Жанр: Любовные романы
Антуанетта
...ошенько.
Я тоже повернулась и стала смотреть на дом. Он горел вовсю, небо стало оранжево-
желтым, как на закате. Я поняла, что никогда больше не увижу опять Кулибри.
От усадьбы не останется ничего: ни золотых и серебряных папоротников, ни
орхидей, ни лилий, ни роз, ни кресел-качалок, ни синего дивана, ни жасмина с
жимолостью, ни картины
Дочь мельника
. Когда все будет кончено, останутся
только каменный фундамент и почерневшие стены. Такое всегда остается. Такое
нельзя украсть.
Вдруг в отдалении я увидела Тиа и ее мать. Я опрометью кинулась к ним. Тиа
воплощала все, что осталось у меня от прежней жизни. Мы ели одну и ту же
пищу, спали рядом, вместе купались в реке. Я бежала и думала: я буду жить с
Тиа и стану такой, как она. Я не покину Кулибри и останусь тут. Когда я
подбежала совсем близко, то увидела в ее руке камень с острыми краями, но не
заметила, когда она бросила его в меня. Я не почувствовала и сам удар,
только поняла, что по лицу течет что-то мокрое и теплое. Я посмотрела на Тиа
— лицо ее сморщилось, и она заплакала. Мы стояли и смотрели друг на дружку.
Мое лицо было в крови, ее — в слезах. Мне показалось, что в Тиа я увидела
свое собственное отражение. Как в зеркале.
— Когда я встала, то увидела свою косу с красной ленточкой. Она лежала
в ящике комода, — сказала я. — Я испугалась, что это змея.
— Тебе пришлось остричь волосы, — сказала тетя Кора. — Ты
была в очень плохом состоянии и сильно болела, но теперь ты в безопасности.
Как и все мы. Я же говорила, что все будет в порядке. Но все равно тебе не
следует вставать с постели. Почему ты ходишь по комнате? А волосы у тебя
отрастут и станут еще длиннее и гуще.
— Но темнее, — заметила я.
— Ну и что в этом плохого?
Она уложила меня обратно в кровать, и я с удовольствием улеглась на мягкий
матрас и почувствовала приятное прикосновение прохладной простыни, которой
тетя Кора меня накрыла.
— Тебе пора принимать арорут, — сказала она и вышла из комнаты.
Когда я выпила лекарство, она взяла чашку и какое-то время стояла и смотрела
на меня.
— Я встала с постели, потому что хотела узнать, где я.
— И ты поняла? — спросила она с тревогой в голосе.
— Ну да. Но как мы попали в твой дом?
— Латреллы нам очень помогли. Когда Мэнни довез нас до
Отдыха
Нельсона
, они дали гамак и четырех носильщиков. Конечно, тебя сильно
растрясло по дороге. Но они сделали все, что могли. Молодой мистер Латрелл
ехал рядом всю дорогу. Правда, это мило с его стороны?
— Да, — сказала я и закрыла глаза. У тети Коры был старый,
измученный вид, и волосы ее не были толком причесаны. Мне не хотелось видеть
ее в таком состоянии.
— А Пьер умер, да? — спросила я.
— Да, он умер в дороге, бедняжка.
Он умер раньше
, — подумала я, но промолчала.
— Твоя мама за городом. Поехала отдохнуть. Она приходит в себя. Скоро
ты снова ее увидишь.
— Я этого не знала, — протянула я. — А почему она уехала?
— Ты болела полтора месяца. И очень сильно. Ты не понимала, что
происходит вокруг.
Что толку было говорить ей, что я была в сознании и слышала крики:
Кто это?
Кто это? Это Коко!
А потом:
Не трогай меня. Я убью тебя, если ты ко мне
прикоснешься! Трус! Лицемер! Я тебя убью!
Крики были такими пронзительными,
что я затыкала пальцами уши. Потом засыпала, а когда просыпалась, все вокруг
было тихо.
Но тетя Кора по-прежнему стояла у кровати и смотрела на меня.
— У меня голова в бинтах, — пожаловалась я. — Мне так жарко.
У меня на лбу не останется отметины?
— Нет, нет, — впервые за это время тетя Кора улыбнулась. —
Все будет в порядке. До свадьбы заживет, — сказала она, потом
наклонилась и поцеловала меня.
— Тебе ничего не принести? Может, чего-нибудь холодного попить?
— Нет, пить не хочу. Спой мне, пожалуйста. Мне это так нравится!
