то младенца, сухой
кашель, шорохи, шепот — перед освящением хлеба и вина. Священник выждал,
пока не стих шум. Наконец наступила тишина. Правда, ненадолго.
Флорес воззвал к Святому Духу с просьбой принять дары хлеба и вина и
превратить их в тело и кровь Христовы. Согласно ритуалу он двинулся к
символу Сына Божия на земле, к Духу высшей силы.
И пока распятый Христос, висевший над алтарем, глядел на него сверху вниз,
сам Флорес ощутил, как сила эта переходит к нему.
— Возьмите сие, все вы, и ешьте. Сие есть тело мое, — произнес Флорес,
поднимая вверх блюдо с облаткой, — и оно приносится в жертву вам.
Зазвонили колокола, склонились головы.
— Возьмите сие и пейте. Сие есть кровь моя в чаше. — Он поднял чашу. —
Кровь Нового и вечного Завета. Она прольется за вас и за других ради
искупления греха. Сделайте это в память обо мне. Христос умер, Христос
воскрес, Христос придет опять.
Они молились, священник пожелал им мира и покоя. Они пожелали мира и покоя
друг другу. И опять поднялся хор голосов, они запели
Агнец Божий, грехи
мира искупляющий, сжалься над нами
. Тем временем священник разломил облатку
и положил кусочек ее в чашу. Служки двинулись вперед и остановились у
алтаря, а священник поднес потир к губам.
Он испустил дух в тот самый миг, как выпил кровь.
Церковь Святого Кристобаля в испанском Гарлеме ютилась между винным
погребком и ссудной кассой. Стены церкви с невысокой серой колоколенкой в
отличие от соседних домов не были исписаны граффити. Внутри пахло свечами,
цветами и мебельным воском. Так мог бы благоухать какой-нибудь приличный дом
в пригороде. По крайней мере, лейтенанту Еве Даллас, пока она шла по
центральному проходу между скамьями, пришло в голову именно такое сравнение.
Мужчина в черной рубашке с белым стоячим воротничком и черных брюках сидел
на передней скамье, склонив голову и молитвенно сложив руки. Ева не могла бы
точно сказать, молится он или просто ждет. В любом случае в первую очередь
ее интересовал не он. Она обогнула полированный гроб, утопающий в красных и
белых гвоздиках. Покойник в гробу ее тоже не интересовал.
Она включила миниатюрную камеру на лацкане своего пиджака, но, стоило ей
ступить на первую из двух невысоких ступеней возвышения, на котором
помещался алтарь и тот, кто интересовал ее в первую очередь, как напарница
ухватила ее за руку.
— Э-э-э... по-моему, нам полагается... ну... вроде как преклонить
колени.
— Я никогда не преклоняю колени при посторонних.
— Нет, кроме шуток. — Темные глаза Пибоди окинули алтарь и статуи. —
Это же вроде как освященная земля или что-то типа того.
— Странно, а мне кажется, там лежит мертвый человек.
Ева взошла на ступени. Пибоди торопливо полуприсела и последовала за ней.
— Жертва опознана как Мигель Флорес, возраст тридцать пять лет,
католический священник, — начала Ева. — Тело сдвинуто. — Она бросила
вопросительный взгляд на одного из патрульных, охранявших место смерти.
— Да, лейтенант. Он рухнул прямо во время мессы, его попытались
откачать, пока вызывали девять-один-один. Тут была пара копов, они пришли на
похороны. На похороны вот этого мужчины, — уточнил он, дернув подбородком в
сторону гроба. — Они сразу отвели людей назад, оцепили место. Они хотят
поговорить с вами.
Поскольку Ева обработала изолирующим составом руки и ноги еще у входа, она
присела над мертвецом.
— Пибоди, сними отпечатки пальцев, установи время смерти и так далее
для протокола. И еще для протокола: у жертвы ярко-розовые щеки. Есть лицевые
повреждения — на левом виске и на скуле, — полученные, скорее всего, во
время падения.
Ева вскинула взгляд и заметила опрокинутую чашу на запятнанной вином белой
льняной скатерти. Она распрямилась, подошла к алтарю и понюхала чашу.
— Он это пил? Что он делал, перед тем как упал?
— Причащался, — ответил мужчина в первом ряду, прежде чем патрульный
успел открыть рот.
Ева обошла алтарь кругом.
— Вы здесь работаете?
— Да. Это моя церковь.
— Ваша? В каком смысле?
