Жанр: Любовные романы
Тайны Палм-Бич
...т твой ум. И твое тело. — Левой рукой
Алессандро продолжал мять ей грудь. Одновременно его правая рука заползла ей
под юбку и скользнула между ног. — Он не может интересовать тебя как
мужчина. Стало быть, тебе нужна какая-то услуга с его стороны.
Пальцы Алессандро забрались под ажурные трусики и стали играть с завитками
волос. Обе его руки двигались одновременно, и Эштон почувствовала легкое
головокружение.
Она сделала попытку засмеяться, но вместо этого из груди вырвался вздох.
Нужно остановить машину, пока она окончательно не потеряла контроль над
собой.
— Не останавливайся, — хрипло проговорил Алессандро.
Меньше всего ей хотелось сейчас продолжать езду, но она знала, что если
остановится, то Алессандро прекратит игру. Она нажала на акселератор. Машина
снова набрала скорость.
— Так-то лучше, — шепотом сказал Алессандро. Его пальцы работали
все энергичнее, и она развела ноги, отдаваясь возрастающему сладострастному
ощущению. Мир закружился вокруг нее...
Когда Эштон свернула на подъездную аллею, она испытывала удивительную
слабость. Что касается Алессандро, то он полностью владел собой.
Он медленно вышел из машины, обошел ее и галантно открыл дверцу. Эштон
подняла глаза на мужа. Его рот скривился в полунасмешливой, понимающей
улыбке. Алессандро играл в свою любимую игру и выиграл. Интересно, есть ли
на свете такой мужчина, для которого секс не является видом спорта, где
можно продемонстрировать силу? Ей вдруг вспомнился Хэнк Шоу, сидевший за их
столиком полтора часа назад. С Хэнком Шоу все было бы даже хуже, чем с
другими. Ей показалось, что она слышит его победные крики после завершения
любовной игры.
Эта мысль принесла некоторое успокоение. Эштон также улыбнулась Алессандро.
Она вышла из машины и направилась к дому, чувствуя, что ноги у нее сделались
ватными.
Эштон поднялась на второй этаж и через зал направилась в их комнаты. Она
слышала, что Алессандро следует за ней по пятам. В спальне Эштон расстегнула
жакет, и он упал к ее ногам. У входа в ванную она сбросила туфли,
выскользнула из юбки и одним движением сняла трусики. Она не повернулась в
сторону Алессандро, но ощущала на себе его взгляд. Отворив стеклянную дверь,
Эштон встала под душ. Она закрыла глаза. Теплые струи ласкали тело. Она
предвкушала нежные прикосновения Алессандро, который станет намыливать ее.
Дверь снова открылась, и Эштон почувствовала, что за спиной стоит
Алессандро. Он пытался демонстрировать неторопливость, хотя Эштон ощущала
его возбуждение.
Алессандро взял в руки мыло и стал ее намыливать. Его руки двигались по
всему телу Эштон. Он делал это умело и нежно. Он знал женщин и все их
секреты, и даже если не любил их, то ему нравилось доставлять им
удовольствие. Его руки медленно и возбуждающе скользили по телу, ласкали
самые интимные и чувствительные места. Затем в действие вступал его рот.
Подведя ее почти к самому пику наслаждения, он отступал, затем снова начинал
сладостную пытку руками и ртом. Эштон хотелось кричать от неутоленного
желания. А когда он прямо под душем вошел в нее, она и в самом деле
закричала, сразу испытав ни с чем не сравнимое, головокружительное
наслаждение.
Они сидели на примыкающей к спальне просторной террасе, уставленной горшками
с розовой геранью, смотрели на банановые пальмы и апельсиновые деревья в
саду, за которыми проглядывала бирюзовая гладь бассейна, на освещенные
солнцем башни на берегу озера Уорт. Они оба были в махровых халатах.
Алессандро налил в бокалы вино. Эштон ощущала легкое гудение во всем теле —
воздействие алкоголя и последствие секса. Она не могла припомнить, когда им
было так хорошо вдвоем. На время она даже забыла, до какой степени семейство
Монтеверди нуждалось в деньгах и как ее семейство мечтало о титуле. Все это
вдруг оказалось в прошлом, и впервые за многие годы, а может, и вообще
впервые Алессандро стал ей близок.
Словно прочитав ее мысли или по крайней мере что-то почувствовав, Алессандро
потянулся через стол и ладонью накрыл ее руки.
