Жанр: Любовные романы
Антуанетта
...дь что будет.
Вот мы подходим к лесу, входим в него. Вокруг большие раскидистые деревья.
Ветра нет.
Пришли?
— спрашиваю я. Он оборачивается, смотрит на меня с
ненавистью, и когда я вижу его почерневшее лицо, то начинаю плакать. Он
криво улыбается и говорит:
Нет, еще не здесь
. Я иду за ним и плачу. Я
больше не пытаюсь спасти платье, оно волочится по траве, мое прекрасное
платье... Вдруг мы оказываемся уже не в лесу, а в саду, окруженном каменной
стеной. Деревья там растут совсем другие, чем в лесу. Я не знаю, как они
называются. Какие-то ступеньки ведут наверх. Я не могу разглядеть ни стену,
ни ступеньки, но чувствую, что они имеются.
Это случится, когда я поднимусь
по этим ступенькам — думаю я. — Там, наверху
. Я наступаю на подол
платья, падаю, не могу подняться. Рукой я дотрагиваюсь до дерева, вцепляюсь
в него.
Наверх, наверх!
— вертится у меня в голове. Но я не хочу
подниматься наверх, дерево начинает раскачиваться, извиваться так, словно
хочет сбросить мою руку, но я по-прежнему держусь за него. Проходят секунды,
и каждая из них — вечность.
Туда, туда
, — сказал незнакомый голос, и
дерево вдруг перестало качаться.
Сестра Мария Августина выводит меня из дортуара. Она спрашивает, не заболела
ли я, говорит, что нельзя мешать спать остальным. Я по-прежнему дрожу, но
мне становится интересно, не отведет ли она меня за таинственные занавеси,
туда, где спит сама? Но нет. Она сажает меня на стул, исчезает и вскоре
возвращается с чашкой горячего шоколада.
— Мне приснилось, что я попала в ад, — говорю я ей.
— Тебе приснился дурной сон. Выбрось его из головы и никогда больше не
вспоминай, — говорит сестра Мария Августина и начинает тереть мои
холодные руки, чтобы немножко их согреть.
Она, как всегда, выглядит собранной и опрятной, и мне хочется спросить:
проснулась ли она до рассвета или не ложилась спать совсем?
— Пей свой шоколад.
Я пью шоколад и вспоминаю, что после маминых похорон мы вернулись домой и
пили шоколад и ели пирожки. Тогда было почти так же рано, как сейчас. Она
умерла в прошлом году, никто не рассказывал мне, как это произошло, а я не
задавала вопросов. Кроме мистера Мейсона, Кристофины и меня, на похоронах не
было никого. Кристофина горько плакала, а во мне не было слез. Я молилась,
но слова слетали с моих уст, лишенные какого бы то ни было значения.
Теперь воспоминания о маме смешиваются с воспоминаниями об этом сне.
Я вспоминаю, как она выезжала в залатанном костюме для верховой езды на
одолженной лошади и любила помахать мне рукой на повороте мощеной дороги
там, в Кулибри, и снова глаза мои наполняются слезами.
Почему, — шепчу
я, — ну почему происходят такие страшные вещи?
.
— Не думай об этой тайне, — отвечает сестра Мария
Августина. — Мы не знаем, почему дьяволу дано порой торжествовать. Во
всяком случае, пока не знаем...
Мария Августина улыбалась реже остальных. Теперь же на лице ее нет и тени
улыбки. Глаза ее смотрят печально. Она говорит тихо, словно сама себе:
— А теперь ступай обратно в кровать, ложись и думай о чем-нибудь
спокойном, простом. Попробуй заснуть. Потом я подам сигнал — скоро настанет
утро.
Часть вторая
Итак, все позади — наступление и отступление, сомнения и колебания. Все это
отошло в прошлое — к лучшему или к худшему, трудно сказать. Сейчас мы стояли
под большим манговым деревом и прятались от дождя. Я, моя жена Антуанетта, а
также маленькая служанка-полукровка, которую звали Амелия. Под соседним
деревом находились наш багаж, накрытый парусиной, двое носильщиков, а также
мальчик, державший свежих лошадей, которые должны были доставить нас в горы
на высоту двух тысяч футов, в дом, где нам предстояло провести наш медовый
месяц.
Утром Амелия сказала мне:
— Надеюсь, сэр, вы проведете счастливый медовый месяц в вашем
очаровательном доме!
