Жанр: Любовные романы
Шепот
...ора
передвинула при уборке.
— Я помню тот день, когда я их купил, — сказал он. — Я думал,
что весь мир у моих ног. И он был у моих ног. Извини меня. Эти чертовы
слезы. Мне стыдно, что ты их видишь.
— В этом нет ничего позорного, Роберт. Мужчина тоже имеет право как-то
выражать свое горе.
Она говорила нежно, не только из-за одного сочувствия, но и из-за
собственного замешательства перед лицом такого поразительного осложнения.
— А Уоррен? Он тебе сказал, почему?
— О, да. О, да. Он был деликатен, ты знаешь, он настоящий джентльмен.
Но как он при этом радовался! Я готов спорить, что сейчас дома он потчует
этой историей свою жену, а, может быть, и целую компанию в клубе. Господи,
как тяжело я работал, я сделал в маркетинге столько, сколько никто до меня
не сделал; а что сделал Леман по сравнению со мной? Рабочая лошадь, лишенная
воображения...
— Ты не сказал мне причины, — терпеливо спросила Линн.
— Причины? О, да. Я сказал, что он был деликатен на этот счет. Очень
тактичен. Кажется, что кто-то распространяет слухи о моей личной жизни, и к
тому же преувеличенные. У всех, у каждой семьи есть проблемы того или иного
рода, проблемы, с которыми они в конце концов справляются. Я сказал ему, что
сплетня не имеет ничего общего с действительностью, ничего общего. Какое
право имеют посторонние делать выводы о том, что происходит между мужем и
его женой? Не правда ли, Монакко не такой человек, чтобы слушать пустые
пересуды?
— Пустые, — прошептала Линн, так тихо, что он ее не услышал.
Все пересуды слились в общий гул, настолько громкий, что он был услышан в
Калифорнии. Это было что-то вроде подтверждения факта, но для нее это не
имело значения, потому что куда это могло ее привести? И ее путь, который
казался ей таким ясным, хотя и нелегким, завел ее в тупиковую аллею.
— Можно ли поверить, что такой человек, как Монакко, мог пасть так
низко? В конце концов, что такое ужасное я сделал?
Поскольку она молчала, в его голосе появилась нотка слабого подозрения.
— Интересно, кто мог распространить эту гадкую сплетню? Ты не могла бы
— ты же по всякому поводу бегаешь к Леманам?
Она прервала его:
— Как ты осмеливаешься говорить мне такие вещи!
— Ну, ладно, я тебе верю. Но тогда как и кто? Вопрос повис в воздухе.
Роберт ожидал ответа, но она молчала, и он его не дождался. При всем
кошмаре, было в этом что-то притягивающее, вынуждающее человека против его
желания смотреть на несчастный случай не отрываясь, следить за кровавой
катастрофой.
Роберт рассуждал:
— Уоррен сказал, что он говорил от имени Монакко,
согласно
инструкции
, он сказал, что, безусловно, я волен остаться в прежней
должности.
Безусловно
, — передразнил Роберт.
— Но ты не намерен, — сказала Линн, уловив насмешку.
— Господи, Линн! Я написал заявление об уходе и все такое. За кого ты
меня принимаешь? Ты думаешь, я могу остаться после такой пощечины? В то
время как Брюс Леман пожинает плоды моих трудов?
— Брюс этого вовсе не хотел, — сказала она.
— А сейчас он очень хорошо это принял.
Мир кружится вокруг меня, а я ничего не понимаю
, — подумала Линн.
Затем, чтобы хоть что-нибудь сказать, она спросила:
— Ты уверен, что правильно поступаешь, уходя от них?
— Без сомнения. В любом случае, они хотят, чтобы я ушел, ты разве этого
не видишь? Они нашли способ облегчить мой уход. Они сделала все так
унизительно, чтобы я захотел уйти, — лицо Роберта исказилось и
превратилось в трагическую маску, щеки раздулись, брови сошлись на лбу, рот
открыт. — Я погиб, Линн! Уничтожен. Опозорен. Выброшен как мусор, кусок
мусора.
Это было верно. Он сам это сделал с собой, но все же это было верно. Что она
могла или должна была сказать? Она ничего не могла придумать, кроме самых
примитивных слов утешения.
— Приготовить тебе что-нибудь поесть? Ты же не обедал.