— Мы можем опоздать, — сказала она.
— Вполне, — согласился он.
— Это будет страшно невежливо с нашей стороны.
— Да, конечно, — сказал он и потянулся.
Эштон чувствовала, как между ними пробегают токи удовлетворенности.
Возможно, это и толкнуло ее на то, чтобы все сказать Алессандро. Она не
собиралась делать это сегодня, несмотря на слова доктора о том, как важно не
терять времени. Но сейчас Эштон испытывала необыкновенное расположение к
мужу и убедила себя в том, что на сей раз он поймет и будет благоразумным.
— Дорогой мой, я ходила к доктору на прошлой неделе, — начала
Эштон.
— Ммм... — Это было похоже на мурлыканье. Он чувствовал себя
умиротворенным. Они оба были умиротворенными.
— Он сказал, что ничего не обнаружил. Абсолютно ничего.
Снова последовало удовлетворенное мурлыканье.
— Поэтому он считает, что теперь тебе нужно пройти обследование.
Алессандро вскочил на ноги так резко, что металлический стул опрокинулся и
при падении разбил кашпо у него за спиной.
— Мы ведь раз и навсегда договорились об этом! — Он сунул кулаки в
карманы халата и подошел к перилам. Эштон могла бы даже глядя на его спину
догадаться, в какой ярости он сейчас пребывает, однако она еще не вышла из
состояния эйфории.
Она встала и подняла стул. Затем подошла к мужу и положила руку ему на
плечо.
— Всего лишь какие-то совсем пустячные тесты, — тихо сказала
Эштон.
Он пожал плечами:
— Я не нуждаюсь ни в каких тестах. Со мной все в полном порядке.
— Не стоит видеть в этом что-то унизительное, Алессандро. Ведь сейчас
не средние века. Современная медицина творит чудеса. Никто не подвергает
сомнению твои мужские достоинства, дорогой. Просто...
Он резко повернулся. Нет, сейчас глаза его никак нельзя было назвать
безжизненными — даже в сгущающихся сумерках в них можно было прочитать
ненависть.
— Довольно об этом! И не стоит перекладывать свою вину на меня! Я не
отношусь к числу мужчин, которые не могут иметь детей! — Он шагнул к
ней. — Знаешь ли ты, сколько я оплатил абортов? Знаешь ли, сколько
женщин приходили ко мне и заявляли, что у них будет от меня ребенок? —
Слова его падали как тяжелые удары, — Может, ты мне не веришь? Хочешь
доказательств? Хорошо, я представлю тебе доказательства.
Он метнулся мимо нее в спальню, с шумом выдвинул ящик ночного столика и стал
рыться в нем. Эштон вдруг обожгла мысль, уж не ищет ли он пистолет, о
существовании которого она не подозревала. Когда Алессандро повернулся, она
увидела какой-то листок в его руке. Он вышел на террасу и швырнул листок
Эштон. Это оказалась поздравительная рождественская открытка — обычная
безвкусная открытка с изображением мужчины, женщины и троих детей. Эштон не
могла представить, для чего в ящике ночного столика лежит эта открытка
двухмесячной давности, хотя в мужчине она узнала приятеля Алессандро,
гонщика, попавшего в аварию год назад. Алессандро настоял тогда, чтобы
медицинские счета были оплачены им, а точнее, ею.
— Ты это видишь? — Он ткнул открытку ей в лицо, и Эштон вдруг
поняла, почему эта открытка находится в ящике стола. Волна озноба пробежала
по ее телу, и Эштон плотнее запахнула халат.
— Ты видишь этого малыша на снимке?! — заорал Алессандро. —
Ты только присмотрись к нему! Может, не замечаешь сходства?
Она посмотрела на фотографию мальчика и почувствовала, что изображение
расплывается, поскольку на ее глаза навернулись слезы. Она знала о его
женщинах. Но то были просто женщины. Десятки, а может, и больше. Женщины
абстрактные, лишенные индивидуальности. Они были всего лишь игрушками
эгоистичного, жадного ребенка. А вот другой ребенок, ребенок вполне реальный
— это совсем другое дело.
Она не без труда сфокусировала взгляд на мальчике. Возможно, в нем и в самом
деле было что-то от Алессандро. Черноволосый мальчонка с глубоко посаженными
глазами и густыми ресницами. Его глаза похожи на глаза Алессандро. Эштон
посмотрела на мужчину на фото. Глаза мальчика могли быть похожи и на глаза
этого мужчины. Возможно, они так никогда и не узнают наверняка, чей он сын,
но достаточно и простого предположения.