— Я видел, что она надо мной смеется. Прелестное маленькое создание, но
лукава; хитра, злонравна, как очень многие в этих местах.
— Это ливень, — сказала Антуанетта, — а стало быть, скоро он
перестанет.
Я посмотрел на уныло поникшие кокосовые пальмы, на рыбацкие лодки,
вытащенные на покрытый галькой берег, на неровный ряд белых хижин и спросил,
как называется деревня.
— Резня.
— Кого же здесь зарезали? Невольников?
— Нет, нет, — в ее голосе послышалось даже какое-то
возмущение. — Вовсе не невольников. Но что-то такое случилось, причем
так давно, что об этом мало кто сейчас уже помнит.
Дождь усилился, крупные капли стучали по листьям, словно градины, а море
тихо подкрадывалось и столь же тихо отползало.
Итак, деревня называется Резня. Не самый край света, но лишь последний пункт
в нашем нескончаемом путешествии с Ямайки. Начало нашего медового месяца.
Ничего, при солнце все будет выглядеть прекрасно.
Было решено, что мы покинем Ямайку сразу же после брачной церемонии и
проведем несколько недель на одном из Наветренных островов, в имении, ранее
принадлежавшем матери Антуанетты. Я согласился на это, как соглашался ранее
и на все остальное.
Окна хижин были закрыты, а двери, напротив, открыты. Вокруг царили безмолвие
и пустота. Затем откуда ни возьмись появились трое маленьких мальчиков и
стали глазеть на нас. На самом младшем из них не было надето ничего, кроме
религиозного медальона и широкополой рыбацкой шляпы. Когда я улыбнулся ему,
малыш расплакался. Из одной хижины его позвала женщина, и он бросился на ее
зов, по-прежнему громко плача.
Остальные двое медленно ретировались, время от времени оглядываясь.
Словно повинуясь какому-то сигналу, из дверей одной хижины появилась одна
женщина, другая — из другой, из третьей — третья.
— По-моему, это Каро, — сказала Антуанетта. — Конечно, она.
Каролина! — крикнула она, помахав рукой, и женщина тоже помахала ей.
Это была старуха в цветастом платье и полосатом платке, а в ушах у нее были
золотые сережки.
— Ты промокнешь насквозь, Антуанетта, — сказал я.
— Нет, дождь уже кончается. — Она приподняла подол своего платья
для верховой езды и побежала через улицу. Я посмотрел ей вслед критическим
взглядом. На голове у нее была шляпа-треуголка, которая ей очень шла. По
крайней мере она скрывала ее огромные глаза, которые порой вселяли в того,
кто на нее смотрел, немалое беспокойство. Мне казалось, она никогда не
моргает. Огромные, странные, темные грустные глаза. Антуанетта — креолка
английского происхождения, но глаза у нее не английские и не европейские. Но
когда это я стал замечать такие подробности в своей молодой жене Антуанетте?
Наверное, сразу после того, как мы оставили Спэниш-Таун. Но, может, я
замечал это и раньше и просто отказывался признаться в этом?
Нет, у меня тогда было мало времени вообще что-либо замечать вокруг. Я
женился через месяц после того, как прибыл на Ямайку и три недели из этого
срока провалялся в постели, сраженный приступом лихорадки.
Обе женщины стояли в дверях хижины и, отчаянно жестикулируя, разговаривали.
Они говорили не по-английски, а на том искаженном французском диалекте
патуа, который в ходу на этом острове. Я почувствовал, как за шиворот мне
стекают капли дождя, отчего только усилилась моя меланхолия.
Я подумал о письме, которое собирался написать и послать в Англию еще
несколько недель назад.
Дорогой отец...
— Каролина спрашивает, не желаешь ли ты укрыться от дождя в ее доме?
Это говорила Антуанетта. Судя по интонациям, она надеялась, что я отвечу
отказом, и потому мне не составило труда поступить именно таким образом.
— Но ты же промокнешь...
— Ничего страшного, — отозвался я и дружелюбно улыбнулся Каролине.
— Каролина очень огорчится, — сказала моя жена, перешла через
улицу и скрылась в темном доме.
Амелия сидела, повернувшись к нам спиной. Теперь она обернулась. На ее лице
появилось выражение такого ликующего злорадства, изобразилось такое
понимание происходящего во мне и такая интимность, что мне стало стыдно, и я
отвернулся.
