Жанр: Любовные романы
Антуанетта
...они изрубят друг друга на куски.
Доктор сильно смеялся. Хороший был доктор. Нос пришил, и хотя лицо не стало
таким, каким было прежде, нос остался, где ему положено быть. А человека с
мачете звали Рупертом. Тут многих так зовут. Есть Принц Руперт. А другой
Руперт торгует песнями в городе, у моста. Когда я приехала сюда с Ямайки, то
тоже жила в городе. Красивое имя Руперт. Откуда оно взялось — наверное, со
старых времен... А доктор тот был из прежних. Очень хороший доктор. Понимал,
что к чему. Не чета нынешним. Они чуть что кричат:
Полиция!
Я не люблю ни
этих докторов, ни полицию...
— Могу себе представить, — улыбнулся я. — Но ты так и не
сказала, что сделала с моей женой, когда она посетила тебя.
— Женой! Это же курам на смех! Не знаю всех ваших проделок, но кое-что
мне известно. Все говорят: вы женились на ней из-за ее денег и забрали себе
все до последнего гроша. А теперь вы задумали ее извести, потому как
завидуете ей. Она лучше вас, в ее жилах кровь поблагородней. Она не трясется
над деньгами — для нее это ерунда. Я про вас все поняла, как только первый
раз взглянула. Вы молоды, но сердце ваше очерствело. Вы одурачили девочку.
Она подумала, что для вас она все — и солнце, и луна.
Может быть и так, думал я. Очень может быть. Но лучше промолчать. Тогда они
обе от меня отстанут и я смогу наконец выспаться. Это будет глубокий сон и
далеко отсюда.
— А потом, — продолжала Кристофина своим строгим судейским
голосом, — вы внушали ей, что любите ее, и она опьянела от этого хуже,
чем от рома. Она не могла жить без вас и вашей этой любви. Теперь уже вы для
нее стали солнцем. Она видит только вас. А вы хотите ее извести. Хотите
восторжествовать над ней.
Хочу, но не так, как ты это представляешь, подумал я.
— Но она еще держится. Пока что держится. Увы.
— И тогда вы прикинулись, что поверили тому, что наплел тот чертов
ублюдок...
Да, поверил тому, что наплел этот чертов ублюдок. Теперь все, что она говорила, эхом отдавалось в моей голове.
— ... с тем, чтобы она оставила вас в покое.
Оставила в покое. — Так и не объяснив ей, в чем дело.
В чем дело. — Любовь, значит, умерла?
Любовь... умерла... — Но тут-то и вышла на сцену ты, — холодно сказал я. — Ты
хотела отравить меня.
— Отравить? Еще чего не хватало. Вы что, спятили? Она просто пришла ко
мне и попросила сделать так, чтобы вы снова полюбили ее. Но я сразу сказала:
нет, в такие дела я не вмешиваюсь. Это же просто глупость...
Глупость, глупость... — Но даже если это и не глупость, это слишком трудно.
Слишком трудно. Слишком трудно. — Но она все плакала и просила.
Плакала и просила. — И я дала ей кое-что такое для любви.
Кое-что для любви. — Но вы ее не любите. Вам бы ее извести. И это только помогло вам в
ваших замыслах.
Извести, извести... — Она еще призналась, что вы стали называть ее какими-то другими
именами. Марионетта... Вроде бы так?
Да, называл. — Это значит
кукла
? Это потому, что она много молчала? Вы хотели
довести ее до слез и заставить говорить?
Довести до слез. — Но у вас ничего не вышло, так? Тогда вы придумали кое-что другое.
Притащили к себе ту никчемную девицу и забавлялись с ней и смеялись и
разговаривали в соседней комнате, чтобы она все это слышала.
Верно. Это произошло не случайно. Я нарочно так сделал.
Я лежала и не могла заснуть, когда они оба уже уснули. А потом,
как только рассвело, я встала, оделась, оседлала Престона, и вот я здесь.
Кристофина! Фина, Фина, помоги мне! — Но ты пока так и не рассказала мне, что сделала с моей... с
Антуанеттой.
— Почему не рассказала? Я дала ей выспаться.
— Она спала все то время?
— Нет, конечно. Я потом разбудила ее, велела посидеть на солнышке,
искупаться в реке. Даже несмотря на то, что она валилась с ног от сна. Я
сделала хороший суп. Я нарвала фруктов с моих деревьев. Дала ей молока.