Алессандро выхватил открытку из рук Эштон.
— И больше не говори мне о своей медицине, докторах и
обследованиях! — Голос его звенел от ярости. — Моя беда, что я
женился на женщине, которая вовсе и не женщина! И титул перейдет к детям
моего брата!
— Так не будет! — возразила она. — Не должно быть!
Он вскинул вверх руки. Эштон видела, что он дрожит от ярости.
— Не надо добавлять всякие дурацкие оскорбления к той ране, которую ты
мне нанесла! — выкрикнул он, задыхаясь от гнева.
Казалось, в воздухе того и гляди раздастся треск от напряжения, возникшего
между ними. Эштон слышала собственное тяжелое, прерывистое дыхание и ждала,
что сейчас Алессандро ударит ее: Но его руки бессильно опустились вниз, он
повернулся и, не глядя на нее, пошел прочь.
Эштон осталась на террасе. Небо потемнело, воздух сделался прохладным, и,
дрожа от озноба, она еще плотнее закуталась в халат. Она слышала, как
Алессандро хлопнул дверью, ведущей в гардеробную. Через несколько минут
хлопнула другая дверь, и до Эштон долетел топот кожаных ботинок по мраморной
лестнице. А еще через пару минут послышался рев двигателя, и колеса машины
зашуршали по гравию подъездной аллеи.
Эштон подняла наполненный до половины бокал и залпом проглотила его
содержимое. Затем некоторое время сидела молча, вспоминая, как ей когда-то
нравился открывающийся отсюда вид.
Она влюбилась в это место в первую же минуту, как только увидела его. Тогда
дом был в ужасном состояний, но Эштон сразу оценила потенциал поместья с
пятью спальнями и шестью ваннами в доме, с коттеджем для гостей и еще одним
— для прислуги. В каждой спальне был камин. Жилые комнаты, обеденный зал и
библиотека выходили в просторный холл с каменным полом и обшитыми
деревянными панелями стенами. Эштон вставила новые итальянские окна и
привезла панели из палаццо покойной тети Алессандро.
Она отделала гостиную вощеным мебельным ситцем и позаботилась об установке
пары стеклянных канделябров. Мебель в библиотеке была обита кожей, а шкафы,
сработанные еще в восемнадцатом веке, были заставлены книгами в тисненых
переплетах. Эштон подозревала, что книги эти никем и никогда не читались.
Обеденный зал вмещал тридцать человек. Куда ни бросишь взгляд, везде можно
было увидеть антикварные произведения искусства из палаццо семейства
Монтеверди во Флоренции, а цветущие орхидеи придавали ему особый южный
колорит.
Было тяжело вспоминать, сколько надежд она связывала с этим домом, сколько
любви вложила в собирание и размещение сокровищ, и осознавать, какой
пустотой все обернулось.
Эштон плеснула в бокал еще вина и попыталась сосредоточиться на том, что
сказал ей в то утро доктор. Однако ей вспомнился другой день и другой
доктор. Это случилось четыре года назад, в промозглый зимний день во
Флоренции. От воспоминания озноб еще больше усилился. Эштон до сих пор
ощущала холод в приемной того доктора, видела капли дождя, оставляющие
разводы на окне. Она хорошо помнила гриву седых волос доктора, его
продолговатое, угрюмое лицо и его взгляд в тот момент, когда он задавал
вопросы и ожидал ответов на них, — холодный и неодобрительный. Он
сделался еще более неприветливым, когда спросил о ее предыдущих
беременностях и предпринятых ею мерах. Эштон лгала ему, зная, что он все
расскажет Алессандро. Она не могла позволить, чтобы у Алессандро появился
козырь, с помощью которого он сможет давить на нее. Доктор ей не поверил. Он
знал, что она лжет, к тому же знал и еще кое-что. Он знал, что она сама
виновата в том, что не может иметь детей. После осмотра он настоятельно
порекомендовал ей по приезде в Соединенные Штаты посетить ее лечащего врача.
