Жанр: Любовные романы
Антуанетта
...nbsp;Ничего не знаю, все глупости, — стоял на своем Батист.
— Но все-таки здесь раньше была дорога?
— Нет дороги, — упрямо повторил он.
Уже совсем стемнело, когда мы опять вышли на глинистую тропинку. Батист
замедлил шаг, обернулся и улыбнулся мне. Мне показалось, что он снова надел
маску услужливости поверх выражения свирепой укоризны, которое бросилось мне
в глаза.
— Ты не любишь бывать в лесу в темноте? — спросил я.
Батист не ответил, но вместо этого показал на огонек в доме и сказал:
— Мисс Антуанетта боялась, что с вами случится беда. Я уже давно вас
ищу.
Когда мы дошли до дома, я почувствовал сильную усталость.
— У вас такой вид, словно вы заболели лихорадкой, — сказал Батист.
— Она уже у меня была, — буркнул я.
— Лихорадка бывает по многу раз.
На веранде было пусто, а в доме тихо. Мы стояли на тропинке, смотрели на
дом, потом Батист сказал:
— Пришлю к вам девочку, хозяин.
Хильда принесла мне миску супа и фруктов. Я попытался открыть дверь в
комнату Антуанетты, но она была заперта на засов и в ней было темно. Хильда
нервно хихикнула.
Я сказал, что не голоден, и попросил ее принести мне графин с ромом и
стакан. Я сделал глоток, потом вернулся к книге, которую недавно взял
читать:
Сверкающая корона островов
.
—
Зомби — это мертвец, который кажется живым, или живой человек,
который вдруг кажется мертвецом. Зомби также — дух места, обычно злой дух,
но его можно умилостивить жертвоприношениями и дарами цветов и
фруктов. — Я вспомнил букетики цветов у развалин дома священника. Затем
стал читать дальше: — Их голос — вой ветра, их гнев — шторм на море. Так, по
крайней мере мне рассказывали, но я заметил, что негры, как правило,
отказываются обсуждать магию черную, в которую верят. Эта магия на Гаити
называется водуизмом, на других островах — обеа, в Латинской Америке как-то
еще. Если вы проявляете настойчивость, то негры начинают рассказывать вам
сущие небылицы. Белые же, хотя и сами верят в эту магию, склонны во
всеуслышание отрицать это, называя водуизм и все прочее чистой ерундой.
Внезапные кончины обычно приписываются действию таинственного яда, который
не оставляет никаких следов и известен только неграм. Ситуация еще больше
осложняется...
Я не подняла головы, хотя увидела его лицо в окне. Я ехала, стараясь ни о
чем не думать, и оказалась у скал, которые называются здесь Мун-Мор, то есть
Мертвые. При их виде Престон вдруг стал артачиться. Говорят, лошади всегда
так себя ведут, завидев эти скалы. Стало сильно припекать, и я порядком
устала, когда наконец оказалась у тропинки, которая вела к домику
Кристофины, состоявшему из двух комнат. Его крыша была не из тростника, а из
дранки. Кристофина сидела на ящике под манговым деревом и курила белую
глиняную трубку. Услышав шаги, она крикнула:
— Это ты, Антуанетта? Почему так рано?
— Я хотела видеть тебя, — сказала я.
Она помогла мне разнуздать Престона и отвела его к ручью, который бежал
совсем рядом. Престон пил так, словно умирал от жажды. Затем он помотал
головой и фыркнул, отчего из ноздрей у него брызнула вода. Мы оставили его
пастись на лужайке, а сами вернулись к манговому дереву. Кристофина села на
один ящик, а другой пододвинула мне, но я присела на корточки рядом с ней и
коснулась рукой тонкого серебряного браслета, который она всегда носила.
— От тебя пахнет все так же, — заметила я.
— Ты проделала такой путь, чтобы сказать мне это? — удивилась
Кристофина. Ее платья всегда пахли чистой материей, выстиранной,
накрахмаленной и отутюженной. Сколько раз там, в Кулибри, я наблюдала, как
она стоит в реке по колено в воде, подоткнув юбку, и стирает свои платья и
рубашки, а затем колотит ими по камням. Иногда рядом с ней трудились и
другие женщины и тоже колотили мокрыми, скрученными в жгут платьями по
камням. Веселый, живой шум. Потом они расстилали свежевыстиранные вещи на
траве сушиться на солнышке, устало вытирали лбы и начинали весело
переговариваться и смеяться. Мне так нравился этот запах, но он его не
любил...