Когда она отказывалась есть и пить, я говорила:
Съешь это ради меня,
doudou
. Она ела, пила, потом опять спала.
— А зачем ты это делала?
Наступило долгое молчание. Потом Кристофина сказала:
— От сна ей лучше. Пусть спит, а я за нее потружусь. Я хотела, чтобы
она поправилась.
— Но она не только не поправилась, а напротив — ей стало гораздо хуже.
Лечение оказалось неудачным.
— Нет, удачным, — сердито возразила Кристофина. — Только я
испугалась, что она слишком уж много спит. Она не такая, как вы, но и не
такая, как мы. Бывает, по утрам она не может открыть глаза, а если и
откроет, то все равно спит с открытыми глазами. Я не хочу давать ей больше
то, что давала. — Помолчав, она снова заговорила: — И тогда я стала
давать ей рома. Я знала, что это не повредит. Совсем немного рома. Но она
выпила и стала говорить, что должна вернуться. Как я ни старалась, мне не
удалось ее успокоить. Она сказала, что если я не поеду с ней, то она уйдет
одна. Но она просила не оставлять ее одну. И я хорошо слышала, как вы
сказали, что не любите ее. Холодно, спокойно сказали — и все хорошее, что я
для нее сделала, пошло прахом.
— Хорошее, что ты для нее сделала? Господи, мне надоело слушать эту
чушь! Ты напоила ее плохим ромом, и теперь она превратилась в какую-то
развалину. Я ее даже не узнал. Зачем ты это сделала, я не знаю — возможно,
из ненависти ко мне. Ну а поскольку ты утверждаешь, что кое-что слышала,
наверное, ты слышала все, в том числе и то, как она меня обзывала. Твоя веке
умеет ругаться.
— Нет. Это все пустяки. Вы так расстроили ее, что она уже сама не
понимала, что говорит. Ее отец, старый мистер Косвей, мог ругаться всю ночь
напролет. Она кое-чему выучилась у него. А однажды, когда она была совсем
маленькой, она убежала из дома к рыбакам и морякам в бухте. Это такой
народ! — Кристофина возвела очи горе. — Когда она вернулась, то
постоянно подражала их речам. Она не соображала, что такое говорит.
— На сей раз она, по-моему, прекрасно понимала, что означают слова,
которые употребляла. Но ты права, Кристофина, это все пустяки. Ерунда. У нас
нет мачете, а стало быть, нельзя пустить его в ход. Полагаю, ты
позаботилась, чтобы мачете убрали подальше, даже несмотря на то, что
Антуанетта была совершенно пьяна.
— Вы такой молодой, но какой жестокий!
— Это я уже слышал.
— Я ей говорила. Я ее предупреждала и говорила: этот человек и не
подумает помочь тебе, если увидит, что тебе худо. Только лучшие из лучших
могут помочь — и худшие тоже — иногда.
— Но ты-то уверена, что я из худших?
— Нет, — равнодушно отозвалась Кристофина. — По-моему, вы не
из лучших и не из худших. Просто вы... — она пожала плечами, —
пальцем о палец не ударите, чтобы помочь ей.
Почти все свечи уже догорели. Кристофина и не подумала зажечь новые.
Я тоже. Мы сидели в полумраке. Мне, конечно, следовало прекратить этот
нелепый разговор, но вместо этого я сидел и как завороженный слушал мрачный
голос Кристофины, доносившийся из потемок.
— Я хорошо ее знаю, — говорила Кристофина. — Она скорее
умрет, чем попросит еще раз любви. Но я прошу вас. Она любит вас. Она сходит
по вас с ума. Дайте срок — вы еще ее снова полюбите. Хотя бы немного. Как вы
способны любить — чуть-чуть.
Я покачал головой и сидел так, машинально покачивая ею.
— Этот желтый ублюдок нагло врет. Он не имеет никакого отношения к
Косвеям. Его мать была беспутной особой, она пыталась одурачить старика, но
того провести было непросто.
Какая разница, — говорил со
смехом. — Одним больше, одним меньше
. Он ошибался. Чем больше делаешь
для этих людей, тем сильнее они тебя ненавидят. Этот Дэниэл просто
разрывается от ненависти. Если бы я знала, что вы хотите отправиться на этот
остров, я бы вас удержала. Но вы так быстро женились, так быстро уехали с
Ямайки. Я не успела.
— Она сказала, что он не солгал. Стало быть, солгала она?
— Просто вы обидели ее, вот она и решила ответить вам тем же.