С того времени Эштон посетила с полдюжины докторов, и никто не обнаружил у
нее никаких отклонений, однако она не могла забыть того, что сказал ей самый
первый доктор во Флоренции. Она постоянно вспоминала, как он хмуро смотрел
на нее, словно пророк из Ветхого Завета, и не могла отделаться от мысли, что
ее неспособность зачать была Божьей карой за прежние грехи.
Глава 5
Спенсер ненавидел заседания совета директоров, Особенно если они проходили
по утрам после таких ночей, как эта. От героина его носоглотка горела,
словно по ней прошлись наждачной бумагой, желудок сводили спазмы от выпитой
в избыточном количестве водки. К тому же, проснувшись сегодня утром, он
увидел в своей постели на одну девушку больше, чем было вечером, о чем он
еще помнил. А уж если он был не в состоянии сосчитать количество голов, то
наверняка не пользовался презервативом. Ирония судьбы! Он только что выписал
чек на семьдесят пять тысяч долларов в поддержку кампании против СПИДа и в
то же время не в состоянии сам принять элементарные меры предосторожности.
Даже Эштон говорила ему, что он ведет себя как последний идиот, а ведь она
отнюдь не снискала лавров на ниве воздержания.
— Мне наплевать на то, что ты делаешь и с кем, — сказала она ему
несколько недель назад, — но я беспокоюсь о тебе, дурачок. Я хочу
сказать, что ты единственный из Кенделлов, кто мне нравится. Поэтому ради
меня будь благоразумен.
На следующий день она прислала ему ящик
Шато-Марго
, баллон веселящего газа
и несколько упаковок презервативов.
Я не призываю тебя быть хорошим. Просто
будь осторожным. С любовью, твоя Эштон
, — было написано в приложенной
записке.
Спенсер положил одну из упаковок рядом с кроватью, хотя пользы от этого не
было никакой. При воспоминании об этом Спенсер снова почувствовал спазм в
желудке и ему вдруг стало страшно.
Господи Боже, куда все подевались? Эштон звонила ему вчера и — это он еще
помнил — сказала, что он должен быть на совете.
— Ради меня, — тихонько добавила Эштон, и это прозвучало так,
словно она доверяет ему какую-то тайну, а он прекрасно понимает, что она
имеет в виду. Эштон использовала этот метод общения, потому что знала, что
со Спенсером незачем прибегать к уловкам. Еще с того времени, когда оба были
детьми, и до того, как сюда приехал жить Меррит, ей достаточно было лишь
попросить его, и он делал все, что нужно. Спенсер снова почувствовал острый
приступ голов ной боли. Кроме одной вещи, о которой она просила. Тут он
ничего не мог поделать.
Спенсер потер виски. Он страшно хотел, чтобы это прошло. Нужна какая-то
встряска, чтобы его тело снова вернулось в свою оболочку. Каждый нерв в нем
бился и болел.
О, Эштон, — подумал он, — я должен сделать это для
тебя
.
Дверь в конференц-зал распахнулась, и вошла незнакомая женщина. Мозг
Спенсера едва функционировал, но он отметил ее автоматически. Он всегда
оценивал женщину, начиная снизу. У этой были длинные ноги, и хотя трудно
было сказать наверняка, поскольку женщина была в брюках, у него возникло
ощущение, что они весьма красивы. Ноги такой длины должны быть красивыми.
Еще у нее была великолепная круглая попка. Груди маленькие, однако и тут все
в порядке. Он не был любителем больших грудей. Длинная лебединая шея и
сногсшибательной красоты лицо. Полные чувственные губы, которые сулили массу
удовольствий, высокие скулы, не нуждающиеся в косметике (да ее и не было
видно), и широко расставленные фиалковые глаза, открыто и оценивающе
смотревшие на него. Точно так же как и он на нее. Черные волосы коротко
подстрижены, костюм строг и элегантен. Движения ее были легкими и уверенными
и в то же время женственными. И вообще она была дьявольски женственной. Во
всяком случае, воспринималась таковой. Вот только что она здесь делает? Она
явно не была женой какого-нибудь знаменитого спортсмена, который сумел
пробиться в правление директоров Фонда Кенделлов. Она не принадлежала к
этому миру. Спенсер знал об этом, потому что никогда раньше ее здесь не
видел. Он запомнил бы ее, если бы хоть раз увидел. Затем Спенсера осенило:
Меррит наконец отделался от старой ведьмы, которая вела дела фонда, и нанял
эту женщину, потому что она была похожа на немецкую няню, когда он и Эштон
были детьми.
