Жанр: Любовные романы
Превыше всего
...сь на
тысячи искр, а ликующая душа
отделилась от тела, полного неги и блаженства. Временами она прикусывала губу и
ненадолго возвращалась в реальность. В
такие моменты она укоряла себя за то, что позволила ему сделать с собой,
опасаясь что если еще немного продлится это
наваждение, она уже никуда не сможет убежать от его ласковых и сильных рук, его
нежных губ.
И все-таки она убежала, и теперь в течение ближайших нескольких часов ей
предстоит произвести на свет ребенка,
зачатого в ту волшебную и страшную ночь. Кэтрин нахмурилась, стараясь проглотить
подкатившийся к горлу комок и не
заплакать.
Берта с облегчением вздохнула, когда наконец увидела Кэтрин, ведущую за руку
Джули. Все в сборе! Ох, как же дороги
ей стали эта молодая женщина и девочка, как она уже любит ребенка, который,
слава Богу, родится теперь в доме, а не на
вершине какого-нибудь холма.
Майкл, приехавший в гости, сказал, что попозже прокатится с Джули на Монти по
окрестностям. Опасаться было нечего.
Граф уехал в Лондон. Он и не догадывается, что в небольшом домике, расположенном
всего в нескольких милях от
Мертонвуда, скоро появится на свет его ребенок.
Глава 12
- Что еще, черт побери, стряслось? - проворчал граф. Он слегка повернулся и
посмотрел на Жака, который небрежно
постучал в дверь и тут же вошел в комнату.
Все это утро Фрэдди провел у окна. Лежащий перед ним пейзаж радовал зрение и
успокаивал. Он расслабился, и его
мысли, которые он сдерживал до сих пор своей сильной волей, были далеко не из
приятных. В последнее время ему многое
было неприятно. Черт бы побрал эту женщину!
Жак склонил голову в коротком приветствии и положил на письменный стол пачку
бумаг.
- Мне кажется, что тебе следует еще раз взглянуть на свои распоряжения,
Монкриф, прежде чем пускать их в дело.
- Нет никакой необходимости смотреть на эти бумаги. Отправьте их Хендерсону.
Каменщики должны начать возводить
фундамент, как только будет вынут грунт. Я хочу, чтобы работа была начата на
этой неделе. - Говоря, он продолжал
смотреть в окно, будто предметом, требующим сейчас первоочередного внимания,
были именно растущие вдоль аллеи
деревья.
- Значит, ты твердо решил потратить несколько тысяч фунтов на строительство
ткацкой фабрики и прядильной посреди
болот Уэльса? - За легкой усмешкой Жака явно чувствовались печаль и
озабоченность. Это не ускользнуло от графа. Он
просмотрел документы, принесенные Жаком, и на его лице появилось недоумение.
Казалось, что приказы были подписаны
не им, а шутником-идиотом. Граф взглянул на Жака с извиняющейся улыбкой,
зачеркнул несколько предложений, вписал
вместо них новые и передал исправленные распоряжения старому другу. Жак еще раз
доказал свою преданность и смелость.
Поступить так никто другой не решился бы.
- Спасибо тебе, - только и произнес граф, но они поняли друг друга. Фрэдди
благодарил друга за многое, а не только за
этот поступок.
- Есть какие-нибудь новости?
- Никаких, - ответил граф, рассеянно вращая пальцами перо, которым недавно
писал. - Никаких, будь оно все
проклято!
- Значит, ты собираешься искать их сам. - И это был не вопрос, а утверждение.
Жак Рабиле хорошо знал своего друга. Ему было отлично известно, что просто
сидеть и ждать известий от других граф не
сможет. Монкриф - человек действия, такой же, как и он сам. Когда исчезли его
жена и дети, Жак загнал трех лошадей,
разыскивая их по всей наполеоновской Франции. К великому сожалению, он не успел
им помочь. Самые близкие ему люди
пополнили собой число жертв революции, окончив жизнь на гильотине.
- Это лучше, чем сидеть здесь и уничтожать собственное дело одним росчерком
пера, не правда ли? - сухо и печально
улыбнулся граф.