Я глядела на темно-синее небо, видневшееся между зеленых манговых листьев, и
думала:
Вот мой дом, вот где мне хотелось бы жить
. Потом я подумала:
Какое высокое красивое дерево. Но не слишком ли оно высокое — приносит ли
оно плоды?
Потом мне захотелось оказаться одной в своей кровати с мягкой
периной и тонкими простынями, и лежать, лежать, слушать... Наконец я
сказала:
— Кристофина, он не любит меня. Мне кажется, что он даже меня
ненавидит. Теперь он всегда спит у себя, и все слуги об этом знают. Стоит
мне рассердиться, он перестает со мной говорить, и глаза его делаются полны
презрения. Иногда он не говорит со мной часами, и я больше так не могу. Что
мне делать? Вначале он был совсем не такой...
Перед домом росли кусты гибискуса с розовыми и алыми цветами. Кристофина
снова закурила трубку и. ничего не ответила.
— Скажи хоть что-нибудь, — попросила я. Она выпустила клуб дыма и
сказала:
— Ты задаешь мне тяжелый вопрос, и я могу дать тебе тяжелый ответ.
Собирайся и уезжай.
— Куда мне ехать? В какое-то незнакомое место, где я никогда больше не
увижу его? Нет, не хочу. А то не только слуги, но вообще все начнут надо
мной смеяться.
— Если ты уедешь, то смеяться будут не над тобой, а над ним.
— Нет, все равно не хочу.
— Зачем же тогда ты спрашиваешь моего совета, если на мой совет
говоришь сразу
нет
? Зачем же тогда ты приехала сюда? Я говорю тебе правду,
а ты отвечаешь: нет, это не так.
— Но разве у меня не может быть какого-нибудь другого выход?
Кристофина угрюмо посмотрела на меня и сказала:
— Если мужчина тебя не любит, чем больше ты будешь его любить, тем
больше он будет тебя ненавидеть. Так уж устроены все мужчины. Если ты их
любишь, они обращаются с тобой хуже некуда, если ты их не любишь, они сходят
по тебе с ума. Я слышала о тебе и твоем муже, — добавила она.
— Но как я могу его бросить? Он как-никак мой муж!
Кристофина плюнула через плечо и сказала:
— Женщины все дуры, какой бы у них ни был цвет кожи. У меня было трое
детей — и у каждого другой отец. У них разные отцы — у меня нет мужа. И
слава Богу. Я держу при себе свои денежки и не отдаю их какому-нибудь
негодяю!
— Но когда и куда мне уезжать?
— Господи Боже мой! Белая девушка, а глупее всех остальных! Мужчина
плохо с тобой обращается? Собирайся и уходи. Он еще бросится за тобой
вдогонку — будет просить прощения.
— Он не бросится за мной вдогонку. И пойми, я больше не богата. У меня
нет своих денег. Все, что у меня было, теперь принадлежит ему.
— Это еще что за новости? — удивленно спросила меня Кристофина.
— Таков английский закон.
— Закон! — фыркнула она. — Это не закон, а фокусы мальчишки
Мейсона. Это его дело рук. Он хуже, чем дьявол, и рано или поздно будет
гореть в аду. Ладно, слушай меня. Вот что надо сделать. Скажи мужу, что ты
плохо себя чувствуешь и хочешь съездить на Мартинику к родственникам. Пусть
даст тебе немного из твоих же денег. Он не такой уж скупой, он даст. Уедешь
и не возвращайся. Проси еще денег. Он снова тебе пришлет. В конце концов ему
надоест жить одному, он поедет узнать, как ты там живешь без него. А когда
увидит, что ты толстая и веселая, то захочет, чтобы непременно вернулась к
нему. Все мужчины такие. Не оставайся больше в этом старом доме. Уезжай из
него поскорее, мой совет.
— Думаешь, я должна его бросить?
— Ты спрашиваешь, я отвечаю.
— Да, — сказала я. — Пожалуй, ты права. Только зачем же ехать
на Мартинику? Путешествовать так путешествовать. Я хочу посмотреть Англию. Я
даже знаю, где взять денег. А у него я брать не стану. Если уж уезжать, так
подальше.