— Я не могу есть. — Он посмотрел на часы. — Половина
девятого. Не слишком поздно, чтобы увидеть Брюса. Пошли.
— Увидеть Брюса? Но зачем?
— Конечно, чтобы поздравить.
В панике она искала какое-нибудь веское выражение:
— Он не захочет нас принять. Мы будем незваные гости.
— Ерунда. Он оценит наши поздравления. Мы приедем с бутылкой
шампанского.
— Нет, нет. Он в трауре. Это неловко, — возразила она.
— Это не имеет ничего общего с трауром Брюса. Это вопрос чести Роберта
Фергюсона, его поведения, его порядочности. Я хочу, чтобы он увидел, что я
могу принять это как мужчина.
— Зачем мучить себя и придавать этому такое значение, Роберт?
Достаточно просто позвонить по телефону.
— Нет. Достань шампанское. Он может его охладить в течение получаса в
своем морозильнике.
Она спросила его безмолвно:
Кого ты обманываешь этой бравадой? По его
собственному признанию, он в глубине души умирает
.
— Если ты хочешь отпраздновать, — сказала она любезно, — то
застегни пуговицу и смени галстук. Он в пятнах.
Брюсу все равно, но Роберт увидит себя в зеркале, и ему будет неприятно.
Она не была в доме Брюса с того дня. Когда они приехали, он читал; он держал
книгу в руках, когда пошел открывать дверь. Вечер был холодным и ветреным,
один из предвестников зимы, и, по всей видимости, он накрывался вязаной
шалью Джози, когда сидел на том самом диване, на котором они лежали вместе,
и он прикрыл ее этой шалью.
И она подумала, а не пришли ли ему в голову те же самые мысли, и она не
могла глядеть на него или в сторону дивана, а для вида стала гладить белого
кота.
Брюс спросил, не имеют ли они ничего против, если он прибережет шампанское
для другого вечера, когда они снова соберутся все вместе, пояснив: — Я
сегодня не в состоянии пить. У меня был ужасный день, Роберт.
— Послушай, почему же?
— Очень просто. Это твоя должность. Ты ее заслужил, и она должна быть
предложена тебе.
Роберт пожал плечами.
— Это благородно с твоей стороны, Брюс, но, как видно, не судьба, вот и
все.
Это замечание почти случайно сорвалось с его языка; оно должно было вызвать
сочувственную реакцию за попытку бравады, или, учитывая тот факт, что все
присутствующие знали, почему
не судьба
, оно должно было вызвать
возмущение.
Однако Брюс посочувствовал:
— Хочу тебе сказать, что я ошеломлен. Нелегко будет поддерживать твой
уровень, Роберт. Лишь бы я только справился с работой.
— В любое время, если тебе понадобится мой совет, я в твоем
распоряжении. Возможно, тебе было бы полезно прийти ко мне как-нибудь
вечером в ближайшее время, и я бы тебе рассказал некоторые основные моменты
того, чего я уже добился в этом направлении.
— Хорошо, спасибо, но пока еще рано. На меня это свалилось как тонна
кирпичей, в то время как я еще не разгреб предыдущую кучу. Я пока еще не
составил ясное представление о своих задачах.
— Понятно, — доброжелательно вставил Роберт.
— Хотя, в конце концов, это заставит меня убраться отсюда. Я как раз
мечтал, не найдется ли на земле место, куда я смог бы убежать от себя
самого, может быть. Внутренняя Монголия, или, Южный Полюс. Ну вот и будет
Венгрия. Никакой разницы нет. Все равно придется тащить себя, за собой, а во
мне все сломано.
До этого Брюс даже не посмотрел в сторону Линн, но теперь он полностью
обернулся к ней и попросил:
— Я беспокоюсь о Барни. — Кот, свернувшийся калачиком перед
камином, был похож на груду снега. Услышав свое имя, он поднял
голову. — Я не могу взять его с собой, и Джози будет меня преследовать
весь остаток моей жизни, если я не пристрою его в хорошие руки. Как ты
думаешь, Линн, не могла бы ты его взять? Я бы не хотел задавать тебе какую-
нибудь еще работу или создавать лишние проблемы, но у меня безвыходное
положение.
— Ты не знаешь Линн, если ты можешь ей такое сказать, — заявил
Роберт. — Она готова взять любое четвероногое создание, какое тебе
придет в голову.