Он, сгорая от нетерпения и неизвестности, уже несколько долгих месяцев ждал
каких-либо известий. Для розыска Кэтрин
он нанял пятерых людей. Получается, что они даром получают жалованье, может
быть, даже и не пытаясь что-либо
выяснить.
- По крайней мере ты выплеснешь накопившуюся энергию и, Бог даст, станешь
хотя бы спать по ночам. Уже польза,
даже если ты ничего не узнаешь.
Жак был вполне искренен. За эти несколько месяцев граф состарился на десять
лет, не меньше. Его некогда живые
зеленые глаза поблекли, веки опухли и покраснели. Между бровями пролегла
вертикальная до самого носа борозда, губы както
сморщились.
- Я думал, - признался граф, глядя на зажатое в пальцах перо, - что многое
прояснится, когда стает снег. Мне
казалось, что вот-вот должны найти замерзшую зимой женщину с маленькой девочкой
в руках. Слухи о таких находках
быстро распространяются. Я все думал, смогу ли я жить после этого. Ничего
подобного мне так и не сообщили, но я все
равно не знаю, как жить дальше.
С приходом весны уверенность, что Кэтрин жива, возрастала. Однако нанятые
графом люди не смогли найти ни одного
свидетеля, видевшего, чтобы какая-нибудь женщина с грудным ребенком садилась в
те непогожие зимние дни в дилижанс в
окрестностях Мертонвуда. Денег у Кэтрин было немного, и нанять карету она не
могла. Перстень, подаренный графом, она
оставила на столе без всякой записки, хоть как-то объясняющей ее бегство. Она
конечно, могла бы получить приличную
сумму, продав Монти. Но обстоятельные опросы на всех конских аукционах не дали
никакого результата. Никто не видел
жеребца, похожего на Монти, а он весьма необычен и породист. Короче говоря,
Кэтрин каким-то непостижимым образом
исчезла из Англии, не оставив следов.
- Ты не должен забывать, Монкриф, - постарался хоть немного успокоить друга
Жак, - что она сама решила уехать и
никто ее к этому не понуждал.
- Удобная мысль, - пробормотал Фрэдди, сверкнув глазами. - Но чтобы пойти на
смертельный риск, надо чего-то
опасаться больше смерти, не так ли, Жак? А побег в такую страшнейшую метель -
риск немалый. - Он настолько сжился с
чувством вины, что не принял утешение друга, и продолжал укорять себя. Теперь
совершенно ясно, что Кэтрин пыталась
объяснить ему о своих планах насчет Джули. Фрэдди даже вздрогнул, подумав об
этом. Лучше было бы не вспоминать.
Проклятие! Она была готова рисковать жизнью, лишь бы не оставаться с ним. Если
это произошло не из-за него, то что
толкнуло ее на побег?
Жак не торопился с ответом. Он понимал, что не сможет помочь другу. Боль
графа слишком велика, и даже доброе
участие не уменьшит ее. Для этого нужны время и новые впечатления. И конечно,
сама Кэтрин. Собрав бумаги, он
направился к двери.
- Господь свидетель, я и представить себе не мог, что она может бросить меня,
- невесело рассмеялся Фрэдди. - Надо
же такому случиться, что единственная женщина, которая отвергла меня, оказалась
и единственной, которую я не могу
забыть.
Скрипнув дверью, Жак вышел, а Фрэдди снова повернулся к окну. Хорошо, что он
ушел так быстро! В чем еще пришлось
бы ему признаться, останься друг еще ненадолго? В том, что, даже ослепнув, он
все равно будет постоянно видеть ее лицо,
милые, улыбающиеся губы. Не сотрутся в памяти и очаровательные ямочки,
появлявшиеся на ее щеках, когда она смеялась, и
даже гневный блеск ее глаз. Он и слепой сможет узнать ее среди тысячи женщин по
неповторимому аромату. И с
отрубленными руками он будет ощущать ее мягкие плечи, ее нежную, вздрагивающую
под его пальцами кожу.
