Жанр: Любовные романы
Шепот
... виде его
она подалась назад. Было сумасшествием приехать сюда, но еще большим
безумием было бы повернуться сейчас и убежать.
— Я проезжала мимо, — сказала она.
Это было глупо, и она поняла это, когда произносила эти слова.
— Ну, тогда входите. Или, скорее, входите и снова выходите. Снаружи
прекрасно. Сядем на солнышке или в тени?
— Мне все равно. — Когда ее бросало в холод, она хотела солнца,
когда в жар — тени.
На нем были теннисные белые брюки, а на столе рядом с открытой книгой лежала
теннисная ракетка. Терраса была окружена зарослями многолетников:
дельфиниумов, флоксов, космосов, розовых, голубых и фиолетовых; из
небольшого грота доносилось журчание маленького фонтанчика. Она нарушила
спокойствие этого места и не находила слов, чтобы объяснить свой приезд.
— Неожиданный визит. Неожиданное удовольствие, — сказал Том с
улыбкой.
— Как только я здесь очутилась, я почувствовала себя полной идиоткой.
Извините меня. Я и вправду не знаю, зачем приехала.
— А я знаю. У вас затруднения, и вам необходим друг. Не так ли?
Ее глаза наполнились слезами, и она моргнула. Том деликатно посмотрел в
сторону, на сад.
Справившись с собой, она сказала тихим дрожащим голосом:
— Я собираюсь уйти от Роберта.
Том резко повернулся:
— По обоюдному согласию или вы противники? Вопросы юриста, подумала
Линн и сказала вслух:
— Он еще не знает. И он не согласится, можете не сомневаться.
— Тогда вам понадобится очень хороший юрист.
— Однажды вы мне сказали, что если мне когда-нибудь понадобится помощь,
я могу обратиться к вам.
— Я это и имею в виду. Я больше не занимаюсь матримониальными делами,
но найду вам кого-нибудь, кто ими занимается.
— Вас это не удивило. Нет, конечно, нет. Вы думаете о моем приглашении на нашу золотую свадьбу.
Она машинально вертела в руках ремешок от своей сумки и тем же тихим голосом
продолжала:
— Он бьет меня. Но на этот раз случилось нечто особенное. Я поняла, что
не могла бы... я понимаю, что больше не могу... не могу это больше выносить.
Он кивнул головой.
— Я понимаю, вы думаете, что я была дурой, когда мирилась с этим. Люди
читают статьи о побитых женщинах и думают:
Вы, идиотки! Чего вы ждете!
— Они не идиотки. Существуют сотни различных причин, почему они
продолжают оставаться и ничего с этим не делают. Безусловно, —
осторожно сказал Том, — вы можете назвать разные очень убедительные
причины. В вашем собственном случае...
Она прервала его.
— В моем собственном случае я никогда не думала о себе как о побитой
женщине.
— Вы не хотели этого делать. Вы думали о себе как о романтической
женщине.
— О, да! Я любила его...
— Осмелюсь сказать, что, с точки зрения женщины, он очень
привлекательный мужчина. Сильный человек. Такими восхищаются.
— Хотелось бы мне понять это. Он может быть таким любящим, а иногда и
таким грубым. Бедная Эмили... — И вкратце она изложила, выпустив
историю с беременностью, что произошло.
На это Том заметил:
— Это очень похоже на благородство Брюса. Вы не видели его со дня
похорон, конечно.
— Нет.
— Это меня удивляет, вы были так близки. Близки, близки, вздрогнув,
подумала она.
— Я не думаю, что он хочет меня видеть, — сказала она и тотчас же
исправила свою оговорку. — Я имела в виду, что он не хочет никого
видеть.
Том с любопытством справился, ввела ли она Брюса в курс дела.
— Я еще не успела, — уклонилась она. — Я пока еще только сама
это обдумываю. Роберта на пару месяцев посылают за границу. Он поедет туда
первым, чтобы подготовить наш переезд, и я думаю, я пошлю ему письмо, в
котором сообщу о моем решении.
— Это все усложнит. Не лучше ли будет обо всем сообщить теперь и
разъехаться перед отъездом?
— Нет, он и так будет убит — а если я это сделаю сейчас, он никогда не
уедет и потеряет свой шанс. Он только и говорит об этом шансе. Я не могу
быть такой жестокой. Я не могу уничтожить его совсем.