Спенсер сидел за длинным массивным столом, разглядывая незнакомку. Нужно
будет сказать об этом Святому Мерриту — именно так они с Эштон называли
Меррита с того времени, когда вместе росли в разбросанных на большой площади
и в то же время вызывающих клаустрофобию домах в Палм-Бич, Ньюпорте и Нью-
Йорке.
— Доброе утро, — сказала женщина и села на другом конце длинного
стола.
Спенсер отметил это с сожалением. Ему бы хотелось оказаться поближе к ней.
Он готов был биться об заклад, что она и пахла так же приятно, как
выглядела. И вовсе не духами, а мылом, шампунем и вообще женщиной.
Мысль о запахах и ароматах пробудила в нем мятежные чувства. Предстояло
долгое заседание. Даже несмотря на присутствие этой женщины, утро будет
тянуться долго и утомительно.
— Послушайте, — сказал он, — как вы смотрите на то, чтобы
принести мне чашку кофе, пока все это не началось? — Он
продемонстрировал улыбку, которую многие называли — и он знал об этом —
мальчишеской. — Либо сделайте это, либо пристрелите меня, чтобы
избавить от боли и мучений.
Мег через стол молча смотрела на Спенсера Кенделла. По всей видимости, он не
имел понятия, кто она такая, она же его узнала. Спенсер выглядел даже более
привлекательным в жизни, чем на снимках в бульварной прессе, хотя Мег
вынуждена была признать, что в это утро вид у него был несколько
потрепанный. Его лазурно-голубые глаза были воспалены, сквозь загорелую кожу
лица проглядывала бледность. Тем не менее, несмотря на все эти издержки, он
показался ей красивым.
Мег вся подобралась. Спенсер Кенделл, кузен графини Монтеверди,
ужасный
ребенок
семейного клана Кенделлов, который за долгие годы произвел на свет
немало таких же ужасных мальчишек и девчонок... Меньше всего ей это было
нужно сейчас.
Почему непутевые люди, способные причинить неприятности, всегда привлекают
ее? Может, это у нее в генах? Может, она унаследовала эту особенность от
матери? Она ощущает спазм в желудке, и у нее подгибаются ноги при виде
красивого лица и кривоватой, но неотразимой улыбки и непринужденных манер.
И все-таки она не такая, как мать. И она не собирается совершать те же
ошибки, которые совершила ее мать в своих отношениях с мужчинами. Хотя бы
потому, что мужчины должны отойти на второй план до той поры, пока не
устроится ее жизнь, пока она не приобретет нужную репутацию. И она не
позволит вовлечь себя в историю, которая нарушит ее планы. Этот человек,
который сидит за столом и выжидающе ей улыбается, хочет, чтобы она принесла
ему кофе. Хорошо, она принесет ему кофе. Она сыграет роль секретаря или
служанки, если он считает, что она присутствует здесь в этом качестве. Ей
лишь хочется увидеть его лицо, когда он узнает, кто она на самом деле.
— Кофе скоро будет подан, — сказала Мег.
Она вышла из конференц-зала и по запаху определила, где находится кофеварка.
Разумеется, она ожидала найти кофеварку, однако не предполагала, что
обнаружит еще и серебряный поднос с чашечками и блюдцами из тонкого
английского фарфора. В известных ей офисах пользовались сервизами из
пенополистирола и глиняными кружками.
Мег налила кофе в две чашки и вместе с хрустальным кувшинчиком для сливок и
сахарницей понесла их на подносе в конференц-зал. Спенсер Кенделл все с
таким же мрачным видом сидел в большом зачехленном кресле, словно собрался
умереть.
Мег поставила поднос на стол и подала ему чашку кофе. Она заметила, что рука
его дрожала, когда он принимал от нее чашку.
Спенсер сделал глоток кофе, поставил чашку на блюдце и приложил дрожащую
руку к сердцу.
— Возможно, вы спасли мне жизнь, — сказал он, хотя его вид после
этого глотка отнюдь не улучшился. — Что я могу сделать, чтобы отплатить
за вашу доброту?
Мег улыбнулась, хотя и не собиралась этого делать.
Спенсер уперся локтем о стол, положил подбородок на кулак и вперил в нее
взгляд. У него была мощная челюсть, хотя он и не производил впечатления
сильного человека.
— Вам следует чаще улыбаться, — сказал он.