У меня только-только прошла лихорадка, — внушал я себе. — Я еще
толком не поправился
.
Дождь стал стихать, и я подошел к носильщикам. Первый из них был родом не из
этих мест.
— Жуткая глушь, никакой культуры, — сказал он. — И зачем вы
сюда приехали? — Потом он сообщил, что его зовут Бычок и ему двадцать
семь лет. У него были прекрасная фигура и глупое самодовольное лицо. Того,
кто был постарше, звали Эмиль, и он жил в этой деревне.
— Спросите, сколько ему лет, — сказал мне Бычок. Когда я задал
этот вопрос, Эмиль отозвался с вопросительными же интонациями:
— Четырнадцать? Да, да, хозяин, мне и есть четырнадцать лет.
— Этого не может быть, — отозвался я, глядя на его редкую бородку,
в которой виднелась седина.
— Ну, может, пятьдесят шесть, — тревожно ответил Эмиль. Ему явно
хотелось угодить.
Бычок громко расхохотался.
— Он не знает, сколько ему лет. Он об этом никогда не думал. Я же
говорю вам, сэр, здешние люди страшно некультурные.
— Моя мать знала, — забормотал Эмиль. — Но она умерла.
Затем он вытащил откуда-то синюю тряпку, которую сложил в подушечку и
положил себе на голову.
К этому времени большинство местных женщин покинули свои хижины. Они
смотрели на нас пристально, но никто и не подумал улыбнуться. Мрачные
обитатели мрачного острова. Кое-кто из мужчин потянулся к своим лодкам.
Эмиль что-то крикнул им, и двое из них направились в его сторону. Он что-то
пропел басом. Они ответили тем же, затем подняли тяжелую плетеную корзинку и
водрузили ему на голову, на подстилку. Он проверил одной рукой, как держится
груз, и двинулся босиком по острым камням — самый веселый из всего
свадебного кортежа. Пока нагружали Бычка, он хвастливо косился по сторонам и
тоже что-то стал петь себе под нос по-английски.
Мальчик подвел лошадей к большому камню, и тут из хижины вышла Антуанетта.
Выглянуло солнце, сразу стало жарко, от зелени повалил пар. Амелия сняла
башмаки, связала их шнурками вместе и перекинула себе через шею. Установив
на голове свою маленькую корзинку, она двинулась, покачиваясь с той же
грацией, что и носильщики. Мы с Антуанеттой сели на лошадей, двинулись
шагом, и вскоре деревня исчезла из вида. Громко прокукарекал петух, и мне
вспомнилась ночь, которую мы провели накануне в городе. Антуанетта так
устала, что пошла в свою комнату. Я лежал и все никак не мог заснуть,
слушая, как всю ночь напролет кричали петухи. Я встал с утра пораньше и
увидел, что к кухне идут женщины с подносами на головах, покрытыми белым.
Они принесли продавать кто горячий хлеб, кто пирожки, кто сладости. Еще одна
женщина с улицы кричала:
Bon sirop, bon sirop
. Вдруг на душе у меня
сделалось необычайно спокойно.
Дорога поднималась в гору. С одной стороны высилась стена из зелени, с
другой крутой откос, а внизу ущелье. Мы остановились и стали смотреть на
холмы, горы и сине-зеленое море. Дул приятный ветерок, но я понял, почему
носильщик назвал эти места дикими. Они были не просто дикими, а грозными.
Казалось, эти горы сомкнутся и раздавят тебя.
— Какая удивительная зелень, — только и мог сказать я, а затем,
вспомнив, как Эмиль разговаривал с рыбаками и потом пел, спросил Антуанетту,
куда делись наши носильщики.
— Они пошли коротким путем и прибудут в Гранбуа гораздо раньше нас.
Я ехал следом за Антуанеттой и устало размышлял:
Тут все чрезмерное.
Слишком много зелени, слишком много синевы, слишком много фиолетового. Цветы
слишком красные, горы слишком высокие, холмы слишком близко от дороги. И эта
женщина рядом — совершенно мне чужая
. Меня раздражало заискивающее
выражение ее лица. Я не покупал ее, это она меня купила, или по крайней мере
так ей кажется. Я гляжу на грубую лошадиную гриву... Дорогой отец. Тридцать
тысяч фунтов были выплачены мне без каких-либо условий и оговорок. И никаких
упоминаний о ней — с этим потом надо будет разобраться. Теперь у меня есть
скромный, но достаток. Я не опозорю ни тебя, ни моего брата, твоего любимого
сына. От меня не будет ни писем с жалобами, ни попрошайничества. Словом,
никаких махинаций младшего сына. Я продал свою душу — или ты ее продал, но в
конце концов разве это такая уж плохая сделка?