Слишком долго я страдала, размышляла я про себя. Так жить нельзя. Страдания
могут просто погубить. Нет, когда я стану жить в Англии, я превращусь в
совершенно иную женщину — и жизнь моя изменится. Англия — розовое пятно в
географическом атласе, но на следующей странице теснятся тяжелые слова.
Экспорт: уголь, шерсть, железо. Потом импорт, потом
Основные черты
жителей
. Имена и названия. Эссекс. Челмсфорд-на-Челмере. Йоркширские и
линкольнширские нагорья. Нагорья? Что это такое? И чем отличаются от гор?
Больше или меньше наших? Прохладное короткое лето, свежая зелень, сочная
листва. Поля пшеницы — похожи на наши плантации сахарного тростника, только
золотистого цвета и пониже. Потом лето кончается, листья облетают, падает
снег. Белые перышки. Или мелкие клочки бумаги. Говорят, мороз чертит узоры
на окнах. Кажется, я знаю больше, чем думала. Я знаю этот дом, где мне будет
холодно и неуютно, знаю кровать с красным балдахином, я спала в ней уже не
раз, но давно. Как давно? В этой кровати я досмотрю до конца свой сон. Но
мой сон не имел никакого отношения к Англии, и не надо думать о холоде.
Лучше вспомнить блеск канделябров, люстр. Вспомнить лебедей, розы и снег,
снег...
— Англия? — спрашивает меня Кристофина. — Думаешь, есть такое
место на земле?
— Зачем ты спрашиваешь? Ты прекрасно знаешь, что Англия существует.
— Откуда мне знать? Я там никогда не была.
— Значит, ты не веришь, что есть страна, которая называется Англия?
Кристофина заморгала и быстро ответила:
— Я не говорила, что не верю. Я говорила, что не знаю. Я знаю только
то, что вижу собственными глазами, а Англию никогда не видела. И еще я хочу
спросить: действительно ли это место такое, каким его описывают? Одни
говорят одно, другие — другое. Я слышала, там люди замерзают до смерти. И
англичане такие все хитрые, что в два счета тебя облапошат и денежки
отберут. Только что кошелек был в кармане и — бац! — нету. Ну, скажи на
милость, зачем тебе ехать в эту холодную жульническую страну? Если она
вообще существует!
Я смотрела на Кристофину и думала:
Ну, откуда ей знать, как мне лучше
поступить? Что понимает эта невежественная, старая, упрямая негритянка,
которая даже не знает, есть Англия или нет
. Кристофина же выколотила трубку
и посмотрела на меня ровным взглядом.
— Кристофина, — сказала я. — Возможно, я поступлю так, как ты
мне советуешь. Но только не сейчас. — Ну а теперь, подумала я, надо
сказать ей то, ради чего я приехала. — Ты ведь поняла, что мне надо,
как только меня увидела. А сейчас ты и подавно знаешь, в чем дело. Скажи, я
права? — голос мой стал высоким и звонким.
— Успокойся, — сказала Кристофина. — Если мужчина не любит, я
не могу заставить его полюбить.
— Можешь, я знаю. Можешь. Потому-то я к тебе и приехала. Ты можешь
заставить человека и полюбить, и возненавидеть. И даже умереть...
Кристофина запрокинула голову и громко засмеялась. Но она вообще никогда не
смеется громко — и чего она тут нашла смешного?
— Значит, ты веришь во все эти истории про обеа? Это все глупости и
ерунда. И кроме того, это не для веке. Когда туда суют нос веке, приходит
беда.
— Ты должна мне помочь, — твердила я. — Ты должна...
— Замолчи. Вот-вот ко мне приедет мой сын Джо-Джо. Если он увидит твои
слезы, то расскажет всем вокруг.
— Я успокоюсь. Я не буду плакать. Но, Кристофина! Если бы он, мой
муж... пришел ко мне ночью хотя бы раз, я бы сделала так, что он снова меня
полюбит.
— Нет, нет.
— Да, Кристофина...
— Ты говоришь чушь. Даже если я сделаю так, что он придет в твою
постель, я не смогу заставить его любить тебя. Он только еще сильнее
возненавидит тебя.
— Нет... не возненавидит. По крайней мере не возненавидит сильнее, чем
сейчас. Я слышу, как по ночам он ходит взад-вперед по веранде... Взад-
вперед. Проходит мимо моей двери и говорит:
Спокойной ночи, Берта
. Теперь
он никогда не зовет меня Антуанеттой. Он узнал, что так звали мою мать.