Тетя Кора начала дрожащим голосом:
— Нет, не эту! Эта мне не нравится. Спой
Когда я не была свободной
.
Тетя Кора присела на постель и тихо начала петь. Когда она пропела
И в
сердце моем печаль
, я заснула.
Я собиралась в гости к маме и требовала, чтобы со мной ехала Кристофина, и
никто другой. Поскольку я была еще слаба, мне уступили. Я помню странное
тупое чувство боли по дороге туда не ожидая больше увидеть маму. Для меня
она оставалась частью Кулибри. Поскольку Кулибри не стало, я в глубине души
считала, что и мамы тоже не будет никогда. Я в этом не сомневалась. Но когда
мы подъехали к аккуратному маленькому домику, где, как мне сказали, теперь
жила мама, я выпрыгнула из экипажа и во всю прыть понеслась по лужайке.
Дверь на веранду была открыта. Я ворвалась без стука и увидела, что в
комнате незнакомые люди. Цветной мужчина, цветная женщина. И еще белая
женщина, сидевшая, опустив голову так низко, что я не могла разглядеть ее
лица. Но я узнала ее волосы. Одна коса была короче другой. И я узнала
платье. Я обняла и поцеловала маму. Она стиснула меня так, что я не могла
дышать. Я даже подумала:
Это не она
. Но затем:
Это она
. Она же
посмотрела на дверь, потом на меня, потом опять на дверь. Я не могла
заставить себя сказать:
Он умер
, и потому только покачала головой, сказав:
Но я тут. Я приехала
. Она же сказала
нет
, сначала очень тихо, потом
повторила это слово несколько раз страшно громко и оттолкнула меня от себя с
такой силой, что я отлетела и больно ударилась о перегородку.
Мужчина и женщина держали маму за руки. Подошла Кристофина. Женщина
спросила:
— Зачем вы привезли ее? У нас и так сплошные хлопоты, хлопоты, хлопоты!
Обратно к тете Коре мы ехали молча.
Когда меня отправляли в монастырскую школу, я ухватилась за тетю Кору так,
как люди держатся за жизнь, если дорожат ею всерьез.
Наконец она стала выказывать признаки нетерпения, и я заставила себя
оторваться от нее. Я прошла по коридору, спустилась по ступенькам и
оказалась на улице. Я знала, что там меня уже ждут. И действительно, они
стояли под большим деревом.
Их было двое, мальчик и девочка. Мальчик был высокий и крепкий, даже слишком
высокий и крепкий для своих четырнадцати лет. У него была какая-то серая
кожа, вся в веснушках, негритянский рот и маленькие глазки, словно кусочки
зеленого стекла. Это были глаза уснувшей рыбы. Но особенно пугали меня его
волосы — курчавые, как у негра, но только огненно-рыжего цвета. И брови с
ресницами у него тоже были рыжими. Девочка была черной-пречерной и с
непокрытой головой. Я стояла на ступеньках темного, чистого, родного дома
тети Коры, смотрела на нее, и мне казалось, что я чувствую запах масла,
которым она смазала свои заплетенные в косички волосы. Они стояли там так
тихо и невинно, что мало кому удалось бы заметить злобные искорки в глазах
мальчика.
Я понимала, что они идут следом. А также понимала, что, пока дом тети Коры
не скроется из вида, они не сделают ничего такого. Будут только тащиться за
мной на расстоянии. Но я также знала: они меня нагонят, когда я начну
подниматься на гору. Там, по обе стороны дороги, шли сады, окруженные
заборами, и в эти утренние часы вокруг не было ни души.
Когда я одолела половину подъема, они догнали меня и завели разговор.
— Эй, безумная, — окликнула меня девочка. — Ты такая же
безумная, как твоя мать. Твоя тетка боится жить с тобой в одном доме. Она
отправила тебя к монахиням, чтобы те заперли тебя и не выпускали. А твоя
мать ходит без чулок и без башмаков. У нее нет панталон. Она пыталась убить
своего мужа и тебя тоже, когда ты навещала ее. У нее глаза, как у зомби. И у
тебя тоже глаза, как у зомби. Ну, почему ты на меня не смотришь?
Мальчик сказал:
— Когда-нибудь я тебя подстерегу один на один. Ты только дай срок.
Когда я забралась на верхушку холма, они стали меня пихать. Я чувствовала
запах волос девочки.