Разве сможет он забыть, с каким неподражаемым кокетством она наклоняла
голову, как грациозно жестикулировала,
увлекаясь, разговором? А ее ласковое воркование с Джули? Как добра она была, как
быстро сумела подружиться со всеми!
Иногда она превращалась в озорную девчонку, своевольную и независимую. Но
главным ее достоинством было умение
щедро и легко дарить свою любовь окружающим.
За эти месяцы граф избороздил весь Лондон в поисках развлечений. Но на душе
не стало легче. Он понял, что никакие
удовольствия не приносят радости, если за них приходится расплачиваться
ощущением вины, а укоры совести действительно
существуют.
Среди светских дам нашлось немало желающих развлечься с ним. Здесь можно было
найти и похожих на Кэтрин женщин:
шатенок, с чувственными губами и великолепными фигурами. Их полные чувственного
вожделения, будто голодные взгляды
он ощущал даже в темноте. Поначалу они раздражали его, но затем он понял, что в
первую очередь сердится на себя. Из-за
мучивших его мыслей он просто не мог получить удовольствие от близости с
женщиной. Слухи о том, что граф Монкриф
стал несказанно угрюм и впал в апатию, распространились с невероятной быстротой.
Среди светских львиц это вызвало
своеобразное соревнование. Каждой хотелось доказать, что именно она способна его
расшевелить. Но чем большую
изощренность и опытность проявляли они в постели, тем разительнее ощущал он их
отличие от Кэтрин. Его стала раздражать
беспринципность представительниц высшего общества. Они не видели ничего
зазорного в своих любовных похождениях, но
наверняка осудили бы Кэтрин за ее связь с графом.
Граф Монкриф становился моралистом! Это было смешно ему самому.
Он ловил себя на том, что постоянно выискивает достоинства Кэтрин, изгоняя из
памяти любое недостойное ее
воспоминание. Она в его воображении превратилась в подобие погибшей мученической
смертью святой, по его вине
лишившейся последнего благословения. От наваждения могла избавить только встреча
с ней. Граф начал много молиться.
Это были горячие, исходящие из самой глубины души просьбы к Богу о чуде. Он
молил, чтобы она оказалось живой и
здоровой. Это было для него очень важно: мертвую Кэтрин он никогда не сможет
изгнать из своего сердца. А может, потому,
что ему очень была нужна сама Кэтрин?
- Давай же, Кэтрин! Давай!
Берта старалась побороть страх, но это плохо удавалось. Силы Кэтрин
ослабевали с каждым часом, и было видно, что
опытная Мэг мало чем могла ей помочь. Пожилая женщина взялась за дело сама,
рассудив, что появление на свет человека
мало чем отличается от рождения теленка. Но, к сожалению, она много раз видела,
что происходит, когда теленок
неправильно выходит из чрева.
Берта подняла подушку повыше и кричала прямо в ухо Кэтрин. Та сделала слабую
попытку отвернуться, чтобы не
слышать бесконечные, не дающие ей покоя призывы. Берта приподняла ее за плечи и
снова крикнула:
- Ты должна это сделать, Кэтрин. Сейчас! Или, клянусь Богом, я достану
ребенка из тебя собственными руками!
Девятнадцать часов непрерывных схваток сделали свое дело. Волосы Кэтрин
рассыпались по плечам неопрятными
прядями, нижняя рубашка насквозь пропиталась потом. Сколько же это продолжается
часов... или дней? Роженица, собрав
все оставшиеся силы, уперлась руками в грудь Берты и наконец вытолкнула
новорожденного из своего тела. Стало немного
легче, но возникшее ощущение, будто ее разорвало на части, сохранилось. Она
высвободила голову из рук Берты, уронила ее
на подушку и погрузилась в сон, больше похожий на забытье.