— Конечно же, возьму, — быстро сказала Линн. — Нет, ты не
знаешь Линн, — повторил Роберт. Но он знает Линн, и даже очень хорошо.
Эти слова чуть не сорвались у нее с языка, и она была этим напугана.
— Какие тебе назначили сроки? — спросил Роберт.
— Где-то в декабре, я думаю. — И Брюс снова сказал: — Все
случилось так внезапно... Барни побудет со мной до отъезда... Это так мило с
твоей стороны... Я благодарен... Джози тоже была бы благодарна.
— Он в полной растерянности. Он никогда не сможет соответствовать
нужным требованиям. Он не знает, за что берется, — сказал Роберт, когда
они уехали от Брюса.
Дома он снова заходил из угла в угол по комнате и заявил:
— Нет, он никогда не справится.
Энни вошла в комнату так неслышно, так тихо, что они вздрогнули от ее
голоса:
— Что случилось? Что-то ужасное произошло? Снова Эмили заболела?
Роберт произнес прерывающимся голосом:
— Ох, Энни. Ох, моя маленькая девочка, нет, с Эмили все в порядке,
слава Богу. Слава Богу, мы все здоровы. — И он привлек Энни к себе,
поцеловал ее в голову и держал ее, повторяя нежно: — Я найду способ о вас
позаботиться. Они думают, что уничтожили меня, но они не могут убить мой
дух, нет... — Он заплакал.
— Ты ее пугаешь! — закричала Линн. — Папа расстроен, Энни,
потому что у него неприятности на работе. Он уходит из фирмы. Он расстроен.
Девочка освободилась из объятий Роберта и посмотрела на него так, как будто
видела в первый раз. На ее лице отразилась целая вереница чувств, от
любопытства и неприязни до страха.
— Мне необходимо поговорить с Эмили, — сказал Роберт, — дай
мне номер ее телефона, Линн.
— Ты ее тоже испугаешь до смерти. Подожди, пока ты успокоишься.
— Я спокоен, — произнес Роберт сквозь слезы. — Я спокоен. Мне
необходимо поговорить с ней, сказать, что я сожалею. Мы одна семья, мы
делаем ошибки, а теперь мы должны держаться вместе. Какой у нее номер, Энни?
Если бы я не видела, как мало он выпил, я бы сказала, что это все
виски
, — подумала Линн.
— Эмили, Эмили, — говорил Роберт в телефон. — Нет, не
пугайся, у нас здесь все в порядке, только я ушел из своей фирмы. Это
длинная история, слишком длинная, чтобы рассказывать по телефону, но —
извини меня, я сейчас очень взволнован, я чувствую себя, как будто небо
обрушилось, — но я скоро возьму себя в руки и... ладно, я хочу просить
у тебя прощенья, уладить наши с тобой отношения. Я был подавлен той
историей. Я хочу просить прощения за то, что не понял тебя, и даже не
пытался понять. Я хочу тебе сказать, не беспокойся о плате за обучение, я
оплачу, я еще способен это сделать. Ты просто продолжай учиться и учись
хорошо и благослови тебя Бог, дорогая. Я люблю тебя, Эмили. Я так тобой
горжусь. Скажи, как Харрис?
Позже в их спальне он был подавлен, все время вздыхал и спрашивал:
— Скажи мне, разве я, разве мы это заслужили? Я хотел все сделать для
тебя, и что теперь — теперь что?
Он повернулся к ней и нежно притянул ее поближе к себе. Она понимала, что он
искал поддержки, он хотел расслабиться от напряжения, хотел ее нежностью
вознаградить себя за неудачу. Он хотел доказать себе и ей, что он все еще
мужчина, ее мужчина. Если бы он попросил это у нее хотя бы несколько часов
тому назад, до того, как над ним разразилась это несчастье, она бы стала
сопротивляться. Но теперь ей не хватало духа нанести ему еще одну рану; в
конце концов, какое это имеет значение? Женщина может лежать как камень и
ничего не чувствовать. Все равно через несколько минут все будет кончено.
В течение этих последних недель она часто воображала, как Роберт Фергюсон
будет посрамлен и унижен, но теперь, когда он унижен свыше того, что можно
было себе представить, зрелище это было настолько ужасно, что она не могла
этого вынести. И она чувствовала его боль так, как свою собственную.