Узкая длинная улица вела к монастырю и заканчивалась у его стен и деревянных
ворот. Чтобы войти, надо было позвонить. Девочка сказала:
— Значит, не хочешь на меня смотреть? Ничего, я тебя сейчас
заставлю! — С этими словами она изо всех сил толкнула меня, отчего
книги, которые я держала, полетели на землю.
Я нагнулась, чтобы их поднять, и увидела, что на той стороне улицы показался
высокий мальчик. Он остановился и посмотрел на нас, затем пустился к нам
бегом. Он бежал так быстро, что мне казалось: его длинные ноги вообще не
касаются земли. Увидев его, мои мучители повернулись и зашагали прочь. Он
недоуменно посмотрел им вслед. Я бы скорее умерла, чем пустилась от них
наутек, но теперь, когда их поблизости не оказалось, я побежала, забыв
поднять одну из книжек. Мальчик подобрал ее и догнал меня.
— Ты оставила книжку, — сказал он с улыбкой. Я знала, кто он
такой. Это был Санди, сын Александра Косвея. Раньше я бы сказала
мой кузен
Санди
, но нотации мистера Мейсона научили меня стесняться моих черных
родственников.
— Спасибо, — пробормотала я.
— Я поговорю с этим типом, — сказал Санди. — Больше он не
будет к тебе приставать.
Я увидела, как улепетывает мой рыжеволосый враг, но Санди быстро нагнал его.
Девочка же как сквозь землю провалилась. Я не хотела видеть, что произойдет
дальше, и исступленно дергала за шнур звонка.
Наконец дверь открылась. На пороге стояла цветная монахиня, и вид у нее был
сердитый.
— Ты почему так трезвонишь? — спросила она. — Я и так бежала
со всех ног открывать.
После этих слов я услышала, как за мной захлопнулась дверь.
Я не выдержала и разрыдалась. Женщина спросила меня, не заболела ли я, но я
не смогла ответить. Она взяла меня за руку, поцокав языком и проговорив что-
то весьма неодобрительное, и повела меня через двор. Мы прошли под большим
раскидистым деревом и подошли к главному входу, но потом свернули, и она
ввела меня в помещение, где было много кастрюль, сковородок и имелся
каменный очаг. Там я заметила вторую монахиню. В этот момент снова зазвонил
звонок, первая монахиня пошла опять открывать, а вторая подошла ко мне.
Потом она принесла тазик с водой и губку, но, пока она вытирала мне лицо, я
продолжала плакать. Увидев мою руку, женщина спросила, не упала ли я и не
расшиблась ли, но я покачала головой, и она стерла пятно.
— Что с тобой? Почему ты плачешь? Что с тобой произошло?
Но я ничего не могла сказать. Она принесла мне стакан молока. Я попыталась отпить, но поперхнулась.
— О-ля-ля! — только и сказала женщина, пожала плечами и вышла.
Вскоре она вернулась и привела третью монахиню. Та сказала спокойным
голосом:
— Ты уже вдоволь наплакалась. Теперь пора остановиться. У тебя есть
носовой платок?
Тут я вспомнила, что потеряла его. Новая монахиня вытерла мне глаза большим
платком, дала его мне и спросила, как меня зовут.
— Антуанетта, — выдавила я из себя.
— Ах, да, конечно, — откликнулась она. — Я знаю, кто ты:
Антуанетта Косвей. А вернее Антуанетта Мейсон. Тебя кто-то испугал?
— Да.
— А теперь погляди на меня, — сказала монахиня. — Меня ты не
боишься?
Я посмотрела на нее. У нее были большие мягкие карие глаза. Она была одета
во все белое, но у нее не было накрахмаленного фартука, как у остальных. На
голове у нее была белая полотняная лента, а над ней какая-то черная
прозрачная вуаль, которая падала складками ей на плечи. Щеки у нее были
румяные, с ямочками, лицо веселое. Маленькие руки выглядели неуклюжими,
распухшими и как-то не вязались с ее обликом. Только потом я узнала, что они
изувечены ревматизмом. Она отвела меня в комнату, обставленную стульями с
прямыми спинками. В центре стоял полированный стол. После того как мы
немножко поговорили, я объяснила ей, почему я плачу, и сказала, что мне не
хочется ходить в школу одной.
— С этим надо что-то делать, — отозвалась она. — Я напишу
письмо твоей тете. А теперь тебя ждет сестра Сен-Жюстина. Я попросила, чтобы
сюда прислали девочку, которая учится здесь уже год. Ее зовут Луиза. Луиза
де Плана. Если тебе что-то станет непонятно, она все объяснит.