— Я настоятель. — Он поднялся — невысокий, широкоплечий, мускулистый
мужчина с печальными черными глазами. — Отец Лопес. Мигель завершил
заупокойную службу и подошел к обряду причастия. Он сделал глоток, и у него
тут же, как нам показалось, случился приступ. Он затрясся всем телом и начал
задыхаться. А потом он рухнул. — Лопес говорил с легчайшим акцентом — как
будто необструганную древесину покрыли тонким слоем лака. — Среди прихожан
были доктора и другие медики, они пытались привести его в чувство, но было
уже слишком поздно. Один из них сказал, что, как ему кажется, это яд. Но я в
это не верю. Не понимаю, как это может быть.
— Почему?
Лопес беспомощно развел руками.
— Кто может отравить священника подобным образом в подобный момент?
— Откуда взялось вино? Вино в кружке? — спросила Ева.
— Мы держим вино для причастия в ризнице. Под замком в
дарохранительнице.
— У кого есть доступ?
— У меня. У Мигеля, у Мартина... я имею в виду отца Фримена. У
церковных служек, помогающих во время мессы.
Много рук, — подумала Ева. — Можно даже не возиться с замком
.
— Где они?
— Отец Фримен навещает родственников в Чикаго, мы ждем его завтра. У
нас сегодня трое служек, потому что на заупокойную мессу собралось много
народу.
— Мне нужны их имена.
— Вы же не верите...
— А это? Что это?
Он побелел, когда Ева подняла серебряное блюдо с облаткой.
— Прошу вас! Умоляю вас. Хлеб уже освящен!
— Извините, теперь это вещественная улика. Я вижу, кусок отломан. Он
это съел?
— Маленький кусочек полагается отломить и опустить в вино. Это часть
обряда — отламывание и смешивание. Этот кусочек он наверняка проглотил
вместе с вином.
— А кто налил вино в кружку? Кто положил эту штуку...
Как же эта штука называется? — подумала Ева. — Печенье? Крекер? Галета?
— Гостию, — подсказал отец Лопес. — Он сам. Но это я налил вино в сосуд
и положил гостию для Мигеля перед освящением. Я сделал это лично из уважения
к мистеру Ортицу. Службу вел Мигель по просьбе семьи.
Ева насторожилась.
— Они не захотели главного? Вы же говорите, что вы тут главный?
— Да, я настоятель. Но я здесь недавно. Работаю в этом приходе всего
восемь месяцев, с тех пор как монсеньор Крус ушел на покой. А Мигель
прослужил здесь уже больше пяти лет, он венчал двух правнуков мистера
Ортица, отслужил панихиду по миссис Ортиц около года назад. Крестил...
— Погодите минутку, пожалуйста. — И Ева повернулась к Пибоди.
— Извините, что я вас перебиваю, святой отец. Личность совпадает, —
доложила Пибоди. — Время смерти соответствует. Выпил, стало плохо, рухнул,
умер, щеки красные. Цианид?
— Обоснованное предположение, но пусть Моррис подтвердит. Запакуй
кружку и печенюшку. Возьми одного из свидетелей-копов, запиши показания. Я
возьму второго, когда Лопес покажет мне, откуда взялось вино и эта... другая
штука.
— А второго покойника мы можем выдать родным?
Ева, хмурясь, взглянула на гроб.
— Он так долго ждал... Может, подождать еще немного. — Она опять
обратилась к Лопесу: — Мне надо видеть, где вы держите... —
Как их назвать?
Закуску и выпивку?
— вино и гостии.
Лопес кивнул и жестом пригласил ее следовать за собой. Он поднялся по
ступеням, повернул в сторону от алтаря и провел Еву в боковую дверь. Одна из
стен скрывающегося за дверью помещения была уставлена шкафчиками, а на столе
стоял высокий деревянный ящик с вырезанным на крышке распятием. Лопес вынул
ключи из кармана брюк и отпер крышку ящика.
— Это дарохранительница, — объяснил он. — В ней содержатся неосвященные
облатки гостий и неосвященное вино. Основной запас мы держим вон там, в
первом шкафчике. Он тоже заперт.
Ева отметила, что древесина блестит полировкой: на ней останутся
пальчики
.
Замок элементарный: ключ в скважине.
— Вот из этого графина вы налили вино в кружку? — уточнила она.
— Да. Я налил его в чашу здесь и взял гостию. Я принес их Мигелю перед
началом причащения.
