Жанр: Любовные романы
Шепот
...бе двух менее подходящих друг к другу людей.
Как будто прочитав мысли Линн, Керида сказала:
— Я не знаю, что нас вообще с ним связывало. Я полагаю, такое иногда
случается. Он был блестящим, завоевал все стипендии на обучение, и, видит
Бог, каким он был красивым. Я входила в Фи-Бета-Каппа и, по-моему, это
произвело на него впечатление. Я не была красивой, но, конечно, выглядела
гораздо лучше, чем сейчас, я вас уверяю. Мы встретились всего три или четыре
раза, и я забеременела. Я не хотела делать аборт и сказала ему об этом, и он
сделал для того времени очень правильную вещь, он женился на мне.
Разве у нее нет запретов? Почему она все это рассказывает мне, постороннему
человеку, который ее об этом не просит?
— Мы были крайне бедны, оба. Ничего у нас не было, никогда ничего не
было.
Бедны? Путешествия в Европу и известная семья Кериды? Как же так?
— Почему вы выглядите такой удивленной? Вы удивлены?
— Да, — пробормотала Линн.
— Я полагаю, он сказал вам, что я была красива. Он всегда любил мне
рассказывать о своих прежних любовницах, какие они были исключительные. И я
думаю, он нарисовал вам картину моего изысканного аристократического
происхождения. Бедный Роберт. Он так часто обманывал, что сам начинал в это
верить. Все равно, к тому времени, как появились вы, это уже не имело
никакого значения. Но я знала. Я знала его мать, с ее салфеточками и
сервировочным столиком на колесах. Благородная бедность. Претензии, сплошные
претензии. Она была трогательной, добропорядочной маленькой женщиной, вдвое
меньше своего мужа, и беспомощная против его кулаков.
— Я не хочу этого слушать! — вздрогнув, воскликнула Линн.
— Но, может быть, вам следует это услышать.
Чувствовалось, как в этой странной женщине поднимается злость, как будто
сама ее кожа стала горячей на ощупь. Она была эксцентрической истеричкой,
или даже, может быть, немного не в себе...
— Джин беспокоится о вас. О да, она все эти годы поддерживает со мной
связь. Она добрая душа, как и ее сестра, и никогда не была спокойна за вас с
Робертом.
Это было уже слишком, такое вторжение в ее внутренний мир, который Линн так
старательно оберегала всю свою жизнь.
— Люди не имеют права... — пробормотала она. Керида, не замечая ее возмущения, продолжала:
— Вы знаете, как умерла мать Роберта? Они оба ехали в машине. Чиновник
по сбору пошлины на заставе позвонил в полицию, когда увидел, что там
произошло, но полиция нагнала их слишком поздно. Мать Роберта пыталась
выскочить из машины на ходу. Люди, ехавшие сзади них, видели это. Машина
съехала с дороги и врезалась в дерево. Оба погибли. Утонченные
Фергюсоны! — добавила она.
Ох, что за ужас! Но поток слов из уст этой женщины не ослабевал. Может быть,
она не в состоянии была остановиться.
— Видите мою ногу? У меня сломано ребро. Да, история повторяется, хотя
бы с вариациями, потому что не удалось освободиться. Да, это Роберт со мной
сделал.
И тут Линн поняла, что сама она находится в состоянии физического
потрясения, она чувствовала сухость во рту, руки покрылись липким холодным
потом, и сердце громко стучало. Она сидела совсем неподвижно, опершись
спиной на стойку сзади нее, и смотрела перед собой, в то время как нервный
голос продолжал говорить:
— Это было не в первый раз, но это было самое ужасное. Мы катались на
коньках. Он спросил меня, что у нас на обед, и я сказала, что мы купим какую-
нибудь быстро приготовляемую еду по дороге домой. Я была плохая хозяйка —
впрочем, такой и осталась, — и он пришел в ярость. А меня раздражали в
нем его организованность, умение действовать быстро, четко и чертовски
эффектно. Итак, он бешено рассердился на меня из-за обеда, да, он мог прийти
в ярость из-за подобных пустяков.
Сухие губы Линн зашевелились, произнеся:
Я сказала вам, что не хочу больше
ничего слышать
, но не раздалось ни звука.