Мы с Луизой отправились по мощеной дорожке туда, где проводились занятия. По
обе стороны дорожки зеленела трава, стояли тенистые деревья, а время от
времени попадался цветущий куст. Луиза была хорошенькая, и, когда она
улыбнулась мне, я забыла, что совсем недавно была еще несчастной. Луиза
сказала мне:
— Мы зовем сестру Сен-Жюстину Святая Простота. Бедняжка такая глупая.
Но ты скоро все сама увидишь.
Пока есть время, я должна быстро припомнить душную классную комнату. Горячую
сосновую парту, жар от которой пробирает мне руки и ноги. Но за окном я вижу
прохладную голубую тень на белой стене. Моя иголка стала липкой и скрипит,
входя и выходя из полотна.
Моя иголка ругается
, — шепчу я Луизе,
которая сидит рядом. Мы вышиваем крестиком шелковые розы на бледном фоне.
Цвет роз мы выбираем сами. Мои розы зеленые, синие и фиолетовые. Внизу я
напишу свое имя огненно-красным —
Антуанетта Мейсон, урожд. Косвей.
Монастырь Голгофы. Спэниш-Таун, Ямайка. 1839
.
Мы вышиваем, а сестра Сен-Жюстина читает нам вслух
Жития святых
. Она
читает о святой Розе, святой Варваре, святой Агнессе. У нас тоже есть своя
святая — под алтарем монастырской церкви покоятся святые мощи. Время от
времени я задавала себе вопрос: в чем монахини извлекают их оттуда по
праздникам? В сундуках, с какими люди путешествуют на кораблях? Так или
иначе святая покоится под нашим алтарем. Зовут ее Сен-Инноценция. Нам
неизвестно, какую жизнь она прожила, — в книге о ней не упоминается. Но
вообще святые, о которых читала Сен-Жюстина, были все как на подбор красивы
и богаты. И их любили прекрасные юноши.
Очаровательная, богато одетая, она улыбнулась и сказала, — бубнит мать
Сен-Жюстина. — Это, Теофил, роза из сада моего супруга, в которого ты
не веришь
. Когда же Теофил проснулся, то увидел, что рядом с ним, возле
подушки, лежит роза, которая так и не увяла. Она хранится и поныне... (Где?
Где?) Теофил обратился в христианство и стал святым великомучеником
, —
быстро заканчивает Сен-Жюстина и захлопывает книгу. Теперь она говорит о
том, что, умывая руки, мы должны хорошенько промывать кожицу у основания
ногтей. Опрятность, хорошие манеры и милосердие. Особенно по отношению к
сирым и убогим. Слова льются нескончаемым потоком. Это час ее
торжества, — шепчет Элен де Плана. — Так уж она устроена,
бедняжка
. Та же продолжает:
— Обижая или причиняя вред убогим и враждующим, вы оскорбляете Иисуса,
ибо эти люди ему угодны. — Произнеся эту фразу, она как ни в чем не
бывало начинает распространяться о прелестях целомудрия. Разбитый
хрустальный сосуд уже никогда не восстановить. Потом она переходит на
правила хорошего тона и умение вести себя в обществе. Она попала под чары
сестер де Плана и постоянно ставит их в пример. Я тоже восхищаюсь ими. Они
сидят с полной невозмутимостью, гордо держа головы, пока Сен-Жюстина
превозносит совершенство прически Элен, сделанной без помощи зеркала.
— Скажи, пожалуйста, Элен, — спрашиваю я, — как ты делаешь
такую прическу? Когда я вырасту, то хочу стать на тебя похожей и
причесываться точно так же.
— Все очень просто. Сначала ты зачесываешь волосы вверх, потом немножко
вперед — вот так, а потом закрепляешь булавками тут и тут. И главное, не
нужно много булавок.
— Да, Элен, но как я ни стараюсь, моя прическа совершенно не похожа на
твою.
Затрепетав ресницами, она чуть отворачивается. Она слишком хорошо воспитана,
чтобы сказать мне то, что известно всем. В спальне у нас нет зеркала.
Однажды я увидела молоденькую монахиню из Ирландии, глядевшую на свою
отражение в бочонке с водой. Ей хотелось понять, не исчезли ли у нее ямочки
на щеках. Увидев меня, она покраснела, и я подумала, что отныне она станет
меня недолюбливать.