Темно-красная жидкость заполняла графин прозрачного стекла примерно до
середины.
— До начала литургии эти вещества постоянно были у вас под рукой или в
какой-то момент оставались без надзора?
— Нет. Я их подготовил, они все время были у меня на глазах. Было бы
неуважительно оставить их без надзора.
— Мне придется забрать их как вещественные улики.
— Да, я понимаю, — кивнул священник. — Но дарохранительница не может
покинуть церковь. Прошу вас, если ее необходимо изучить, нельзя ли сделать
это здесь? Простите, — добавил он, — я так и не спросил, как вас зовут.
— Лейтенант Даллас.
— Вы не католичка.
— Как вы догадались? — усмехнулась Ева.
Он скупо улыбнулся в ответ, хотя его глаза были полны горя.
— Как я понимаю, вы не знакомы с церковными традициями и обрядами?
Многое может показаться вам странным. Вы верите, что кто-то мог отравить
вино или гостию.
— Я пока ни во что не верю. — Лицо Евы было совершенно непроницаемо, голос звучал отстранение.
— Если вы правы, значит, кто-то использовал кровь и тело Христово для
убийства. А я передал их Мигелю. Прямо ему в руки. — Ева заметила в его
печальных глазах искорки гнева. — Господь покарает этих людей, лейтенант. Но
я верю в земные законы, как и в божеские. Я сделаю все, что смогу, чтобы
помочь вам в вашей работе.
— Флорес был хорошим священником?
— Да, хорошим. Он был полон сочувствия, предан делу и... я бы сказал,
энергичен. Любил работать с молодежью. Ему это особенно хорошо удавалось.
— У него были неприятности в последнее время? Депрессия, стресс?
— Нет, ничего такого не было. Если бы было, я бы знал, я бы заметил. Мы
живем вместе, все трое, в приходском доме за церковью. — Лопес неопределенно
показал куда-то рукой. Было видно, что думает он в эту минуту совсем о
другом. — Мы вместе едим чуть ли не каждый день, беседуем, спорим, молимся.
Я бы заметил, если бы он был чем-то удручен. Если вы думаете, что он мог
покуситься на свою собственную жизнь, вы ошибаетесь. Он не мог так
поступить. И уж тем более он не мог покончить с собой подобным образом — при
помощи освященного вина, у всех на виду.
— Может, были разногласия с кем-нибудь? Может, кто-то на него обиделся,
затаил зло? В профессиональном или в личном плане?
— Он ни о чем подобном не упоминал, а мы с ним, как я уже сказал,
общались ежедневно.
— Кто знал, что он сегодня будет служить заупокойную мессу?
— Все знали. Гектор Ортиц был нашим прихожанином, его все любили и
уважали. Все знали о заупокойной службе, все знали, что ее будет проводить
Мигель.
Ева подошла к двери и открыла ее. Майское солнце хлынуло в ризницу. На двери
был замок, заметила Ева, такой же примитивный, как на деревянном ящике.
Легко войти, легко выйти.
— А сегодня были ранние службы? — спросила она у Лопеса.
— По будням в шесть часов утра. Служил я.
— А вино и гостия были из того же запаса, что и для заупокойной службы?
— Да.
— И кто их вам принес?
— Мигель. Это скромная служба, ее обычно посещает не больше дюжины
прихожан, от силы две. Сегодня мы ждали еще более низкой посещаемости,
поскольку все собирались прийти на похороны.
Входишь, — размышляла Ева, — выстаиваешь службу. Проскальзываешь в
служебное помещение, подсыпаешь яду в вино. Уходишь
.
— И сколько же народу было у вас этим утром?
— Гм... Восемь или девять человек. — Он помолчал, и Ева догадалась, что
мысленно он пересчитывает головы. — Да, девять.
— Имена этих людей мне тоже нужны. Не заметили незнакомых лиц?
— Нет. Я знаю всех, кто там был. Как я уже говорил, их было мало.
— А кроме них, только вы и Флорес. Никто вам не помогал?
— Только не в шесть утра, — покачал головой отец Лопес. — Мы не
прибегаем к помощи служек при ранней службе, разве что во время Великого
поста.
— Хорошо, — кивнула Ева. — Я попрошу вас записать — насколько сможете
вспомнить — все передвижения и действия жертвы... то есть Флореса этим
утром. И время укажите по возможности точно.
— Я этим займусь прямо сейчас.
— Мне придется опечатать это помещение как часть места преступления, —
предупредила Ева.