В замкнутом ограниченном мирке компании, многие из служащих которой жили в
их городке, эта новость стала известна. В субботу в супермаркете группка
женщин, очевидно, говорила о Фергюсонах, потому что, когда они заметили
Линн, они замолчали и приветствовали ее необычайно сердечно.
Особой разницы для меня нет, — подумала она, — и, наверное, глупо
спрашивать, но мне все же необходимо знать, как это произошло
. И,
направившись к телефону-автомату, она позвонила Тому. Может быть, он знает,
если нет, он мог бы узнать.
— Я хочу спросить о Роберте. Вы знаете, что он расстался с фирмой? Они
разузнали, что... — Ее голос дрогнул.
— Да, я знаю. Заезжайте ко мне, Линн. Я дома все утро.
В большой комнате, в которой в тот далекий вечер, когда начались теперешние
неприятности, был накрыт стол, она внезапно почувствовала себя очень
маленькой. Она почувствовала себя как проситель.
— Как вы об этом услышали? — спросила она.
— Мне позвонил Монакко. У него всегда было впечатление по совершенно
непонятной причине, что мы с Робертом близкие друзья.
— Но почему он позвонил вам? Спросить или сообщить?
— И то, и другое. Он сказал мне, что получил письмо, и спрашивал, имеют
ли под собой почву изложенные там обвинения, знаю ли я что-нибудь об этом.
— Письмо, — как эхо, повторила Линн.
— Я не знаю, кто его послал. Это было анонимное письмо какой-то
женщины. Но все там выглядело подлинным, сказал Монакко, как будто бы его
написала жена одного из служащих фирмы. Там приводились факты в
подтверждение, один из них — со слов какой-то соседки.
Том опустил глаза и стал рассматривать свои туфли, прежде чем сказать что-
нибудь еще. Затем, взглянув в лицо Линн, будто бы раздумывая, говорить
дальше, или нет, он продолжал:
— Это было о том, что произошло в ту ночь, когда вы устраивали здесь
обед.
— Анонимное письмо. Какая грязь!
Она быстро подумала: кто, кроме Стивенсов мог знать, что случилось в ту
ночь? А они родственники семьи той девочки Сьюзен. А Юдора, которая видела
слишком много, подруга женщины, работающей у Стивенсов.
— Поскольку в письме говорилось, что была вызвана полиция, Монакко понадобилось сделать запрос.
Уэбер. В конце концов он не
похоронил
это. Уэбер захотел отомстить Роберту
за те вещи, которые тот ему сказал.
— Таким образом, они сделали запрос и обнаружили, что действительно
была жалоба, но кто-то в полицейском управлении пытался ее спрятать, и, в
самом деле, спрятал ее.
Значит, она недооценила Уэбера. Почувствовав себя одновременно виноватой и
жалкой, она спросила Тома:
— У человека, который спрятал жалобу, были неприятности?
— Нет, шеф полиции мой друг, и мы с ним поговорили.
— Значит, вы знаете об Эмили и его сыне, — тихо сказала она.
— Только, что они встречались, — улыбнулся Том. — Говорят ли
теперь
ухаживать
? Мой словарь подростка окончательно устарел.
— Я точно не знаю, я совершенно в этом запуталась, — пожаловалась
Линн.
Том кивнул.
— Во всем этом нетрудно запутаться. Даже полицейский, который дежурит в
клубе, знает об этом все. Раньше он служил у меня садовником, а затем ушел в
полицию, и он мне много чего рассказывал. Вы бы удивились, как много люди
знают о Роберте, факты и небылицы. Вот так и происходит в маленьких городах,
вы попадаете в поток сплетен, и вскоре все знают, какую кашу вы варите на
завтрак.
— Что за низость!
Она представила себе, что, ставя под удар Роберта, назойливая, злорадная и
любопытная толпа всех их тоже вываляла в грязи, ее и девочек и даже
маленького мальчика. В ней взорвался гнев, и она воскликнула:
— Вы хотите сказать, что людям больше делать нечего, как только
копаться в несчастьях других!
— Вы можете так подумать, но это не совсем так. — И Том добавил: —
Монакко не потерпел бы скандала, даже самого незначительного.
— Разве это честно! Раздули все выше меры. В любом случае, это мое и
Роберта личное дело, не правда ли? Это не касается компании или города.