Иногда мать Сен-Жюстина хвалила прическу Элен, иногда прекрасную осанку
Жермены, иногда белизну зубов Луизы. И мы никогда им не завидовали, а они, в
свою очередь, не проявляли тщеславия. Если Элен и Жермена, может быть, порой
держались чуточку высокомерно, то Луиза была сама простота. Она была выше
этого, словно знала с самого начала, что рождена для иных дел. Карие глаза
Элен могли метнуть молнию. Серые глаза Жермены отличались мягкостью,
спокойствием, она говорила медленно и в отличие от большинства креолок
отличалась ровным характером. Нетрудно вообразить, какая судьба ожидала этих
двоих. Но Луиза! Ее тонкая талия, ее худые смуглые ручки, черные кудряшки,
пахнувшие ветивером, ее высокий очаровательный голосок, которым она так
беззаботно распевала в церкви о смерти... Это было похоже на пение птички. С
тобой Луиза, могло случиться все что угодно, и я ничему не удивилась бы...
Была еще одна святая, говорила мать Сен-Жюстина, которая жила позже, но тоже
в Италии. А впрочем, может, в Испании. Италия для меня означала белые
колонны и зеленые волны. Испания — раскаленные камни и солнце. А Франция —
это темноволосая женщина в белом платье, потому что Луиза родилась во
Франции пятнадцать лет назад, а моя мама, которую я теперь я, наверное,
больше никогда не увижу и за нее остается лишь молиться, хотя она по-
прежнему жива, любила одеваться в белое.
О маме никто больше не вспоминал, особенно после того, как Кристофина ушла
от нас и стала жить с сыном. Отчима я видела редко. Он явно не любил Ямайку
и особенно Спэниш-Таун и месяцами отсутствовал.
Однажды горячим июльским днем тетя Кора сообщила мне, что уезжает в Англию
на год. Ее здоровье пошатнулось, и ей нужно было сменить обстановку. Она
говорила и продолжала сшивать лоскутное одеяло. Квадратики шелка срастались
друг с другом под ее ловкими руками — красные, синие, фиолетовые, зеленые,
желтые, создавая какой-то общий сверкающий колорит. Она проводила за этой
работой часы напролет, и теперь одеяло было почти готово. Она спросила меня,
не будет ли мне тоскливо одной, и я ответила
нет
, а в голове у меня
вертелось: долгие часы напролет... долгие часы напролет...
Монастырь был моим убежищем. Обителью солнца и смерти. Рано утром стук по
дереву служил сигналом нам, девятерым, ночевавшим в длинном дортуаре, что
пора вставать. Мы просыпались и видели сестру Марию Августину. Она сидела на
деревянном стуле. Спина у нее была прямая, как доска, вид опрятный и
невозмутимый. Длинная коричневая комната наполнялась солнечным светом и
бегающими тенями от листьев деревьев. Я научилась, как и все остальные,
быстро произносить слова молитвы
ныне и в час нашей смерти...
Но как
насчет счастья, думала я поначалу, неужели счастья нет? Оно непременно
должно быть. Счастье...
Но я быстро забывала о счастье. Мы сбегали вниз и плескались в большой
каменной ванне. На нас были длинные серые рубашки до пят. Помню запах мыла,
которым мы мыли себя, не снимая рубашек. Это требовало сноровки. Потом мы
одевались — очень скромно. Тоже особое искусство. Помню, как мы потом бежали
наверх, купаясь уже в солнечных ваннах по пути. Мы вбегали по высоким
ступенькам в трапезную. Горячий кофе, булочки, тающее масло. А после еды
опять
ныне и в час нашей смерти
. И в шесть часов вечера
ныне и в час
нашей смерти
. Пусть вечный свет сияет над ними. Это про мою маму, думала я,
ведь душа ее покинула тело и бродит где-то сама по себе. Потом я вспоминала,
как она не любила сильный свет, предпочитая тень и прохладу. Но это совсем
другой свет, объясняли мне. Потом мы возвращались, выходили из церкви в
меняющемся свете, гораздо более прекрасном, чем этот самый вечный свет.
Вскоре я научилась бормотать слова молитвы, не вдумываясь в них, как
поступали все остальные. Не думала о меняющемся
сейчас
и дне нашей смерти.