Это заметно огорчило отца Лопеса.
— А надолго?
— Пока не знаю. — Она была слишком резка и знала это, но вся эта
церковная атмосфера вызывала у нее нервный тик. — Будет проще, если вы
дадите мне ключи. Сколько всего связок существует?
— Вот эта и еще одна в приходском доме. Мне нужен мой ключ от дома.
Он снял один ключ с кольца, а остальные отдал Еве.
— Спасибо. Кто такой Ортиц и как он умер?
— Мистер Ортиц? — Улыбка согрела взгляд Лопеса. — Он был постоянным
прихожанином, как я уже сказал, прожил в этом районе много лет. Держал
семейный ресторан в нескольких кварталах отсюда.
Абуэло
. Управлял
заведением вместе с женой, ушел на покой лет десять назад, после чего
управление перешло к одному из его сыновей и к внучке. Ему было сто
шестнадцать лет, он умер в своей постели, во сне, и я от души надеюсь, что
без мучений. Он был хорошим человеком, его все любили. Я верю, что он уже в
руках Господа.
Легким движением пальцев Лопес прикоснулся к крестику у себя на груди.
— Его родственники очень огорчены происшествием, и их можно понять.
Если позволите, я мог бы с ними связаться и завершить заупокойную службу. Не
здесь, — пояснил он, прежде чем Ева успела возразить. — Я смогу договориться
и перенести отпевание в другое место, но они должны похоронить своего отца,
деда, прадеда, друга. Они должны завершить ритуал. Мистер Ортиц достоин
уважения.
Да, это Ева понимала. Она уважала права мертвых.
— Мне надо кое с кем поговорить прямо сейчас. Я постараюсь закончить
тут все побыстрее. И я прошу вас подождать меня в приходском доме.
— Я подозреваемый? — Казалось, эта мысль не потрясла его и даже не
удивила. — Это я дал Мигелю оружие, которое его убило.
— Совершенно верно. И не вы один. На данный момент практически все, кто
входил в церковь и имел доступ к этой комнате... к ризнице, являются
подозреваемыми. С Гектора Ортица я подозрение снимаю, но это все.
Опять он улыбнулся.
— Вероятно, можно исключить младенцев и малолетних детишек, их было
несколько десятков.
— А вот не скажите... У меня малолетние дети вызывают серьезные
подозрения. По-моему, они способны на все. Нам надо будет осмотреть комнату
Флореса в приходском доме. Я постараюсь убрать мистера Ортица с места
преступления, как только смогу.
— Спасибо. Я подожду дома.
Ева вывела его, заперла за ним дверь, потом велела ближайшему патрульному
привести второго свидетеля из числа полицейских, а сама тем временем еще раз
обошла кругом труп Флореса. Красивый парень. Рост где-то футов шесть, о
телосложении судить трудно под всеми этими смешными одежками, но она
проверила его официальное удостоверение личности. Там был указан вес: сто
шестьдесят фунтов. Стало быть, он вполне строен.
Правильные черты лица, пышная черная шевелюра с проблеском седины.
Симпатичнее, чем Лопес, подумала Ева. Стройнее, моложе. Что ж, среди
священников тоже всякие попадаются, как и среди обычных людей.
Считается, что священники не должны заниматься сексом. Надо будет кого-
нибудь спросить, откуда взялось это правило, — просто на всякий случай.
Впрочем, некоторые священники нарушают правила, оттягиваются на всю катушку,
как обычные люди. Может, Флорес не был страстным приверженцем целомудрия.
В таком случае его можно понять.
Может, он оттягивался не с тем, с кем следовало бы. Рассерженная любовница,
рассерженный муж любовницы. Любил работать с молодежью... Может, любил
оттягиваться с несовершеннолетними? Мстительный родитель...
Или?
— Лейтенант Даллас?
Ева повернулась и увидела горячую штучку в строгом черном наряде. Наверное,
таких женщин называют миниатюрными, решила Ева. Росту в ней было не больше
пяти футов пяти дюймов, и это еще на каблуках. Волосы у нее тоже были
черные, гладко зачесанные назад и уложенные в аккуратный пучок на затылке.
Огромные миндалевидные глаза светились неземным изумрудным блеском.
— Грасиелла Ортиц. Офицер Ортиц, — добавила она, словно спохватившись.
— Офицер. — Ева спустилась с алтарного возвышения. — Вы родственница
мистера Ортица?
— Дедуля — мой прадедушка.
— Примите мои соболезнования.