— Но как насчет того, что ее мать была сумасшедшей? Это что, ложь?
Кристофина немного помолчала, потом заговорила. На этот раз в ее голосе уже
не было прежнего хладнокровия.
— Ее довели до этого. Когда умер ее сын, она была сама не своя. Они
увезли ее и заперли на замок. Ей внушали, что она сошла с ума, с ней
обращались как с сумасшедшей. Ни одного доброго слова, ни одного близкого
человека рядом. Муж ее уехал, оставил ее одну-одинешеньку. Меня к ней не
пускали. Я настаивала, но без толку. Антуанетту тоже не пускали. В конце
концов она сдалась — сумасшедшая или нет, но она махнула рукой на все. На
всю жизнь. Тот человек, что присматривал за ней, овладевал ею, когда хотел,
а цветная женщина рассказывала об этом всему свету. Они довели ее до могилы
— этот человек и все остальные. Нет, в этом мире нет Бога.
— Только твои духи, — не преминул вставить я.
— Только мои духи, — ровным голосом отозвалась Кристофина. —
В вашей Библии, между прочим, сказано, что Господь — это дух. Вот так-то.
Мне было так жаль ее мать, что просто нет слов. И я не хочу, чтобы такое
произошло и с ней. Вы называли ее куклой? Она вас не удовлетворяла?
Попробуйте сначала — может, теперь все будет по-другому. Если вы бросите ее
сейчас, то они растерзают ее в клочья. Так они поступили с ее матерью.
— Я не брошу ее, — устало произнес я. — Я сделаю для нее все, что будет в моих силах.
— Вы будете любить ее, как прежде?
Поцелуйте за меня мою сестрицу, вашу жену. Любите ее, как любил
я. Как я могу обещать такое? Я промолчал.
— Это она может не удовлетвориться. Она креолка, и в ней живет солнце.
Но признайтесь, все дело в том, что не она приехала на вашу родину, которую
называют Англией, не она пришла в ваш красивый дом и попросила вашей руки.
Это вы поехали на край свет, к ней, вы просили ее руки. И она вышла за вас,
она любила вас. Она отдала вам все, что имела. А теперь вы говорите, что
больше не любите ее, и она страдает. Что вы хотите сделать с ее денежками,
а? — Кристофина говорила по-прежнему ровным голосом, но слово
денежки
она произнесла с каким-то шипением. Теперь я понял, в чем было дело.
Усталость и сонливость как ветром сдуло, я вышел из транса и обратился весь
во внимание, готовый отстаивать свои интересы.
Кристофина хотела понять, согласен ли я вернуть половину денег из наследства
Антуанетты и уехать из Вест-Индии, если я больше не хочу с ней жить.
Я осведомился насчет суммы, которую она имела в виду, но Кристофина
уклонилась от ответа.
— Это вы уж разбирайтесь с разными там адвокатами.
— Хорошо, а что станет делать Антуанетта?
На это Кристофина пообещала присмотреть за ней — и за ее денежками,
разумеется.
— Вы обе останетесь жить здесь? — спросил я, надеясь, что мой
голос звучит так же ровно, как и у Кристофины.
— Нет.
Оказалось, что они поедут сначала на Мартинику, а потом и куда-нибудь еще.
— Хочу посмотреть мир перед смертью, — сказала Кристофина, а потом
добавила ехидно, возможно, чтобы поддеть меня, сохранявшего полное
спокойствие: — Она выйдет замуж снова, забудет вас и будет жить-поживать в
свое удовольствие.
Меня захлестнула волна ярости и ревности. Нет, она меня не забудет. Я
рассмеялся.
— Вы смеетесь? Вы смеетесь надо мной?
— Ну, конечно, я смеюсь над тобой. Ты нелепая старуха. Я больше не
желаю обсуждать с тобой мои личные дела, а также дела твоей хозяйки. Я
выслушал все, что ты мне хотела сообщить, и я тебе не верю ни на грош.
Теперь попрощайся с Антуанеттой и ступай. В том, что случилось, виновата ты
и только ты. А потому не возвращайся сюда.
Она выпрямилась, подняла голову, положила руки на бедра.
— Кто вы такой, чтобы выгонять меня отсюда? Этот дом принадлежал матери
мисс Антуанетты, а теперь он принадлежит Антуанетте. Кто вы такой, чтобы
выгонять меня из него?
— Можешь мне поверить: теперь дом принадлежит мне. Не уйдете добром, я
пришлю людей, чтобы тебя выставили силой.