Берта вдруг со страхом обнаружила, что влажные простыни слишком горячи. Боже,
неужели у Кэтрин такой сильный жар,
что материя готова воспламениться? Не обращая внимание на протесты Мэг, она
настояла на том, чтобы они поменяли
постельное белье, окровавленное во время родов Берта Таннер нервничала и
сердилась, сама не зная на что. Это было
беспокойство женщины, у которой никогда не было собственных детей и которая
наконец обрела дочь в беглянке из
Мертонвуда, но вот-вот может потерять ее. В стоящей рядом люльке трепыхался
сморщенный красный младенец - сын
Кэтрин. Но Берта считала, что его жизнь не стоит смерти родившей его женщины.
Она поймала себя на том, что
богохульствует во время молитв. Конечно, она не упрекала Господа, но она не
может считать справедливым созданный им
мир, если в ее доме произойдет такое несчастье.
С момента появления на свет младенца прошло уже несколько часов, а Кэтрин все
еще спала. Даже неопытная в
подобных вещах Берта почувствовала неладное. Молодая женщина дышала хрипло и
тяжело, тело ее пылало жаром. Мэг
начала что-то бормотать о родильной горячке. Берта отвергла принесенную женой
брата рубашку, слишком старую и
застиранную, и переодела Кэтрин в недавно сшитую. Она поменяла еще раз
постельное белье и отправила Мэг домой -
присмотреть за Джули было единственным, чем могла та сейчас помочь. Мэг явно
рассердилась, но Берта не обратила на это
никакого внимания. Она села возле неподвижной Кэтрин и просидела так всю ночь и
почти весь следующий день. Вывел ее
из оцепенения писк младенца, начавшего подавать признаки жизни. Берта соорудила
для него сахарную соску и принялась
молиться за новорожденного сына графа, надеясь, что строгий Бог ее предков
проявит снисходительность хотя бы к этому ни
в чем не повинному комочку жизни.
А Кэтрин в своем забытьи видела совсем иные картины. Она стояла в высокой,
пригибаемой ветром траве, и
разбивающиеся о донеганские скалы морские волны обдавали пеной ее босые ноги.
Она вдыхала аппетитные запахи,
долетавшие до нее с кухни родного дома, а потом помогала маме печь хлеб. Она
бродила в летнем саду, вдыхая запахи
лимона, вербены, базилика и шалфея. А затем их сменил запах камфары у постели
больной мамы, и она услышала
сдавленные всхлипывания не знавшего ранее слез отца, оплакивающего свою любимую.
И конечно же, она увидела его: небрежно шагающего по проходу конюшни, с
неподражаемой грацией и искусством
скачущего на Монти или смеющегося в лесу. Коричневые и зеленые тени падали на
его лицо, приглушая веселый блеск его
изумрудных глаз. Эти глаза могли быть нежными, печальными, озорными, но всегда
загадочными. В них таилась не то
скрытая боль, не то еще что-то, названия чему она не знала. Сейчас она просто
смотрела на этого ослепительно красивого и
сильного мужчину, вспоминая его нежные губы, ласковые пальцы и голос, в котором
звучало обещание блаженства. Он
вновь дарил перстень, равный по цене целому состоянию, и слова, которые
невозможно забыть.
Вдруг Кэтрин показалось, что Фрэдди подошел к ее кровати и протянул к ней
свои сильные руки с длинными красивыми
пальцами. Нежным движением он разгладил ее слипшиеся волосы, стер холодным
влажным платком пот со лба и поднял с
постели. Он был окружен каким-то сиянием. Кэтрин протянула к нему руки, и сияние
это еще больше усилилось, а когда их
пальцы соприкоснулись, засверкало и рассыпалось на множество ярких искр. Она
улыбнулась и не увидела, а ощутила
ответную улыбку так же, как свою собственную. Она хотела подойти еще ближе к
нему, но сияние превратилось в сплошной
поток света и разделило их непроходимой стеной. Кэтрин смотрела на Фрэдди и не
могла насмотреться. Как высок и статен
он, как силен и прекрасен! Так хотелось снова оказаться в его объятиях, чтобы
руки его обвились вокруг ее плеч. Хотелось
прильнуть к нему и забыть обо всем. Но ей уже было достаточно того, что она
дотронулась до него. Взявшийся откуда-то
ветерок овеял ее прохладой, и затрепетавшие волосы приятно защекотали щеки. Его
близость принесла долгожданный покой
ее измученной душе. Фрэдди каким-то образом узнал, что нужен ей, и пришел! Она
стиснула его пальцы, моля не уходить. И
он ответил почему-то голосом Берты, что останется с ней столько, сколько она
захочет.