Девушку называют красивой, она и в самом деле красива, но все же...
Тем временем лошади трусили по очень скверной дороге. Сделалось прохладней.
Какая-то птица засвистела что-то очень грустное.
Что это за птица?
—
спросил я Антуанетту, но она была далеко и не услышала вопроса. Птица снова
засвистела. Обитательница гор. Пронзительная прелестная мелодия.
Антуанетта остановилась и крикнула мне:
— Надень сюртук!
Я послушался и понял, что мне в промокшей от пота рубашке уже не приятно-
прохладно, а просто холодно.
Мы снова пустились в путь и ехали в молчании под косыми лучами солнца. По-
прежнему с одной стороны была стена зелени, с другой обрыв. Море теперь
стало темно-синего цвета.
Мы подъехали к речушке.
— За ней начинается Гранбуа, — сказала Антуанетта и улыбнулась
мне. Я впервые видел, как она улыбалась просто так, естественно. А может
быть, мне впервые стало просто и непринужденно в ее обществе. Из скалы
торчала бамбуковая трубка. Вода, выливавшаяся из нее, была серебристо-
голубого цвета. Антуанетта слезла с лошади, сорвала большой лист, сделала из
него что-то вроде чашки и стала пить. Затем она сорвала второй лист, сделала
из него еще одну чашку и протянула мне.
— Попробуй, это горный источник.
Улыбаясь, глядя на меня снизу вверх, она походила на англичанку, и, чтобы
доставить ей удовольствие, я сделал глоток. Вода была холодная, чистая и
невероятно вкусная, какого-то удивительного цвета на фоне зеленого листа.
— Теперь будет спуск, потом подъем, и мы на месте, — сказала
Антуанетта. Когда она заговорила в следующий раз, то я услышал:
— Ты заметил, что тут красная земля?
— В Англии такая земля тоже встречается, — отозвался я.
— Ах, Англия, Англия, Англия! — насмешливо откликнулась
Антуанетта, и гулкое эхо зазвучало, словно предупреждение, которому я не
удосужился внять.
Вскоре пошла дорога, мощенная булыжником, и мы остановились у каменных
ступенек. Антуанетта слезла с лошади и поднялась по ступенькам. Там была
плохо выкошенная, поросшая жесткой травой лужайка, а за лужайкой — довольно
убогий белый домик.
— Ну вот мы и в Гранбуа, — сказала Антуанетта.
Я ничего не ответил и посмотрел на горы — фиолетовые на фоне голубого неба.
Дом на деревянных сваях казался маленьким на фоне обступающего его с тыла
леса, и он словно тянулся к морю вдалеке. Вид у него был скорее нелепый, чем
уродливый, а также довольно грустный, словно он понимал, что его дни
сочтены. У ступенек, что вели на веранду, стояло несколько негров.
Антуанетта пустилась бежать по лужайке, а я, последовав за нею, столкнулся с
мальчиком, двигавшимся мне навстречу. Он закатил глаза, встревоженно
посмотрел на меня и двинулся дальше к лошадям, не подумав извиниться.
— Быстрее! Быстрее! — услышал я мужской голос. — И смотри по
сторонам.
Всего их было четверо. Женщина, девушка и высокий, державшийся с
достоинством мужчина стояли вместе. Антуанетта обнимала еще одну женщину.
— Тебя чуть не сбил с ног Бертран, — пояснила она. — А это
Рози и Хильда. А это Батист.
Слуги робко улыбались, когда она называла их имена.
— А это Кристофина, которая когда-то давно меня нянчила.
Батист сказал, что сегодня счастливый день и мы привезли с собой хорошую
погоду. Он хорошо говорил по-английски, но во время его приветственной речи
Хильда вдруг начала хихикать. Это была девочка лет двенадцати — четырнадцати
в белом платье без рукавов, которое доходило ей до колен. Платье было
чистеньким, ни пятнышка, но волосы, хотя были смазаны маслом и заплетены во
множество косичек, придавали ей вид дикарки. Она хихикнула еще громче, а
когда Батист посмотрел на нее нахмурившись, она прикрыла рот рукой и
скрылась в доме. Я слышал топот ее босых ног по полу веранды.