— Думаете, здешние мужчины осмелятся коснуться меня? Они не такие
глупцы, чтобы давать волю рукам.
— Тогда я позову полицию. Предупреждаю тебя. Даже в этом Богом забытом
месте существуют закон и полиция.
— Тут нет полиции, — возразила Кристофина. — И кандальной
команды тоже нет. Как нет топчака и темницы. Это свободная страна, и я
свободная женщина.
— Кристофина, — сказал я. — Ты долго жила на Ямайке и,
конечно, помнишь мистера Фрейзера, судью из Спэниш-Тауна. Я написал ему о
тебе. Хочешь знать, что он ответил? — Кристофина уставилась на меня, и
я прочитал конец письма судьи: —
Я отписал Хиллу, белому инспектору полиции
в вашем городе. Если она живет поблизости от вас и снова примется за старое,
дайте ему знать. Он пришлет парочку полицейских, и на сей раз она уже так
легко не отделается. Я уж за этим прослежу
. Ты дала своей хозяйке яд,
который та положила мне в вино, верно?
— Я уже вам говорила — это ерунда.
— Ничего, мы все выясним. Я сохранил остатки вина.
— Я ведь ей говорила, — сказала на это Кристофина. — Я
предупреждала, что из этого ничего хорошего не выйдет. Только
неприятности... Значит, меня вы прогоните, заберете себе все ее деньги, а
что будет с ней?
— Не знаю, с какой стати я должен посвящать тебя в мои планы. Но я
собираюсь поехать на Ямайку, в Спэниш-Таун, и там посоветоваться с врачами и
ее братом. Я сделаю так, как они скажут. Антуанетта явно не здорова.
— Брат называется! — фыркнула Кристофина и плюнула. — Ричард
Мейсон никакой ей не брат! Меня вам не одурачить! Вам нужны ее деньги, а на
нее наплевать. Вы хотите объявить ее сумасшедшей. Я-то прекрасно вас
понимаю. Доктора скажут то, что вы им велите. И Ричард Мейсон тоже — с
превеликим удовольствием. С ней произойдет то же самое, что и с ее матерью!
Неужели вы готовы на такое из-за денег? Но значит, вы хуже, чем сам Сатана.
На это я ответил, чуть не срываясь на крик:
— Думаешь, я хотел всего этого? Я бы отдал жизнь, чтобы всего этого не
было. Чтобы глаза мои никогда не видели этих мест.
— Вот наконец вы сказали правду! — рассмеялась Кристофина. —
Выбираем из того, что даем. Даем и выбираем. Встреваем, сами не знаем во
что. — Она начала бормотать что-то себе под нос, причем не на патуа — к
этому наречию я уже успел привыкнуть.
Она такая же безумная, как и вторая, подумал я и отвернулся к окну.
Под гвоздичным деревом собралась прислуга. Батист, мальчик-конюх и Хильда.
Кристофина была права. Они не собирались вмешиваться в происходящее.
Я снова посмотрел на Кристофину. Лицо ее было словно маска, и глаза смотрели
бесстрашно. Она была по натуре боец, воин. В этом ей никак нельзя было
отказать. Сам того не желая, я пробормотал:
— Ты не хочешь попрощаться с Антуанеттой?
— Я дала ей кое-что, чтобы она уснула. Пусть спит. Не хочу будить, не
хочу возвращать к неприятностям. Это лучше сделать вам.
— Можешь написать ей, — сказал я.
— Читать и писать я не умею, — последовал ответ. — Зато во всем остальном разбираюсь.
Кристофина ушла, не оглянувшись.
Желание спать покинуло меня. Я прохаживался взад-вперед по комнате,
чувствуя, как кровь играет в кончиках пальцев, как поднимается по рукам, как
учащенно забилось сердце. Расхаживая, я стал диктовать сам себе письмо,
которое собирался написать.
Я знаю, что вы задумали это, чтобы от меня
избавиться. Вы меня никогда не любили. Равно как и мой брат. Ваш замысел
удался, потому что я слишком молод, глуп, доверчив. Но главное: я слишком
молод. Потому вам и удалось так со мной обойтись
. Но теперь я уже не так
юн, размышлял я и вдруг остановился и выпил рома. Да, здешний ром мягок, как
материнское молоко или отцовское благословение.
Я представлял, какое сделается у него лицо, если я напишу это письмо, а он
его прочтет. Я писал:
Дорогой отец!