— Было почти темно, и мы были последними на замерзшем озере. И вот он
бьет меня по лицу, а на его перчатках есть пряжки. Он толкнул меня, и я
упала на лед. Он ударил снова, и я не смогла встать. Тогда он испугался и
побежал к телефону-автомату, чтобы вызвать
скорую помощь
. Когда они
приехали, я почти потеряла сознание от боли. Я услышала, как он сказал:
Она
упала
.
Хоть бы она остановилась и дала мне отсюда уйти, подумала Линн, а потом
рассердилась сама на себя:
Ты знаешь, что тебе надо остаться до конца,
выслушать все
.
— Соседка присматривала за ребенком, пока я была в больнице. Когда он
пришел и начал говорить о
несчастном случае
, я сказала, что не хочу больше
его никогда видеть. Таким образом, я взяла своего ребенка и ушла. У меня был
друг во Флориде, который нашел мне работу. И мы оформили развод с Робертом.
Мне ничего от него не было нужно. Я сказала, что, если он появится когда-
нибудь в нашем доме, я выдам его и разрушу его карьеру навсегда. — Она
снова выжала из себя угрюмый смешок. — Я должна сказать, что он щедро
платил за содержание своего сына, — не мне, потому что я от него и
пенни не взяла бы ни в коем случае. Сейчас моему сыну двадцать четыре года и
он уже совершеннолетний... Мое бедро неправильно срослось. Врачи сказали,
что его нужно снова ломать, чтобы оно срослось правильно. Но я не хочу
подобных испытаний. Я оставила все как есть в память о Роберте.
Почему она рассказывает эту ужасную историю через столько лет? Чтобы
отомстить за свои страдания? Расстроить брак Роберта, особенно если бы он
оказался хорошим?
Вы думаете, было бы лучше пойти в полицию?
Ладно, я вам отвечу. Никакого толка. Однажды я обращалась. Они даже не
восприняли меня всерьез. Я приехала на дорогой машине. У нас тогда у обоих
была хорошая работа и хорошая квартира в приличном районе.
На что вы
жалуетесь? — спросили они у меня. — Парень, наверно, не такой уж
плохой. Вам бы посмотреть на то, с чем нам приходится сталкиваться. Уладьте
конфликт сами. Не выводите парня из себя. Конечно, если вы хотите внести
жалобу, мы можем арестовать его, поднять большой скандал. Тогда он, может
быть, потеряет работу, и что вам это даст, подумайте. Вы, женщины, всегда с
жиру беситесь
, — вот что они мне сказали. Я вижу, я вас расстроила.
— А что вы ожидали? — В Линн боролись жалость и ужас. У нее
кружилась голова, и в голосе послышались слезы. — Вы не имели права
посвящать меня в свою жизнь. Я пришла сюда купить картину и...
Непроницаемое лицо Кериды смягчилось.
— Я думаю, мне не следовало бы говорить, — сказала она. — Мне
не следовало ворошить старое. Но когда пришла ваша дочь, я
заподозрила, — ну, неважно. Вы все еще хотите купить картину? Я ничего
с вас за нее не возьму. Это мой способ извиниться перед вами.
Линн соскользнула со стула.
— Да, я все еще хочу ее купить. И я заплачу за нее.
— Как пожелаете. Сейчас заверну.
Хотя ее сердце продолжала громко биться, она начала приходить в себя. С
гордо поднятой головой она прошла вдоль стены, на которой были развешаны
картины, но едва могла сосредоточить на них свое внимание.
Через мгновение послышался голос:
— Вы мне не верите.
Линн повернулась и прямо подошла к стойке.
— Верю или нет, — сказала она спокойно, — это не имеет
значения. Просто дайте мне картину, пожалуйста, и я поеду.
Линн дождалась, пока покупка не будет завернута. Пальцы Кериды обращались с
бумагой и картоном с осторожностью, у нее были овальные ногти, а когда она
нагнулась, то Линн увидела ее выразительный профиль. Интеллигентное лицо,
подумала Линн.
Тишина снова была резко нарушена.
— Он превратил ее жизнь в ад. Я говорю о матери и отце Роберта. Ее
родственники ненавидели его. Они умоляли ее бросить его, но она не хотела.
Слишком гордая, слишком оскорбленная. Я знаю. Я видела ее ласковую, мягкую,
которая выслушивает нежные извинения и верит, что это больше не случится. Я
думаю, и вы тоже.
Теперь сами собой возникли слова возмущения в горле Линн:
— Вы ничего обо мне знаете!