Надеюсь, ты хорошо уснешь, Берта
. Ужас! Но без него я сплю так плохо. И
все время вижу какие-то сны...
— Нет, я не хочу встревать...
Тогда я стукнула кулаком по камню и заставила себя говорить спокойнее.
— Нет, не надо обманывать себя надеждой уехать — на Мартинику, в Англию
или куда-то еще. Он никогда не даст мне денег и страшно рассердится, если я
их попрошу. Если я брошу его, то возникнет скандал, а он ненавидит скандалы.
Даже если мне удастся уехать — хотя я понятия не имею, как это
сделать, — он все равно заставит меня вернуться. И Ричард тоже окажется
на его стороне. Как и все остальные. Нет, уехать с этого острова невозможно.
Нельзя уехать от этого человека. Какие доводы я смогу привести, чтобы они
прозвучали убедительно?
Кристофина опустила голову, и я увидела, что она сильно постарела.
Боже
мой, — подумала я, — не старей, пожалуйста, Кристофина. Ты одна у
меня на всем белом свете, не бросай меня, не поддавайся старости!
— Твой муж действительно любит деньги, — сказала
Кристофина. — Это ясно как Божий день. Деньгам радуются многие, но для
этого человека они застилают белый свет. Кроме них, он не видит ничего.
— Помоги же мне!
— Послушай, doudou che'. Очень многие говорят плохо о твоей матери и о
тебе. Я это знаю. Мне известно, кто и что говорит. Этот человек не такой уж
плохой, хоть и очень любит деньги. Но он слышит много всякой всячины и не
знает, чему верить, чему нет. Потому он держится особняком. Я не доверяю
тем, кто тебя окружает. Ни здесь, ни на Ямайке.
— Даже тете Коре?
— Твоя тетя совсем одряхлела. Она уже повернулась лицом к стене.
— Откуда ты знаешь? — удивленно спросила я. И в самом деле тетя
Кора потеряла интерес к жизни.
Как-то раз я проходила мимо ее комнаты и услышала, как она спорит с
Ричардом. Они говорили о моем замужестве.
— Это ужасно, — говорила тетя Кора. — Просто позор. Ты отдал
все, чем владеет дитя, совершенно чужому человеку. Твой отец никогда бы
этого не одобрил. Ее права должны быть защищены юридически. Можно составить
контракт. Это даже нужно сделать. Отец твой этого хотел.
— Не надо забывать, что мы имеем дело с достойным человеком, с
джентльменом, а не мошенником, — возразил Ричард. — Как тебе
прекрасно известно, я не могу ставить условия. И с какой стати мне требовать
контракта, если я ему доверяю? Я готов доверить ему свою собственную
жизнь, — продолжал он с чувством.
— Пока что ты доверил ему не свою, а ее жизнь, — напомнила тетя
Кора.
Тогда он велел ей ради Всевышнего замолчать, обозвал ее старой дурой и
вышел, хлопнув дверью. Он так рассердился, что не заметил меня в коридоре.
Когда я вошла к ней в комнату, она сидела в кровати и бормотала:
— Этот молодой человек — болван или им прикидывается. Не нравится мне
этот достойный джентльмен, ох, не нравится! Надутый. Весь какой-то
деревянный. И по-моему, глуп как пробка — по крайней мере во всем, что не
имеет отношения к его интересам.
Тетя Кора была сильно взбудоражена этим разговором и никак не могла унять
дрожь. Я дала ей флакон с нюхательной солью, что стоял у нее на туалетном
столике. Она поднесла флакончик к носу, но затем рука ее безжизненно
опустилась, словно у нее не было сил держать флакон. Затем она отвернулась
от окна, от неба, зеркала, миленьких безделушек на туалетном столике.
Красный с позолотой флакончик полетел на пол. Тетя Кора повернулась лицом к
стене.
— Господь покинул нас, — сказала она и. закрыла глаза. Она больше
не сказала ни слова, и мне показалось, что она заснула. Она слишком плохо
себя чувствовала, чтобы присутствовать на моей свадьбе, и я зашла к ней
попрощаться перед отъездом. Я была взволнована, счастлива — ведь начинался
мой медовый месяц. Тетя Кора поцеловала меня и вручила мне шелковый мешочек.