Мы уезжаем с этого острова на Ямайку в самое ближайшее время. Непредвиденные
обстоятельства — по крайней мере непредвиденные мной — заставили меня
решиться на этот шаг. Я полагаю, что вы поняли или сможете без труда
угадать, что именно произошло. И я также уверен, что вы понимаете: чем
меньше вы станете рассказывать кому-либо о моих делах, в первую очередь о
моей женитьбе, тем лучше. И для вас, и для меня. Надеюсь, в ближайшее время
я снова дам о себе знать
.
Затем я написал в адвокатскую контору в Спэниш-Тауне, с которой вел дела. Я
сообщил о своем желании снять дом неподалеку от Спэниш-Тауна, но достаточно
большой, чтобы в нем было две отдельные системы комнат. Также я попросил их
нанять прислугу, которой я готов достаточно щедро платить, — по крайней
мере если они будут держать язык за зубами, подумал я. Написал же я
несколько иначе — если смогу рассчитывать на их деликатность. Мы с женой
надеемся прибыть на Ямайку примерно через неделю, и хотелось бы, чтобы все
было готово к тому времени.
Пока я писал письмо, за окном постоянно кукарекал петух. Я схватил первую
попавшуюся книгу и запустил в него, но он отошел в сторону на несколько
шагов и вновь принялся за свое.
На пороге вырос Батист, глядя на безмолвную комнату Антуанетты.
— У тебя много этого знаменитого рома? — спросил я.
— Много.
— Ему правда сто лет?
Он равнодушно кивнул. Сто лет, тысяча лет — какая разница для Всемогущего
Господа и Батиста тоже.
— Что это так раскричался петух?
— Он чувствует, что изменится погода.
Батист по-прежнему не спускал глаз со спальни, и я крикнул ему: — Спит!
Он покачал головой и ушел.
Он, кажется, позволил себе нахмуриться, размышлял я, но сам тоже нахмурился,
когда перечитывал письмо, предназначенное моим доверенным. Сколько бы я ни
платил слугам на Ямайке, мне не купить их молчания. Обо мне будут
сплетничать, складывая песни. Впрочем, они сочиняют песни обо всем на свете.
Например, чего стоит песенка о жене губернатора. Куда я ни подамся, обо мне
всюду будут сплетничать. Я выпил рома и стал рисовать домик, окруженный
деревьями. Дом вышел довольно большой. На третьем этаже я изобразил комнаты,
а в одной из них нарисовал стоящую женщину. Изображение вышло по-детски
неуклюжим. Кружочек вместо головы, второй, побольше, — туловище.
Треугольник — юбка. Косые линии — руки и ноги. Но дом получился настоящим
английским особняком.
И деревья английские. Интересно, суждено ли мне снова увидеть английские
деревья?
Олеандры... Горы в тумане. Сегодня прохладно, облачно, но тихо. Очень похоже
на английское лето. Но это место чудесно в любую погоду. Сколько мне ни
доведется странствовать, я вряд ли увижу место чудесней.
Скоро начнется период ураганов, подумал я, заметив, что деревья глубже
пустили корни, словно готовясь встретить непогоду. Бесполезно. Если грянет
ураган, им все равно несдобровать. Королевские пальмы, правда, выдержат. По
крайней мере некоторые. Так говорила мне она. Лишенные ветвей, высокие,
словно коричневые колонны, они по-прежнему гордо высятся — недаром их
называют королевскими. А вот бамбук ведет себя иначе: он выбирает путь
полегче. Побеги пригибаются к земле и лежат там, поскрипывая, постанывая,
прося пощады. Ураган с презрением проносится мимо, не обращая внимания на
пресмыкающиеся заросли. Пусть живут. Ветер устремляется дальше с воем,
гулом.
Но это все будет через несколько месяцев. Сейчас же типичное английское лето
— тихое, серое, прохладное. Но я вспоминаю о своей мести, и на ум приходят
ураганы. Сказанные слова и совершенные поступки проносятся в моей памяти.
Жалость... Жалость — нагой младенец верхом на урагане...
Это я прочитал давно, когда был юн. Теперь я ненавижу поэзию и поэтов. И
музыку тоже, хотя когда-то я ее любил. Пой свои песни, Руперт, я не буду
тебя слушать, хотя, говорят, у тебя приятный голос.
Жалость? Неужели никто не пожалеет меня? Привязан на всю жизнь к безумной.