— Doudou, che cocotte, — сказала старая женщина Антуанетте.
Я посмотрел на нее, но она не обратила на меня внимания. Она была чернее,
чем все остальные, и одежда ее и даже головной платок были скромной
расцветки. Она внимательно посмотрела на меня. Как мне показалось,
неодобрительно. Мы стояли и глядели друг на друга. Прошло никак не меньше
минуты. Я первым отвел взгляд, а она улыбнулась, легонько подтолкнула вперед
Антуанетту и удалилась за дом. Другие слуги к этому времени тоже успели
разойтись.
Я стоял на веранде и вдыхал ароматный воздух. Я различал запах гвоздики,
пахло корицей, розами, апельсиновым цветом. Воздух опьянял своей
неповторимой свежестью. Казалось, я не вдыхал никогда ничего слаще.
Когда Антуанетта сказала:
Пойдем, я покажу тебе дом
, я двинулся за ней с
большой неохотой: сама по себе усадьба выглядела запущенной, неухоженной.
Она ввела меня в большую некрашеную комнату. В ней я увидел маленькую
потрепанную софу, а в центре — маленький столик красного дерева. Кроме того,
там имелись стулья с прямыми спинками и старый дубовый буфет с медными
ножками, напоминавшими львиные когти.
Взяв меня за руку, Антуанетта подвела меня к буфету, на котором стояли два
бокала с пуншем, и, протянув мне один, воскликнула:
— Выпьем за наше счастье!
— За наше счастье! — отозвался я.
Следующая комната была больше, но в ней стояло меньше мебели. В ней имелось
две двери — первая вела на веранду, вторая, приоткрытая, в комнату поменьше.
В комнате стояла большая кровать, возле нее круглый стол, два стула и
удивительный туалетный столик с мраморной крышкой и большим зеркалом. На
кровати лежали два венка из красного жасмина.
— Я должен надеть один из них? — осведомился я. — И когда
именно? — С этими словами я короновал себя жасминным венком и,
посмотрев в зеркало, скорчил гримасу. — Как ты считаешь, он очень идет
моему красивому лицу?
— Ты в нем похож на короля. На императора.
— Боже упаси, — сказал я, снял венок и бросил его на пол. Подходя
к окну, я наступил на него. Комната тотчас же наполнилась запахом
раздавленных цветков жасмина. В зеркале я увидел выражение лица Антуанетты:
она обмахивалась веером — голубым с красной каймой. Я почувствовал, как мой
лоб покрылся испариной и сел. Антуанетта присела рядом со мной на корточки и
стала вытирать мне лицо своим носовым платком.
— Тебе здесь не нравится? — спросила она. — Но это место
принадлежит мне, и все тут хорошо к нам относятся. Когда-то я имела привычку
спать с деревяшкой, чтобы в случае чего было чем отбиться от врагов. Вот как
я тогда боялась...
— Боялась чего? Антуанетта покачала головой.
— Ничего по отдельности — и всего на свете. Кто-то постучал в дверь,
Антуанетта сказала:
— Это Кристофина.
— Старуха, которая тебя когда-то нянчила? А ее ты не боишься?
— Нет, с какой стати?
— Если бы она была повыше, — сказал я, — одной из тех рослых
разодетых женщин, я бы, пожалуй, сильно опасался ее.
Антуанетта рассмеялась и, показав на дверь в маленькую комнату, сказала:
— Это твоя комната.
Я вошел и тихо прикрыл за собой дверь.
По сравнению с пустыми помещениями этого дома комната казалась сильно
заставленной. Там был ковер — единственный в доме, шкаф из какого-то очень
красивого дерева, неизвестной мне породы. У открытого окна стоял небольшой
письменный стол, а на нем бумага, перья, чернила.
Убежище
, — подумал
я и услышал мужской голос:
— Это была комната мистера Мейсона, но он редко бывал в этих местах.
Ему тут не нравилось.
Я поднял голову и увидел Батиста, стоявшего в дверях, что вели на веранду.
Через руку у него было перекинуто одеяло.
— Здесь очень уютно, — сказал я, а он положил одеяло на кровать.