Граф начал прочесывать Англию с севера на юг, ненадолго заезжая даже в
крошечные деревушки, состоявшие из
нескольких хижин с соломенными крышами. В больших городах он задерживался
подольше и нанимал помощников из
профессионалов и местных мальчишек. В Лондоне к поиску Кэтрин была привлечена
целая армия юных потрошителей
чужих карманов, довольных, что могут честным путем заработать немного денег.
Фрэдди встречался с капитанами кораблей,
плавающих во все страны света - от Америки до Китая. Он беседовал с
работорговцами и владелицами борделей,
доводившими его до бешенства расспросами об интимных частях тела разыскиваемой.
Не были забыты и кучера дилижансов
и наемных экипажей в Шотландии и Уэльсе. Для розыска Кэтрин было привлечено
немало людей, кроме того, Фрэдди
получал известия от своих знакомых и слуг обо всех молодых девушках с маленьким
ребенком, недавно принятых на службу
в богатые дома. За достоверные сведения о местонахождении Кэтрин было назначено
огромное денежное вознаграждение.
Фрэдди знал теперь обо всех сколько-нибудь заметных происшествиях, случившихся в
Англии с сентября по июль. Но ответа
на вопрос, куда же делась Кэтрин, он так и не получил.
Возвращение в Монкриф напоминало скорее беспорядочное отступление, а не
победное шествие. Розыски не принесли
никаких результатов. Граф был раздражен. Вид родного дома и великолепная погода,
выдавшаяся в день его возвращения, не
улучшили настроения. Он даже не взглянул, как обычно, ни на упирающиеся в
голубое небо шпили четырех угловых башен,
ни на блестящие на солнце великолепные кирпичные стены дома, которые были его
гордостью.
Жизнь научила графа больше доверять себе и своим чувствам, чем посторонним
людям. Но сейчас эта привычка
оказывала ему не лучшую услугу. У него постоянно было ощущение, что он что-то
прозевал, просмотрел и должен
немедленно что-то предпринять, но что именно, понять он не мог. Это совершенно
измучило привыкшего к ясности Фрэдди.
Покинув этот дом с твердым намерением узнать, что произошло с Кэтрин, он
вернулся в него в еще большем неведении,
усталым и злым. Впрочем, он и сам понимал: сердиться было не на кого, разве что
на самого себя.
В последнее время ему начали сниться странные сны. В них оказывалось, что
Кэтрин вообще никуда не убегала, а была
все это время совсем рядом. Эти сны были полны каких-то неясных намеков, но
понять он их никак не мог и еще больше
мучился из-за этого. Была в этих снах и еще одна странность: все они
заканчивались одним и тем же - плачем какого-то
ребенка.
У ее сына были черные волосы и голубые глаза. Он родился крупным, с длинными
ручками и ножками, и это даже
испугало Кэтрин. Она поделилась своими страхами с Бертой, на что та лишь
посмеялась, и заверила, что все будет
нормально, когда малыш подрастет.
Из-за болезни у Кэтрин сначала было мало молока, но они пригласили из деревни
кормилицу. Состояние молодой матери
улучшалось день ото дня.
- Просто чудо! - восклицала приходившая каждое утро Мэг.
Берта при этом что-то бормотала, поднимая глаза к потолку.
- Скорее правильный уход, - говорила она затем. Мэг хитро хмурилась,
показывая, что она-то разбирается в этом
получше и что не забыла, как Берта отправила ее домой в ту ночь.
Кэтрин улыбалась. Она чувствовала, что силы к ней возвращаются, и была
благодарна всем, кто помог ей и ее детям.