Мужчины говорили ей об этом, сколько она себя помнит, что свидетельствовало,
как она полагала, о недостатках ее характера, а отчасти и об отсутствии у
мужчин изобретательности.
— По крайней мере мне, — добавил он.
Шедевром остроумия это не назовешь, но, во всяком случае, Спенсер Кенделл
сделал шаг вперед.
Он протянул ей руку:
— К слову, я Спенсер Кенделл.
— Я знаю, — сказала Мег, не подавая руки. Она понимала, что это
невежливо, но не могла себя переломить. Почему-то ей было страшно
дотрагиваться до него, даже до руки.
— А вы, должно быть, заменяете миссис Уайт?
— Миссис Уайт, как всегда, на месте. Именно она приготовила кофе,
который, как вы предполагаете, спас вам жизнь. Меня зовут Меган Макдермот. Я
фотограф. И здесь потому, что работаю над книгой
Лицо Палм-Бич
.
Мег понимала, что сообщать об этом преждевременно. Она еще ни с кем не
делилась своей идеей положить журнальную статью в основу книги. У нее не
было никакого контракта, да и денег тоже. До последнего момента она даже не
подозревала, что у ее книги имеется название. Но Мег не могла совладать с
собой. Уж слишком самоуверенно вел себя Спенсер Кенделл, рассчитывая на то,
что она будет носить ему кофе, смотреть ему в рот и увиваться перед ним
только лишь потому, что он ее заметил.
Мег ожидала, что Спенсер Кенделл поймет свою ошибку. Ожидала, что
самоуверенная улыбка сойдет с его лица. Ожидала восхищенного взгляда,
которым всегда награждали ее люди, когда узнавали, что она не просто
дилетант или жалкий профи, фотографирующий на свадьбах и днях рождения, а ее
имя хорошо известно в среде влиятельных журналов и одна из ее работ имеется
в коллекции Объединения фотографов, хотя поначалу ее не было в экспозиции,
поскольку она значилась в числе новых приобретений.
Однако улыбка так и не сошла с лица Спенсера. Он продолжал смотреть на нее,
держа перед собой протянутую руку. И именно в этот момент до Мег дошло:
ничего из того, что она сказала, не имело для Спенсера значения. Ее громкие
достижения и дерзкие мечты не играли для него никакой роли. Она могла быть
миссис Уайт, которая перекладывала бумажки и варила кофе, или маникюршей;
или даже проституткой. Ему без разницы, кто она и чём занимается. Для него
важно лишь то, что он может использовать ее для получения быстрого и
мимолетного удовольствия. Это напугало Мег. Ей пока не приходилось
сталкиваться с таким черствым, а может, и пресыщенным человеком. Спенсер
Кенделл вдруг взял ее руку в свою и задержал на минуту, и это напугало Мег
еще больше.
Вскоре зал стал наполняться людьми. Эштон появилась одной из первых. Подойдя
к Мег и Спенсеру, она сказала, что рада их знакомству, а персонально Мег
заявила, что счастлива предоставить ей возможность сделать снимки на
заседании совета директоров. Обращаясь к Спенсеру, она конфиденциальным
тоном сообщила, что им повезло найти в лице Мег человека, который
запечатлеет празднование юбилея фонда.
— Меррит стал бы искать фотографа с именем и установившейся репутацией.
Мне же хотелось кого-нибудь помоложе, со свежим взглядом на вещи.
Мег наверняка понравились бы эти слова, если бы она могла поверить в их
искренность. Судя по тому, как Спенсер смотрел на свою кузину, он им также
не поверил.
— Конечно, — сказал он с кривой улыбкой, — забудем Аведона.
Вычеркнем Лейбовиц. У нас есть Мег Макдермот.
Мег была уязвлена. Пусть даже он не поверил Эштон, однако это не значит, что
он имеет право унижать ее, Мег.
— Если вас что-то не устраивает, мистер Кенделл, буду счастлива
предложить эту работу кому-нибудь другому, — с ужасом услышала Мег свой
собственный голос. Уж не сошла ли она с ума? Да она буквально дралась за то,
чтобы получить сюда доступ! Ради этого была вежлива с людьми, которые вели
себя по-хамски по отношению к ней, льстила людям, которых не уважала,
уничижительно отзывалась о себе. И вот сейчас, достигнув желаемого, она
хочет одним махом все разрушить лишь потому, что не может ви
...Закладка в соц.сетях