— Нет, я знаю. Я знаю, что ваша красивая дочь не подумала бы обо мне,
если бы в ее голове не было беспокойства. Она уже много знает, но хочет
знать больше. Я поняла это. Возьмите себя в руки, дорогая, позаботьтесь о
себе и своих детях. Я знаю, вы думаете, что я чокнутая, и, может быть, я
такая и есть, но я вам даю мудрый совет.
Дверь захлопнулась за ней, и холодный ветер ударил Линн в лицо. Порыв ветра
обогнул каменный угол улицы и хлестал ее, пока она бежала по направлению к
Главному Центральному вокзалу. Ноги почти ее не слушались.
Нежные, мягкие — нежные слова извинения...
Странная женщина, такие дикие глаза. Как они, должно быть, ненавидели друг
друга! Не так как мы с Робертом, потому что мы — вопреки всему, мы...
Но он лгал мне. А она — все ли, что она говорила, правда?
Чувствуя легкую тошноту, Линн боролась со встречным ветром, пробираясь
сквозь толпу. Внутри просторного вокзала громко звучал
Добрый король
Венцеслав
. Люди спешили в свои загородные дома, в бодрых звуках приветствий
Линн черпала силу, толстый мужчина хлопнул другого по спине, и две матроны
завопили с восторгом, увидев друг друга. Это были обычные, повседневные
звуки. Это были обычные, нормальные люди...
Колеса поезда стучали на стыках рельсов. Правда — нет, правда — нет,
говорили колеса. Линн откинула голову на спинку сиденья. И молодая,
элегантно одетая женщина, сидевшая рядом с ней, спросила встревоженно:
— Вы плохо себя чувствуете?
— Только голова болит, спасибо. Со мной все в порядке. — В замешательстве Линн улыбнулась.
Машина была припаркована на станции. Она села в нее и проехала через город,
который выглядел таким же, как и утром, ей было удивительно, что ничего
вокруг не изменилось. На стоянке у супермаркета были припаркованы большие
автомобили-фургоны, желтые школьные автобусы возвращались в гараж, а витрины
были украшены к празднику, как будто бы ничего важного не произошло с
сегодняшнего утра.
Казалось слишком рано возвращаться домой. Действительно, было рано, потому
что она хотела сделать еще одну остановку в городе по дороге на вокзал. Но
после всего, что случилось, ей хотелось только стремглав бежать прочь. Она
остановила машину у маленького ресторанчика, чтобы выпить чашку чая с
булочкой. Чай успокаивает.
Он ударил меня, пока я лежала на льду со сломанным бедром
. Ну, в это
трудно поверить. Да, у него бывали вспышки дикого гнева — как хорошо я это
знаю! Но такой садизм — никогда. Нет, в это трудно поверить.
Керида была странная, очень странная, пожалуй, не совсем нормальная. Но если
бы она была более разумной, уравновешенной, мягкой, сговорчивой смогла бы я
в большей степени ей поверить? — размышляла Линн.
Если хотя бы часть сказанного оказалась правдой, как ужасно, что Роберту
приходилось столько лет это скрывать! Но ведь я бы попыталась ему помочь!
Разве он не знал, что я бы попыталась?
Горячая чашка чая, которую Линн держала двумя руками, вызвала у нее
воспоминание о ее родителях, сидящих за кухонным столом в длинные зимние
дни. Они обычно так же держали чашки. Это было время, когда все было
просто... Ее глаза наполнились слезами, и она отодвинула чашку.
Кто-то отпустил монету в музыкальный ящик, сохранившийся, по-видимому, с
пятидесятых годов, и записанные на пластинку голоса, поющие о потерянной
любви, зазвучали в сером, наводящем скуку помещении ресторана. Пора было
уходить. Настало время, сказала бы Джози, смотреть в лицо действительности.
Иди домой и, не поднимая скандала, спроси у него все, что ты хочешь знать,
и скажи ему, о чем ты уже узнала
.
Роберт поставил шарик со свечкой на каждый подоконник, так что в ранних
сумерках дом выглядел как плывущий корабль с освещенными иллюминаторами.
Через окно она увидела его сидящим в кожаном кресле с Бобби. Они
рассматривали картинки в книге.
Малыш обожал отца, его темно-голубые глаза были такими же, как у Роберта и у
Эмили. Она почувствовала укол в сердце, словно там была болезненная рана.