Каким образом то, что он делает со мной, затрагивает его работу?
Почему? — закончила она вопросом.
Выражение лица Тома, когда он поднял брови и покачал головой, казалось,
говорило:
Я сдаюсь!
— О, вы думаете, что я наивная?
— Да, очень. У корпораций есть свой имидж, Линн. Надо поддерживать
мораль. Как вас смогут уважать подчиненные, если ваше собственное поведение,
мягко говоря,
сомнительно
?
— Ну хорошо, это был глупый вопрос. Хорошо. Затем, проследив взгляд
Тома, она поняла, что она крутит свое кольцо нервным движением пальца. И она
крепко взялась обеими руками за поручни кресла. Но она должна ехать домой;
услышав все это, нечего больше ожидать.
— Монакко действительно был расстроен, — вежливо сказал
Том. — Такие вещи неприятно делать с теми, кем ты восхищаешься. И,
конечно, как вы и могли ожидать, он сказал, что никогда бы не поверил
подобным вещам о Роберте, таком умном, с таким блестящим будущим.
— Это как увидеть фотографию убийцы в газете:
О, Господи, у него такое
славное лицо!
Не правда ли, что-то вроде этого? — И Линн снова
принялась вертеть кольцо на пальце.
Том протянул руку и спокойно взял ее руку в свою.
— Для вас это сущий ад, я понимаю.
— Должен же кто-то переживать за Роберта, несмотря ни на что. Он не
может спать, только ходит по дому всю ночь, внизу и наверху. Почти ничего не
ест. Постарел на десять лет, такой позор, такое унижение...
— Особенно потому, что его место занял Брюс?
— Да, естественно. Он никогда не считал Брюса своим конкурентом.
— Он глубоко ошибался. Когда впервые был задуман венгерский проект,
Брюс был среди главных кандидатов.
— Откуда вы все это знаете? Даже если вы связаны с Монакко, вы все
равно не работаете на
Джи-эй-эй
. Поэтому, откуда вы знаете?
— Я никогда не интересуюсь и ничего не знаю о
Джи-эй-эй
, но на этот
раз я специально заинтересовался. Я хотел, чтобы Роберт получил повышение. Я
сделал это для вас.
В ответ на это Линн вырвала свою руку из его руки, и он быстро заговорил:
— Я знал, нетрудно было увидеть, несмотря на ваши протесты, Линн, что
ваш брак не будет продолжаться. И тогда вам понадобится приличное
обеспечение. Ведь суды в наши дни присуждают очень мало.
В комнате царила полная тишина. Где-то в доме зазвонил телефон и перестал
звонить, потому что Том не ответил. За окном раздался громкий мужской смех,
ему вторил женский. Затем звуки стихли. Люди все-таки не разучились
смеяться! Ей пришла мысль, что, наверное, она сама никогда больше смеяться
не будет. И еще одна мысль, вопрос:
Если бы я сейчас была свободна, не
замешана ни в каких событиях, как бы я приняла этого остроумного, ловкого,
любезного человека, который сидит здесь, снова глядя на свои туфли, но не на
меня?
Безусловно, его последние слова что-то означали:
Я сделал это для вас
.
— Вы такой добрый! — воскликнула она и хотела еще что-нибудь
сказать, но побоялась не справиться со слезами.
— Ну ладно, — сказал он. — Я не люблю недомолвок. Знаете ли,
юристы, они любят порядок. Поэтому скажите мне, к чему мы с вами придем? Или
вначале, к чему вы придете?
— К чему я могу прийти, Том? Человек болен. Он умоляет простить его —
нет, не только за эти отвратительные поступки, но и за его неудачу. У него
отложено очень мало денег. Я удивилась, насколько мало. Ему необходимо
положение, и необходимо очень скоро, но прежде к нему должна вернуться
гордость и мужество. Он хочет уехать отсюда и начать все заново. Я не знаю.
Я ничего не знаю. У меня душа болит, Том. Это совсем странная, новая
страница моей жизни. Он так изменился, такой покорный.
— Нет, Линн, он не изменился.
— Вы не можете так говорить. Вы его не видели. Когда он говорил с Эмили по телефону, он рыдал.
— Мне нет нужды его видеть. Вы слишком добренькая, — сказал Том. — В этом все и дело.
— Разве лежачего бьют?