— Благодарю. Он прожил хорошую и очень долгую жизнь. И сейчас он уже на
небе с ангелами. А вот отец Флорес...
— Вы не думаете, что он на небе с ангелами? — осведомилась Ева.
— Надеюсь, что он там. Но он мало пожил и не умер мирно в своей
постели. Я никогда в жизни не видела подобной смерти. — Грасиелла вздохнула.
Вздох получился прерывистый и судорожный. — Мне надо было действовать
оперативнее, оцепить место преступления. Мы с моим кузеном — Мэтью работает
в отделе наркотиков — должны были сразу понять, что к чему. Но Мэтт оказался
в задних рядах, я стояла ближе. И я подумала... мы все подумали, что у отца
Флореса какой-то приступ. Доктор Паскуале и мой дядя — он тоже доктор —
пытались ему помочь. Все произошло так быстро... Три-четыре минуты, не
больше. Поэтому тело было сдвинуто и целостность нарушена. Мне очень жаль.
— Расскажите мне, как это произошло.
Грасиелла пересказала ход событий, описала всю сцену, как и отец Лопес.
— Вы лично знали Флореса?
— Да, немного. Он венчал моего брата, когда брат надумал жениться. Отец
Флорес много времени уделял молодежному центру. Я тоже стараюсь там бывать,
когда могу, поэтому знаю его по этой работе.
— Впечатления? — спросила Ева.
— Отзывчивый, дружелюбный. Участливый. Он умел находить общий язык с
уличными подростками. Я даже подумала, что он сам, наверное, был уличным
мальчишкой в свое время.
— Он проявлял особый интерес к кому-нибудь из подростков?
— Я ничего такого не замечала, — покачала головой Грасиелла. — Но мы с
ним не так уж часто сталкивались.
— А к вам он проявлял интерес?
— Интерес? Нет. — Казалось, этот вопрос шокировал Грасиеллу, потом она
задумалась. — Нет-нет, ничего такого не было. По-моему, ему ничего подобного
даже в голову не приходило, и я никогда не слышала, чтобы он нарушал обет
целомудрия.
— А вы бы услышали, если бы он нарушал? — живо поинтересовалась Ева.
— Я не знаю, но моя семья — а она очень многочисленна, — активно
участвует в жизни церкви. Это же наш приход. Если бы он к кому-то приставал,
если бы только собирался пристать, скорее всего, этот кто-то оказался бы в
родстве или как-то связан с семейством Ортиц. А семейные сплетни у нас — это
святое. Моя тетя Роза прислуживает в приходском доме, и уж она-то точно
ничего не упускает.
— Роза Ортиц? — уточнила Ева.
— О'Доннелл, — улыбнулась Грасиелла. — Мы приветствуем разнообразие.
Это убийство, лейтенант?
— На данный момент это подозрительная смерть. Вы могли бы поговорить с
членами семьи, узнать их впечатления?
— Вряд ли в ближайшее время члены моей семьи будут говорить о чем-
нибудь другом, — заметила Грасиелла. — Попробую расспросить тех, кто знал
его лучше, чем я.
— Хорошо. Я собираюсь выдать тело вашего прадедушки родным. Соберите
родственников вместе с вашим кузеном и займитесь этим, как только мы тут
закончим.
— Спасибо, — поблагодарила Грасиелла.
— Вы в каком участке? — продолжала Ева.
— В двести двадцать третьем. Это здесь, в Восточном Гарлеме.
— И давно вы на службе?
— Почти два года. Я хотела стать адвокатом, но потом передумала.
Ты скоро опять передумаешь, — сказала себе Ева. — Копов с такими жгучими
зелеными глазами просто не бывает
.
— Я позову свою напарницу, и мы выдадим вам гроб. Если что-то вспомните
насчет Флореса, обязательно дайте мне знать. Вы меня всегда найдете...
— В Центральном управлении, — закончила за нее Грасиелла. — Я знаю.
Когда Грасиелла, цокая высокими каблучками, вышла из церкви, Ева еще раз
окинула взглядом место преступления. Очень много мертвецов в одной маленькой
церковке, размышляла она. Один в гробу, один на алтаре и еще один, взирающий
на первых двух с огромного креста.
Первый умер в своей постели, прожив долгую жизнь, второй умер мгновенно, ну
а третьему пробили ноги и руки гвоздями, чтобы повесить его на деревянном
кресте.
Бог, священник и набо
...Закладка в соц.сетях