Открыв дверь, она услышала, как играла на рояле Энни в другом конце холла, и
остановилась на минуту, чтобы послушать. Энни и в самом деле стала лучше
играть. Должно быть, спокойствие, наступившее у Роберта, благотворно
отразилось на Энни. По странной иронии судьбы крушение карьеры отца
послужило причиной воцарения в доме некоторого рода хрупкого мира, которого
здесь не было раньше и отсутствие которого она не осознавала до тех пор,
пока он не наступил.
Собака вскочила, чтобы объявить о присутствии хозяйки, и Роберт с удивлением
посмотрел на нее.
— Привет! Мы не слышали, как ты вошла.
— Я наблюдала за вами через окно. Вы так уютно устроились.
— Мы уже прочитали половину
Матушки-гусыни
и всего
Маленького Джека-
трубача
. — Он встал, положил малыша в манеж и поцеловал Линн. —
Ты, я вижу, ходила по магазинам. Купила что-нибудь симпатичное?
— Я думаю, тебе это понравится. Я купила рождественский подарок для
тебя.
— Разве мы не обещали друг другу дарить в этом году только книги? И вот
ты уехала и нарушила свое обещание, — сказал он с робкой улыбкой.
— Это не так уж и дорого, по правде говоря. Это картина. Открой ее.
— Почему бы не подождать до Рождества?
— Потому что я не хочу ждать.
Бобби, привлеченный звуком рвущейся бумаги, когда Роберт разрезал тесемку,
протянул ручки навстречу привлекших его внимание предметов. И снова что-то
замерло в груди Линн при виде этого забавного малыша и темной головы его
отца, склоненной над пакетом.
Конечно, жизнь ее семьи наладится, и все прошлые невзгоды будут забыты! Это
был лишь крутой поворот на их пути, сложное препятствие, которое надо
преодолеть, и она его преодолеет. Ведь столько есть всего, за что можно
благодарить судьбу; никто из них не страдает тяжелой неизлечимой болезнью,
никто не ослеплен...
— Где ты это отыскала? — воскликнул Роберт. — Это просто живая Джульетта. Фантастика!
— Я подумала, тебе понравится.
— Восхитительно. Все собачьи портреты всегда одинаковы, спаниэли, доги
или верные колли. Большое тебе спасибо, Линн.
— Ты никогда не поверишь, где я его отыскала. Совсем случайно я увидела
его в витрине по пути на вокзал, в маленькой галерее под названием
Керида
.
Выражение лица Роберта изменилось. Как будто кто-то провел по нему рукой,
стер живой блеск его глаз, морщинки смеха в их уголках и радостную улыбку. И
она увидела, что он ждет ее дальнейших слов, увидела, что напугала его.
— Самое странное, что это действительно была она. Я не могла этому
поверить. Когда я подала ей карточку
Америкэн Эпплайенс
, она узнала твое
имя.
Нельзя упоминать о том, что там была Эмили. Будь осторожна. Ни слова
.
— Очень интересно, — произнес он сдержанно. — Интересно, что
ты сразу не повернулась и не ушла.
— Но я хотела купить картину, — возразила Линн, поняв, что эти
слова звучат слишком невинно. Затем она добавила: — Кроме того, было бы
нелепо просто повернуться и уйти.
— О, нелепо, конечно. Гораздо проще остаться и мило побеседовать с этой
леди.
Глаза Роберта сузились. И она в ужасе поняла, что он пришел в бешенство.
Линн ожидала другой реакции, по-видимому, она была глупа, думая, что он
начнет защищаться. Вместо этого он бросился в атаку.
— Беседы не было. Я находилась там лишь столько времени, сколько
понадобилось, чтобы заплатить и подождать, пока картину запакуют. Всего какие-
то минуты. Пара минут, — сказала она, в свое оправдание.
— Значит, никто из вас и рта не раскрыл, — подтвердил он, кивнув
головой. — И в комнате воцарилась полная тишина.
— Ну, не совсем.
— Я полагаю, что тут уж ты про меня наслушалась.
Это ему полагалось защищаться, это он должен был испугаться. Почему же все
встало с ног на голову? И Линн в страхе прошептала:
— Ну, нет, Роберт, вовсе нет.
— Я этому не верю. Твое любопытство заставило тебя все выслушать,
навострив уши и открыв рот, пока твоего мужа обливали грязью. Не говори мне,
что было не так, Линн, потому что мне лучше известно. — Он
дрожал. — И как можно говорить о лояльности! Если бы у тебя была хоть
крупица лояльности, ты прежде всего туда бы и не вошла.