Лживая сумасшедшая, пошедшая по стопам матери.
— Она так вас любит, так любит... Она вас жаждет. Любите ее хотя бы чуть-
чуть. Так, как вы способны любить — чуть-чуть...
То-то усмехнулся бы Сатана! Неужели я не понимаю, что она жаждет кого
угодно. Кроме меня.
Она распустит свои длинные черные волосы, станет смеяться и кокетничать, и
говорить комплименты. Безумная. Ей все равно, кого любить. Она будет
плакать, стонать и отдаваться так, как не отдалась бы ни одна нормальная
женщина. А потом она застынет, сделается тихая, как этот летний день.
Сумасшедшая, которая всегда знает, который час.
Пьянство и игры. Игры, по поводу которых даже самая чернь смеется и
издевается надо мной. А я должен об этом узнавать изо дня в день. Нет,
спасибо, я сыт по горло.
Она так вас любит, так вас любит
.
Нет, она не любит никого. Я не мог заставить себя коснуться ее. А если и
мог, то как ураган, который касается дерева и ломает его. Говорите, я уже
сломал это дерево? Ничего подобного. Это просто была жестокая любовная игра.
Но теперь я этим займусь.
Она больше не будет улыбаться солнцу. И больше не будет вертеться перед
зеркалом, черт бы его побрал. На ее лице не будет этого безмятежного,
довольного выражения.
Тщеславное, глупое создание! Рожденное для любви? Да, но любовника у нее не
будет. Мне она не нужна, а никто другой рядом не появится.
Дерево словно пробирает дрожь. Оно запасается силой и затихает. Затихает в
ожидании.
Теперь дует прохладный ветерок. Даже холодный.
Она говорила, что любит это место. Она увидит его в последний раз. Я замечу
на ее лице слезинку. Выражение тоски, а не этот пустой ненавидящий взгляд. Я
прислушиваюсь. Может, она скажет
прощай
? Adieu. Слово прозвучит так же,
как старинные песни, которые она пела. В них всегда есть adieu. Если она
скажет adieu и заплачет, я заключу в объятия бедную безумицу. Она безумна,
но она моя, моя... Что мне до Господа и Сатаны, что мне до самой Судьбы...
Если бы только она улыбнулась, если бы только заплакала — ради меня.
И день выдался облачный, тихий, может, он поможет? Раз уж скрылось палящее
солнце...
Солнца нет. Нет солнца. Погода переменилась.
Батист ждал нас, и лошади были готовы. Мальчик стоял у гвоздичного дерева, а
рядом корзина, которую он должен был нести. Эти корзинки легки, и в них не
попадает вода. Я решил захватить в одной их них кое-какие наши вещи — в
основном одежду. Все остальное отправят через день-другой. В Резне нас
ожидал экипаж. Я обо всем позаботился, все устроил...
Она уже была там, тщательно одевшись для путешествия. Но лицо ее по-прежнему
было пустым, непроницаемым. На лице ни слезинки. Что ж, подождем. Интересно,
а она вообще что-нибудь помнит, что-нибудь чувствует? Эта синяя туча, эта
тень — Мартиника. Так, а знает ли она названия гор? Помнит ли истории об
испанцах? Из давних времен. Помнит ли, как однажды сказала:
Смотри,
изумрудный закат. Это к счастью
. И в самом деле, на какое-то время закатное
небо сделалось зеленым. Это было странно видеть. Но не менее странно было
слышать, что такой закат приносит счастье...
В конце концов я был готов к ее полному безразличию и понимал, что мои мечты
и останутся мечтами. Но когда я не был готов испытать ту грусть, что
посетила меня, когда я кинул взгляд на старый белый дом.
Более, чем когда-либо, показалось мне, рвался он подальше от черного,
похожего на змея леса, еще громче, еще отчаянней взывая:
Спасите от
разрушения, спасите от смерти, от муравьев!
Но что ты делаешь, глупец,
здесь, у самого леса? Неужели ты не понимаешь, что это опасное место?
Неужели ты не знаешь, что лес рано или поздно берет верх? Если ты этого не
понимаешь, то скоро поймешь, и я ничем не смогу тебе помочь.
Батист сильно переменился. На нем была широкополая соломенная шляпа, похожая
на те, что носят рыбаки, только тулья у нее была не высокая и заостренная, а
плоская. Его широкий кожаный пояс был начищен, равно как и рукоятка ножа в
ножнах, а синие брюки и р
...Закладка в соц.сетях