Вокруг все было либо очень ярким, либо очень темным. Стены, роскошные цветы
в саду, монашеские рясы — все это было ярким, но покрывала, распятия,
которые они носили на поясе, тени деревьев были черными. Я жила в мире, где
свет боролся с тьмой, Черное с белым. Рай с Адом. Одна из монахинь знала все
об аде, как, впрочем, и все остальные. Но другая знала все о рае и райском
блаженстве, и о признаках блаженных, где удивительная красота занимала одно
из последних мест, если не последнее. Я очень хотела попасть в рай и однажды
долго молилась, чтобы поскорее умереть. Но потом спохватилась, что это грех,
высокомерие или отчаяние, не помню точно, помню только, что смертный грех.
Тогда я долго молилась, чтобы Господь избавил меня от такого греха, но
однажды мне в голову пришла мысль: вокруг так много грехов, почему? И думать
об этом — тоже грех. Правда, сестра Мария Августина говорила, что ты не
совершаешь греха, если вовремя отгонишь пагубную мысль.
Надо сказать:
Господи, спаси меня, я гибну
. Мне это очень понравилось.
Хорошо, когда знаешь, что делать. Но все равно после этого я молилась не так
много, а затем и вовсе перестала. Я чувствовала себя свободнее, счастливее.
Но спокойствия на душе не было.
За это время — восемнадцать месяцев — мой отчим часто приходил меня
навещать. Сначала он беседовал с матерью-настоятельницей, затем в приемной
появлялась я, уже наряженная, и он отправлялся со мной обедать или к
знакомым в гости. При расставании он дарил мне подарки — сладости, медальон,
однажды подарил очень красивое платье, которое, разумеется, я не могла
носить в монастыре.
Последний его визит был не похож на предыдущие.
Я поняла это, как только увидела его. Мистер Мейсон поцеловал меня, потом
внимательно оглядел, держа за плечи вытянутыми руками. Потом он улыбнулся и
сказал, что я выше, чем он думал. Я напомнила ему, что мне уже давно
семнадцать и я не маленькая девочка. Мистер Мейсон снова улыбнулся.
— А я не забыл принести тебе подарок, — сказал он. Мне стало
неловко, и я холодно ответила, что все равно не смогу носить в школе все эти
красивые вещи.
— Когда будешь жить со мной, то сможешь носить все, что твоей душе
угодно, — сказал мистер Мейсон.
— Где? На Тринидаде?
— Нет, пока здесь. Со мной и с твоей тетей Корой. Наконец-то она
возвращается. Говорит, что не переживет еще одной английской зимы. И еще с
Ричардом. Нельзя всю жизнь прожить отшельницей.
Очень даже можно
, — подумала я. Мистер Мейсон явно заметил мое
смущение и начал шутить, отпуская мне комплименты, и задавать такие смешные
вопросы, что вскоре и я стала смеяться. Он интересовался, не хотела бы я
жить в Англии и не научилась ли в школе танцевать или монахини слишком
строги?
— Вовсе нет, — отвечала я. — Когда сюда приезжал епископ, он
как раз упрекнул их за излишнюю снисходительность. Он сказал, что всему
виной здешний климат.
— Надеюсь, монахини поставили его на место?
— Мать-настоятельница ему возразила, но другие монахини испугались.
Нет, они не строги, но танцам нас не учили.
— Ну что ж, это не беда. Я хочу, чтобы ты была счастлива, но об этом
потом.
Выходя из монастыря, он сказал как ни в чем не бывало:
— На зиму я пригласил к нам друзей из Англии. Чтобы тебе не было
скучно.
— И они приедут? — с сомнением в голосе спросила я.
— Надеюсь. По крайней мере один из них приедет непременно, —
последовал ответ.
Возможно, все было в том, как он улыбнулся, но так или иначе меня снова
охватило чувство неловкости, печали, утраты. Но на этот раз я постаралась и
виду не подать, что мне не по себе.
В монастыре все стало известно мгновенно. Мои соученицы сгорали от
любопытства, но я не отвечала на их расспросы, и впервые веселые лица
монахинь вызывали у меня раздражение.
Они-то здесь в безопасности, думала я. Откуда им знать, каково жить там, во
внешнем мире.
И я снова увидела тот самый сон.
Снова я покинула свой дом в Кулибри. Сейчас опять ночь, и я снова бреду по
лесу. На мне длинное платье и легкие шлепанцы, а потому я бреду с трудом,
следую за каким-то человеком, придерживая рукой подол платья. Оно белое,
красивое, и я вовсе не хочу, чтобы оно запачкалось. Я иду за незнакомцем,
умирая от страха, но не делаю попыток спастись бегством. Если бы кто-то
предложил мне свою помощь в этом, я бы наотрез отказалась. Бу
...Закладка в соц.сетях