— По ночам здесь бывает холодно, — сказал он и ушел. Мне вдруг
стало тревожно. Я подозрительно огляделся. Дверь в комнату Антуанетты
запиралась на засов. Это была последняя комната в доме. С веранды можно было
спуститься по ступенькам на еще одну неухоженную лужайку. У спуска росло
апельсиновое дерево. Я вернулся назад к себе в комнату и выглянул из окна. Я
увидел глинистую дорогу, местами раскисшую и в лужах, вдоль которой тянулись
две линии деревьев. За дорогой в зелени виднелись различные постройки. Одна
из них явно была кухней. У нее не было трубы, и дым валил из окна. Я сел на
узкую, мягкую кровать и стал прислушиваться. В доме ни звука. Такое
впечатление, словно я тут совершенно один. Только слышно было, как журчит
речка. Над столом висели грубо сколоченные книжные полки. Я стал
разглядывать книги: поэмы Байрона, романы Вальтера Скотта, потом
Признания
курильщика опиума
, еще какие-то потрепанные коричневые томики. На последней
полке стоял фолиант, на корешке которого мне удалось прочитать:
Жизнь и
творчество...
Все остальное было съедено временем.
Дорогой отец.
Мы приехали сюда, проведя несколько неуютных дней на Ямайке. Это маленькое
поместье на Наветренных островах — часть фамильного достояния, и Антуанетта
очень любит его. Ей хотелось попасть сюда как можно скорее. Все идет хорошо
— в полном соответствии с твоими планами и пожеланиями. Я имел дело с
Ричардом Мейсоном. Как тебе, наверное, известно, его отец скончался вскоре
после того, как я отправился в Вест-Индию. Ричард очень гостеприимный и
дружелюбный человек. По-моему, он весьма ко мне привязался и всецело мне
доверяет. Места вокруг очень красивые, но после болезни я еще не в состоянии
полностью оценить все это великолепие. Через несколько дней я напишу еще
.
Перечитав письмо, я добавил постскриптум:
Мне кажется, я слишком долго держал тебя в неведении относительно моих дел,
потому что сообщение о моей женитьбе — это, конечно, слишком мало. Но когда
я прибыл в Спэниш-Таун, приступ лихорадки уложил меня в постель на две
недели. Ничего серьезного, но я чувствовал себя довольно скверно. Я
остановился у Фрейзеров — это друзья Мейсонов. Мистер Фрейзер — судья в
отставке, и он усиленно потчевал меня историями о судебных делах. В таких
обстоятельствах я не мог думать и писать достаточно связно. В этом
прохладном и отдаленном уголке, который называется Гранбуа — что-то вроде
Большой лес
, я чувствую себя заметно лучше и надеюсь, что мое следующее
письмо будет более обстоятельным и содержательным
.
Прохладный, отдаленный уголок. Интересно, как они отсюда посылают письма? Я
сложил исписанный мною листок и сунул его в ящик письменного стола.
Что же касается моих сумбурных впечатлений, то они так и не будут занесены
на бумагу. В моем сознании есть пустоты, которые вряд ли можно заполнить.
Все вокруг было очень странным и очень ярким, но для меня это не значило
ровным счетом ничего. В том числе и она, девушка, на которой я должен был
жениться. Когда мы наконец встретились, я поклонился, улыбнулся, поцеловал
ей руку, станцевал с ней. Я играл роль, которую должен был сыграть. Она не
имела ко мне никакого отношения. Все мои поступки были тщательно продуманы
заранее, и иногда я задавался вопросом: а вдруг это заметно со стороны? Я
прислушивался к своему собственному голосу и восхищался им: я говорил
спокойно, корректно, но совершенно без эмоций. Все это так. Но тем не менее
я сыграл свою роль безупречно. Если мне и случалось видеть выражение
удивления или любопытства, то разве что на черном лице — вовсе не на белом.
Я плохо помнил саму брачную церемонию. Мраморные доски на стенах,
увековечившие добродетели последнего поколения плантаторов. Все они были
великодушными, щедрыми. Все они были рабовладельцами. Все ныне покоятся с
миром. Когда мы вышли из церкви, я взял свою жену за руку. Ее ладонь была
холодна как лед, несмотря на то что солнце палило немилосердно.
Затем я помню, как сидел за столом в переполненной комнате. Веера и опахала
из пальмовых листьев. Ватага слуг. Головные платки женщин — в красную и
желтую полоску. Темные лица мужчин. Креп
...Закладка в соц.сетях