— Как бы я это узнала? Как я могла бы это узнать?
— Ты прекрасно знала, что эта особа имела отношение к искусству и к
галереям. Ты об этом не забыла, Линн. А имя — ты ведь его не забыла, не так
ли? Когда ты увидела это имя, ты должна была подумать, — это не Сьюзен,
это не Мери, такое имя не встретишь на каждом углу. Ты должна была подумать:
ну, может быть, это возможно. Не буду испытывать судьбу. Но твое любопытство
победило, не так ли?
Как точно он все рассчитал, промелькнуло в голове Линн. Ее бросило в жар.
— Ну, не так ли?
Его пронзительный голос наполнил собой комнату, так что Бобби, услышав
незнакомые ему нотки, повернул испуганное личико к отцу.
Теперь Линн пришлось самой перейти в наступление.
— Ты совершенно невозможный! Ведь моей единственной мыслью было только
привезти тебе что-нибудь, что принесло бы тебе немного радости в эти тяжелые
для нас дни! И я ее оборвала. Я не хотела ничего слушать, и я пошла прочь,
когда она...
— Ты ее оборвала? Но ведь ты только что сказала, что никто ничего не
сказал. Советую тебе придерживаться одной версии.
— Ты меня совсем сбил с толку. Ты поймал меня на слове. Когда ты такой,
я нахожусь в таком замешательстве, что не знаю, что говорю.
— Да, конечно, ты в замешательстве. Теперь послушай меня — я хочу
знать, что в точности было сказано, слово в слово.
Он прыгнул, подобно удару бича, и схватил ее за руки, как раз в том месте,
где он всегда хватал ее раньше, за нежную часть руки над локтем. Его сильные
пальцы сжались, большой палец сдавил ее руку до самой кости.
Снова ребенок в манеже потянулся вперед и встал, свесившись через барьер. Он
смотрел на них своими широко раскрытыми глазами.
— Отпусти, — сказала Линн, стараясь не повышать голос, чтобы не
напугать малыша.
— Я жду ответа.
Боль была ужасной, но она продолжала говорить ровным голосом:
— Говори потише, Роберт. Ребенок перепугался. И ты хочешь, чтобы Энни
тоже услышала?
— Я хочу знать, что сказала эта ненормальная женщина, вот что я хочу.
Отвечай!
Он встряхнул ее. На его лице было выражение бешенства, которого она никогда
у него не видела раньше, что-то дико отчаянное и злое. Не на шутку
испугавшись, она начала плакать.
Он затряс ее так сильно, что ее голова замоталась на шее.
— Роберт, отпусти! Мне придется закричать, и все узнают. Это сумасшествие. Посмотри на ребенка!
Мокрые розовые губы Бобби были широко раскрыты, а круглые глаза наполнились
слезами.
— Посмотри, что ты сделал с ребенком!
— Тогда говори.
— Ты всегда взваливаешь вину на меня! Я не могу с этим согласиться.
— Я взваливаю вину на тебя?! Это ложь, Линн. Самая настоящая ложь.
Ребенок с силой затряс манеж, упал на спину и заревел. И Линн, обезумев от
боли, страха и опасений за Бобби, закричала:
— Пусти же меня Роберт! Черт тебя...
— Расскажи, и я отпущу.
Она была в полном душевном смятении, в отчаянии несправедливо осужденного
узника, жертвы страха. И это отчаяние в ней взорвалось.
— Хорошо! Я буду говорить! Хватит лжи! Пусть правда выйдет наружу!
Почему ты скрывал все от меня все эти годы? Я хотела поговорить с тобой и
спросить, почему ты никогда не доверял мне настолько, чтобы быть со мной
откровенным. Почему ты скрывал от меня, что твой отец сделал с твоей
матерью? О, теперь я понимаю, почему ты так не любил визиты тети Джин! Это
ты, ты не хотел, чтобы она приезжала, из боязни, что она скажет что-нибудь
лишнее. А почему? Неужели ты так плохо думаешь обо мне, что считаешь, что я
не смогу понять правду о твоей семье? Почему ты считаешь, что ты должен быть
без малейшего изъяна и иметь высокое происхождение?
Она видела, как бьется кровь в его висках, на которых выступили внезапно
синие вены. И теперь, когда она начала, а давление рук Роберта стало
невыносимо, она тоже стала кричать, не заботясь о том, слышит ли ее кто-
нибудь или нет.