— Там мои кольца. Два из них очень ценные. Ни за что не показывай их
ему. Спрячь хорошенько. Ты мне это обещаешь?
Я пообещала, но, когда открыла мешочек, одно из этих колец оказалось
обыкновенным золотым, а что касается второго, то кто у меня его здесь купит,
неизвестно.
— Твоя тетушка стара и больна, — говорила между тем
Кристофина, — а этот самый Мейсон — ничтожество. Найди в себе силы
сражаться в одиночку. Поговори с твоим мужем спокойно, рассудительно,
расскажи, что случилось тогда в Кулибри и почему после этого твоя мать
заболела. Не кричи, не закатывай глаза. И не плачь. Слезами его не проймешь.
Говори спокойно, пытайся заставить его понять, что к чему.
— Я пыталась, — отозвалась я, — но только он мне не верит.
Теперь уже слишком поздно объяснять. — Правда, подумалось мне, всегда
опаздывает. — Если ты выполнишь мою просьбу, то я, конечно, попробую
поговорить с ним еще раз. Ох, Кристофина, как мне страшно! Сама даже не
знаю, почему. Мне страшно все время. Пожалуйста, помоги мне!
Кристофина пробормотала себе под нос фразу, которую я не смогла разобрать,
ушла в дом и вскоре вернулась с чашкой кофе. Потом взяла палочку и стала
чертить острым концом на земле под манговым деревом какие-то знаки — линии и
круги, потом стерла нарисованное ногой.
— Если ты поговоришь с ним, я тебе помогу.
— Сейчас?
— Да, — ответила Кристофина. — Смотри мне прямо в глаза.
Когда я встала с камня, у меня кружилась голова. Кристофина ушла в дом, но
вскоре вернулась с чашкой кофе.
— Там добрая толика рома, — сказала она. — У тебя лицо, как у
покойницы, и красные глаза. Успокойся. Вон идет мой сын Джо-Джо. Если он
увидит тебя такой, то расскажет всем-всем. Это не парень, а дырявая корзина.
Допив кофе, я вдруг рассмеялась.
— Господи, я печалилась из-за пустяков! — воскликнула я.
Джо-Джо шел с корзинкой на голове, легко переставляя свои сильные коричневые
ноги. Увидев меня, он удивился и заинтересовался, но вежливо осведомился на
патуа, хорошо ли я себя чувствую и в добром ли здравии хозяин.
— Да, Джо-Джо. Спасибо, мы оба в порядке.
Кристофина помогла ему снять корзинку, потом вынесла бутылку белого рома и
налила половину стаканчика. Он быстро осушил его, после чего Кристофина, как
это принято у здешних жителей, налила ему воды, и он запил ром.
Кристофина сказала сыну по-английски:
— Хозяйка уже уезжает. Ее конь пасется у ручья. Приготовь его.
Я прошла за Кристофиной в дом. В первой комнате были стол, две лавки и два
сломанных стула. Спальня была темной и просторной. Я увидела там лоскутное
одеяло, пальмовый лист и молитву о легкой смерти, но, заметив в углу горку
куриных перьев, больше не стала оглядываться.
— Уже испугалась? — спросила меня Кристофина. Увидев выражение ее
лица, я вынула из кармана кошелек и бросила на кровать.
— Денег мне не нужно. Я занимаюсь этой чушью не из-за денег, а просто
потому, что ты меня об этом попросила.
— Разве это чушь? — прошептала я, на что Кристофина рассмеялась,
только не так громко, как в первый раз.
— Если веке говорит, что это чушь, значит, так оно и есть, —
отозвалась Кристофина. — Веке умен, как дьявол. Умнее, чем Господь. Ну,
слушай меня, и я расскажу тебе, что ты должна сделать.
Когда мы снова вышли из дома, Джо-Джо стоял у камня и держал под уздцы
Престона. Я встала на камень, потом села в седло.
— До свидания, Кристофина, до свидания, Джо-Джо!
— До свидания, хозяйка.
— Ты приедешь навестить меня, Кристофина?
— Да, обязательно.
Немного отъехав, я обернулась. Кристофина стояла на дороге и что-то говорила
Джо-Джо, а тот слушал с выражением любопытства на лице. Где-то рядом
прокукарекал петух, и я подумала:
Это знак предательства, только кто кого
предал?