Девочка и мальчик росли и, слава Богу, выглядели вполне здоровыми. Маленький
Роберт чуть ли не с первых дней стал
выказывать себя истинным сыном своего отца. Он требовал, чтобы его кормили
непременно каждые два часа, хотя Кэтрин
была уверена, что у кормилицы достаточно молока и малыш вряд ли испытывает
голод. Если он не кушал и не спал, то
настаивал на том, чтобы кто-нибудь с ним занимался, и громким, сердитым плачем
выражал недовольство, оставаясь хоть на
минуту один в люльке, перешедшей ему от Джули.
Кэтрин возилась с малышом самозабвенно. Все, что она любила в графе, хотя и
боялась признаться в этом даже себе, она
видела теперь в крошечном Роберте. Она с гордостью разглядывала черные кудряшки
на маленькой головке, рассматривала
его постепенно темневшие, так же как и у Джули, глазки. Они становились все
более осмысленными и следили за каждым ее
движением, совсем как когда-то глаза Фрэдди. Уверенность малыша, что все должны
нянчиться только с ним, тоже досталась
малышу от отца. Даже в прикосновениях к его нежной, коже и в том, как Роберт
дотрагивался до ее губ своими длинными
пальчиками, угадывался сын графа Монкрифа. Кожа мальчика была такой же
бархатистой и приятной, а волосы такие же
мягкие и шелковистые.
Кэтрин любила в своем нежданно зачатом и тайно рожденном ребенке все. Она
могла часами сидеть, держа на руках
спящего младенца, уткнувшегося маленькой головкой между ее плечом и шеей. Она
ощущала настоящий восторг, чувствуя
его дыхание возле своей груди, которую так любил целовать Фрэдди. Истинное
удовольствие доставляло ей мыть его,
одевать, разговаривать с ним, хотя малыш не понимал ни одного слова. Каким-то
странным образом любовь к ребенку,
изменила и ее отношение к графу. Она теперь испытывала даже что-то похожее на
благодарность за то, что он изменил ее
жизнь, дал ей узнать, что такое настоящая страсть, и подарил ребенка.
Поначалу она опасалась, что Джули будет ревновать к малышу, как это часто
бывает у детей. Но девочка души не чаяла в
своем маленьком братике и готова была часами играть с ним. Она учила его
переворачиваться, а потом и садиться. Роберт
отвечал ей полной взаимностью. Стоило Джули отбежать от него, как он оглашал дом
громким плачем. О том, чтобы уехать,
Кэтрин уже и не думала. Беpта стала для них как мать. С каждым днем силы Кэтрин
прибывали, а у старой женщины
убывали. Чтобы не расстраивать Берту, Кэтрин не заводила разговоры об их весьма
неопределенном будущем и старалась
дарить ей свою любовь и заботу. Она взяла на себя все посильные ей домашние
хлопоты и очень уставала. Несмотря на это,
сон не сразу приходил к ней, и она часами лежала в тишине, вглядываясь в смутные
очертания спящих детей. В это время она
думала об их отце, но что именно, не знал никто.
Вдовствующая графиня Монкриф в течение всего путешествия сидела с поджатыми
губами, не проронив ни слова. Ее
горничная Дженни очень устала и была голодна, но предпочитала помалкивать. В
голове графини, словно рассерженные
пчелы, роились невеселые мысли, касающиеся в основном старшего сына. Дженни
тихо, чтобы этого не заметила госпожа,
вздохнула.
В Мертонвуде осталась лишь немногочисленная прислуга. Когда они приехали,
графиня большую часть утра провела со
старым садовником, и Дженни могла поклясться что темой разговора были отнюдь не
розы. Горничную разбирало
любопытство. Ей очень хотелось узнать, что же опять произошло с графом, из-за
чего взгляд графини стал таким рассеянным
и задумчивым, а губы сошлись в одну прямую линию. Такой она видела графиню
последний раз несколько лет назад, когда
молодой граф соблазнил юную, только что окончившую школу девушку.