Том не ответил, и она спрятала лицо в ладонях, думая, что в конце концов Том
не может знать, что кипит у нее внутри. Двадцать лет вместе, было так много
хорошего! О, да, плохого тоже, плохого тоже. Срослись вместе, душой и телом,
даже несмотря на то, что он бил ее, так что теперь она может чувствовать его
страдания как ни один посторонний, каким бы чувствительным и тонким он ни
был.
Она подняла свое лицо, призывая к пониманию.
— Я не могу бежать с тонущего корабля, Том. Я не могу уйти.
Он кивнул.
— Но в конце концов вы уйдете, — сказал он.
Это было время ожидания, неловкое напряжение в обычной жизни. Дни текли
медленно, и, хотя была осень, они были длинными. Из своего дома, окруженного
тяжелой листвой, Линн вглядывалась в легкую дымку выцветших красок, зелени,
смягченной оттенками серого цвета, и красные краски, превратившиеся в
коричневые, печальные, но приятные в своей меланхолии. Ей казалось, что в
природе отражаются настроения ее дома, потому что осень должна быть яркой и
блестящей. Но это все в моем воображении, говорила она себе; каждый видит
то, что ему нужно видеть.
На дальней лужайке под кленом Энни делала свое домашнее задание по-
английски, читая
Гекльберри Финна
. Роберт, встав на колени в траве,
вытянул руки к Бобби, которому теперь исполнилось десять месяцев, и он уже
сделал несколько шагов без посторонней помощи, Роберт был горд: мальчик
вырастет очень спортивным; он будет сильным игроком в теннис, пловцом,
звездой трека.
Если это его утешает, думала Линн, пусть утешается. Было странно видеть его
здесь, дома, посреди рабочего дня. Юдора, которая проходила между гаражом и
увитой виноградом беседкой, должно быть, думала так же.
Бедная женщина, только неделю назад она пришла к ней, колеблющаяся и
застенчивая, чтобы сделать признание.
— Я вам должна что-то сказать, миссис Фергюсон. Все неприятности
мистера Фергюсона я слышала от моей подруги. Она не должна была говорить, но
и я тоже не должна была говорить, я понимаю, не должна. Это было, когда у
нас был ленч в церкви, и вы знаете, когда работаешь в чужом доме, слышишь
разные вещи, и вот они разговаривали. Я вовсе не хотела вам причинить вред,
честное слово, не хотела. Даже мистер Фергюсон, он джентльмен, и он правда
мне нравился, пока он...
Линн перебила ее.
— Дорогая Юдора, я понимаю. И это не вы, и не ваша подруга, которая
работает у Стивенсов. Даже полицейский, который дежурит в клубе, знал, и,
кажется, многие другие знали... О, пожалуйста, не плачьте. Не делайте мне
еще больнее.
Искреннему раскаянию не было конца.
— Я ни за что на свете не причинила бы вам вреда, вы так добры ко мне,
вы дарили мне все эти вещи, и не только вещи старые, но и новые вещи к моему
дню рождения и к прошлому Рождеству. Вы были моим другом. Я не могла вынести
это в то утро, когда я вошла и увидела, что он с вами делает, вы такая
маленькая, в вас не более сорока пяти килограмм. Такая хрупкая.
В ее кротких, встревоженных глазах читался вопрос, который Юдора не
осмеливалась задать вслух:
Вы остаетесь, миссис Фергюсон? Вы действительно
остаетесь?
Линн, слегка подняв подбородок, чтобы подчеркнуть решительность, ответила на
невысказанный вопрос:
— В жизни всегда надо смотреть вперед, а не назад. Что было — то было,
не так ли?
И, говоря это, она почувствовала себя зрелой и сильной.
Это наше с Робертом дело
, — сказала она Тому Лоренсу.
Но конечно, это было не так. Это было как тот пресловутый камень, брошенный
в пруд, от которого расходятся круги. Это были Эмили и Энни.
Энни ее удивила. Жизнерадостность так называемых
трудных
детей всегда
вызывает удивление. Если только она не...
— Дядя Брюс сказал мне, чтобы я не верила тому, что говорят другие
дети. Он сказал мне, чтобы я даже им не отвечала.
Они хотят, чтобы ты
заплакала и рассердилась, — сказал он мне. &m...
Закладка в соц.сетях