Она не хотела этого делать, но я заставила ее с помощью своих
противных денег. Что мы знаем про предателей, откуда нам понять, почему Иуда
предал Иисуса? Я помню то утро все до мельчайших подробностей. Стоит мне
закрыть глаза, и я вижу темно-синее небо, манговые листья, розовые и красные
цветы гибискуса, желтый головной платок Кристофины, завязанный так, как это
делают женщины на Мартинике, — с узелками впереди. Все это застыло, как
рисунок на витраже. Двигались только облака на небе. То, что дала мне
Кристофина, предварительно завернув в зеленый лист, приятно холодило мне
кожу.
— Хозяйка поехала с визитом, — сообщил мне Батист, когда принес
утренний кофе. — Вернется вечером или завтра. Она решила ехать
внезапно.
Днем Амелия принесла мне второе письмо.
Почему вы мне не ответили? — читал я. — Вы мне не верите? Тогда
спросите кого-то еще. Об этом знают все в Спэниш-Тауне. Почему, по-вашему,
они привезли вас сюда? Неужели вы хотите, чтобы я сам явился к вам в дом и
при всех обо всем рассказал? Или вы приедете ко мне или я сам...
Тут я прервал чтение. В комнату вошла Хильда, и я спросил ее, где Амелия.
— Здесь, хозяин.
— Скажи ей, что я хочу с ней поговорить.
— Да, хозяин.
Хильда прикрыла рот ладошкой, чтобы удержаться от привычного хихиканья, но
ее глаза — такие темные, что невозможно отличить зрачки от радужки, —
были тревожны и печальны.
Я сидел на веранде, спиной к морю, и мне показалось, что так было всегда. Я
не мог представить себе другой погоды, другого неба. Очертания гор были
знакомы мне, как и два коричневых кувшина на столе, в которых стояли белые,
сладко пахнущие цветы. Я знал, что на Амелии будет все то же белое платье.
Она была бело-коричневая, с кудряшками, наполовину прикрытыми красным
головным платком, с босыми ногами. Мне казалось, что вокруг всегда будут эти
горы, это небо, эти цветы и эта девочка, и в глубине души у меня теплилась
надежда, что, возможно, все это кошмарный сон.
Амелия прислонилась к столбу веранды с равнодушной грацией, всем своим видом
выражая необходимую почтительность, и ждала, что я еще скажу.
— Письмо было передано тебе в руки? — спросил я.
— Нет, хозяин, мне его дала Хильда.
— А тот, кто его написал, твой знакомый?
— Нет, — сказала Амелия.
— Но он тебя знает? По крайней мере в письме он это утверждает.
— Да, я знаю Дэниэла.
— Отлично. Тогда передай ему, что его письма только раздражают меня и
что в его интересах перестать их писать. Если он принесет еще одно письмо,
верни его ему. Тебе все понятно?
— Да, хозяин, понятно.
По-прежнему стоя прислонившись к столбу, она улыбнулась, и я понял, что
сейчас эта улыбка перерастет в смех. Чтобы помешать этому, я снова
заговорил:
— Зачем он пишет мне?
Как ни в чем не бывало, Амелия спросила невинным тоном:
— Разве он не объяснил? Написал два письма и так ничего не объяснил?
Если вы не знаете, то я и подавно.
— Но его-то ты знаешь? Его фамилия Косвей?
— Одни люди говорят
да
, другие люди говорят
нет
. Но сам он так себя
называет.
Помолчав, она добавила, что Дэниэл — человек не простой. Все время читает
Библию и живет, как живут белые. Я попытался понять, что она имеет в виду, и
Амелия пояснила, что у него дом точь-в-точь, как у белых, где одна комната
только для того, чтобы там сидеть. Еще она сказала, что на стене этой
комнаты висят два портрета. Его отец и мать.
— Они белые?
— Нет, цветные.
— Но он утверждал в первом письме, что его отец — белый.
На это Амелия только пожала плечами.
— Все это случилось слишком давно, я не помню. — В ее голосе
зазвучали презрительные нотки. — Я передам ему ваши слова,
хозяин, — пообещала она, а потом добавила: — А почему бы вам не
навестить его? Так будет лучше. Дэниэл — плохой человек, и если заявится
сюда, то ничего хорошего из этого не выйдет. Одни только неприятности.
Говорят, однажды он был проповедником на Барбадосе. Он и говорит как
проповедник. И еще на Ямайке у него живет брат. Мистер Алексан
...Закладка в соц.сетях