— Почему ты сказал мне, что Керида была красивая и богатая? Для того,
чтобы я ревновала? Почему ты ничего не сказал мне о ее сломанном бедре?
Почему ты жил со всей этой ложью и заставлял меня тоже жить с ней? Теперь я
знаю, я все знаю. Моя жизнь, вся моя жизнь... Что с тобой происходит? Что ты
наделал?
Ее слова градом обрушивались на него.
— Обманщик, лжец, я находила всевозможные объяснения, потому что я
боялась правды. Мне необходимо сохранить свою мечту. Она рассказала мне обо
всем, что ты с ней делал, Роберт, обо всем. Она сказала...
Он отпустил ее, затем схватил картину, поднял высоко над головой и с силой
бросил об пол, сломав на куски раму и разорвав холст снизу доверху о спинку
кресла. Ребенок закричал, в дальней комнате послышался мощный удар по
клавишам рояля, затем смолк. Он дышал часто, и тяжело, как зверь.
— Ты мне отвратителен! — закричала она. — Люди должны знать,
должны видеть, на что ты способен! Да, ты мне отвратителен!
Он ударил ее. Яростный удар пришелся по затылку, и она упала назад, больно
стукнувшись о манеж. Когда она поднялась, он ударил ее по лицу, задев ее
глаз, так как она повернулась. Задыхаясь, Линн попыталась убежать. Но он
левой рукой схватил ее за воротник, а правой так сильно ударил ее по носу,
что был слышен треск. Хлынула кровь; она потянулась, чтобы найти опору, но
не встретила ничего, кроме пустоты. Комната закружилась перед глазами Линн,
и она упала на пол.
Она упала и была перенесена на софу. Пятна рвоты и крови перепачкали ее
белую шелковую блузку, и эта испорченная блузка было первое, что она
увидела. Она испытывала ужасное чувство унижения. В ее ушах все еще стоял ее
собственный вопль:
Ох, посмотри!
Она всхлипывала. В неразберихе криков и
мелькании силуэтов ей показалось, что она видит Юдору, вцепившуюся в пальто
Роберта и кричащую на него:
Что, черт побери, вы с ней сделали?
В то же
самое время ей казалось, что она видит Юдору, которая держит одной рукой
Бобби, а другой обнимает плачущую Энни.
Затем горячими волнами на нее набежала боль, и, чтобы охладить ее, она
прижала ладони к своему лицу, но тут же отняла их с отвращением, потому что
попала в липкую лужу крови.
Комната наполнилась большим количеством народа, множество голосов создавали
ровный негромкий гул. Но вскоре она поняла, что этот гул только у нее в
голове. Когда Линн снова открыла глаза, она начала различать лица
присутствующих. Юдора все еще держала на руках Бобби. Энни сидела в ногах
софы. Кто-то вытирал ей лицо мокрым полотенцем, рука была нежной и очень
осторожной. Постепенно комната перестала вращаться, и предметы получили
более четкие очертания, так что она стала видеть совсем ясно. Над ней стоял
Брюс с полотенцем в руках.
— Что ты здесь делаешь? — прошептала она.
— Энни позвонила мне. — Он снял свои очки и протер их. Его глаза
были влажными, по-видимому, в них еще остались следы слез, но в то же время
выражение их было свирепым. Его полные губы образовали жесткую линию. —
Ты потеряла сознание, — сказал он.
Энни встала на колени и спрятала лицо на плече матери, всхлипывая:
— Мамочка, ох, мамочка.
— Осторожно, дорогая, у нее болит все лицо, — сказал Брюс.
Тут раздался голос Роберта:
— Я принес пакет со льдом, подвинься чуть-чуть, Энни.
— Не прикасайся к ней, — приказал Брюс. — Мешок со льдом
может подождать минуту.
— У меня сертификат об окончании курсов
скорой помощи
, —
возразил Роберт.
— Ты знаешь, что ты можешь сделать со своим проклятым сертификатом!
После того, как она придет в себя, надо показать ее врачу. Держись подальше
от нее, слышишь?
Теперь Роберт появился в поле ее зрения, и глазами, и голосом умоляя ее:
— О, Боже, Линн. Я просто не знаю, как описать, что я чувствую. Я ни в
коем случае не хотел... но ситуация вышла из-под контроля... Мы оба были вне
себя...
Брюс закричал:
— Замолчи!
— Да, почем
...Закладка в соц.сетях