Дженни не сомневалась, что вовлечена в безнадежное дело, которое затеяла
графиня, пытаясь исправить очередную
ошибку графа. Граф Монкриф обладал невероятной способностью делать деньги и
создавать постоянные проблемы в
общении с людьми. Горничная вздохнула. Она работала у графини более двадцати
пяти лет и хорошо знала Фрэдди. Она
сочувствовала женщине, имеющей несчастье быть матерью человека, чье имя часто
мелькает в разделе скандальной хроники
лондонского "Наблюдателя". Обвинения в адрес графа иногда были совершенно
беспочвенны, но он был из тех людей,
вокруг которых постоянно крутятся слухи и сплетни.
Когда Фрэдди было двенадцать лет, например, случилась история с горничной.
Никто не мог и подумать, что мальчик в
таком возрасте может проявлять столь заметный интерес к особам прекрасного пола,
а тем более графиня. Иначе она бы не
держала в служанках столь миловидных девушек. В школе, в которую он поступил в
тринадцать лет, пристрастие Фрэдди
сохранилось. Его наставники отмечали блестящие способности мальчика, но основное
содержание их писем графине
сводилось к перечислению ужасных похождений юного донжуана со своими
многочисленными подружками. Большую часть
каникул, когда Фрэдди приезжал домой, графиня проводила в бесполезных разговорах
с сыном о его поведении и в
переговорах с его преподавателями, которым обещались солидные суммы, чтобы юный
граф Латтимор мог снова вернуться в
школу, затем появилась Моника... Дженни даже вздрогнула, и графиня недовольно
посмотрела на нее. Дженни слабо
улыбнулась и отвернулась к окну, стараясь прогнать мысли о тех днях, когда имя
Латтиморов, словно холодным плотным
туманом, окутала скандальная слава.
Моника - молодая обожаемая жена Фрэдди - была не в состоянии оставить без
ответа ни одного вожделенного
мужского взгляда, как другие женщины не оставляют без внимания новую модную
шляпку, попавшуюся им на глаза. Моника
набрасывалась на понравившегося ей мужчину, как паук на муху, попавшую в его
сети. Она относилась к графине не как к
свекрови, а как к сопернице. Может, так оно и было, кто знает? По крайней мере
погибла Моника вместе с отцом Фрэдди во
время несчастного случая, который произошел, когда они в карете возвращались из
Оксфорда. Почему они оказались вместе
и что делали в Оксфорде, никто достоверно не знает. Также неизвестно, чем они
занимались в Мертонвуде, где провели
несколько недель. Ни граф, ни его мать никогда не обсуждали при посторонних этот
вопрос. Это была их совместная тайна,
которую они хранили в себе. Может быть, этим и объясняются их отношения друг к
другу.
Графиня, как никто другой, относилась к необузданным выходкам сына с
пониманием и даже сочувствием. Кто знает,
может, она чувствовала, что Фрэдди просто необходимо любым способом отвлечься от
страшной душевной раны?
Сама графиня с тех пор довольно сильно изменилась. Она уже не была той
светской женщиной, озабоченной только своей
внешностью, нарядами и семейным очагом. Она стала интересоваться жизнью и
делами, происходящими за пределами ее
благоустроенных усадеб. Переживания, связанные с трагической гибелью мужа, явно
пошли ей на пользу. А вот о Фрэдди
этого не скажешь. Его поведение день ото дня становилось все более
безнравственным.
Дженни прекрасно понимала, что их ранний отъезд из Лондона и натянутое
молчание графини во время всей поездки,
было связано с каким-то новым неблаговидным поступком графа. Но Дженни предпочла
благоразумным сдержать свое
любопытство. Если графиня захочет рассказать ей об этом, то она сделает это
сама.
В свою очередь, Мириам Латтимор не сомневалась, что горничная прямо сгорает
от нетерпения узнать о случившемся.
Для нее не было секретом, что Дженни относится к графу, мягко говоря, с
неодобрением. Порой поступки Фрэдди
шокировали и ее саму. Никакими словами нельзя было выразить душевное состояние
графини. В ней
...Закладка в соц.сетях