Она продолжала крутить ремешок от своей сумочки. Том протянул руку и положил
сумочку на стол.
— Давайте я приготовлю вам что-нибудь выпить. Спиртное или нет? Что
касается меня, я думаю, вы можете выпить что-нибудь крепкое.
— Ничего не надо. Ничего, спасибо.
Они сидели по обе стороны камина. Белый кот терся о его колено. Он налил ей
бренди. А после бренди...
— Итак, несмотря ни на что, вы не хотите причинить ему вред. Вы еще что-
то испытываете по отношению к нему, — заметил Том.
— Испытываю! О, да! Как я могу не испытывать после двадцати лет? —
Она не должна плакать, устраивать сцену. Но тем не менее слезы текли теперь
рекой. — Я не могу поверить, что это произошло. Последние несколько
дней были сплошным кошмаром.
Том встал и вошел в дом. Он вернулся с сухим полотенцем, которым чрезвычайно
нежно вытер лицо Линн. Она позволила проделать это с собой, подобно ребенку
или больному, и продолжала говорить:
— Мне должно быть стыдно, что я приехала сюда и беспокою вас. Я сама
должна справляться со своими проблемами. Право, я уже достаточно взрослая.
Это смешно, я глупая, что так говорю... Но я так несчастна. Хотя, почему я
не должна быть несчастной? Миллионы людей в мире несчастны. Чем я лучше?
Никто еще не говорил, что жизнь должна быть усыпана розами.
Она собралась уйти.
— Со мной все в порядке, Том. Видите, я перестала плакать. Я больше не
буду плакать. Я поеду домой. Извините меня.
— Нет, вы слишком взволнованы. — Том слегка нажал ей на плечи,
чтобы она снова села. — Оставайтесь здесь, пока вы не успокоитесь. Вы
можете ничего не говорить, если не хотите.
Солнце зашло за тучку, краски сада смягчились, нервы успокоились. И она
сказала более спокойно:
— По правде сказать, Том, я боюсь. Как это я решилась сделать такое, и
в то же время боюсь? Я не хочу смотреть жизни в лицо в одиночку. Я слишком
молода, чтобы жить без любви. Ведь, может быть, меня больше никто не
полюбит.
— Почему вы так думаете?
— Мне почти сорок, и на мне ответственность за малыша, за Энни, за
которыми я должна непрестанно следить и за Эмили. И у меня нет никакой
профессии, я не сделала никакой карьеры, и нет свободного состояния, и я не
являюсь неотразимой красавицей.
Том улыбнулся:
— Я знаю одного мужчину, который думает, что вы красавица. Это Брюс.
Линн вспыхнула от затылка до корней волос. Если бы Том сказал ей это две
недели тому назад, она бы пожала плечами.
О, — сказала бы она, —
Брюс так же необъективен на мой счет, как если бы я была его сестра
. Но
такой ответ застрял бы у нее в горле, если бы она попыталась произнести его
теперь.
— Я только что заметил, что допустил нетактичное замечание, —
сказал Том. — Я сказал
один мужчина
, хотя, — добавил он со своим
обычным насмешливым прищуром глаз, — я сам мог бы назвать вас
неотразимой
. Это звучит слишком грубо и витиевато, слишком игриво и не
подходит к такой милой женщине, как вы.
— Я не милая, — возразила она, чувствуя себя неловко. — Это
моя дочь Эмили мила. Вы ее видели. Она похожа на Роберта.
— О, да, да, да! Роберт — это ваш идеал, мне это понятно, —
возражение было слишком грубо. — Достаньте ваше зеркало.
Она удивилась.
— Зачем?
— Вынимайте! Вот ваша сумочка. А теперь посмотрите на себя, —
приказал он, — и скажите, что вы видите.
— Печальную, расстроенную женщину. Вот что я вижу.
— Это пройдет. А когда пройдет, вы станете — ну, почти прекрасной.
Правда, ваше лицо чуть пошире в скулах, чем надо, по крайней мере, на вкус
некоторых. И, может быть, нос у вас немножко коротковат. — Наклонив
голову, он изучал ее под другим углом, затем слегка нахмурился, как будто
рассматривал произведение искусства.
— Интересно, у вас темные ресницы, а волосы у вас светлые.
— Не дразните меня, Том. Я слишком несчастна.
— Вот именно, я вас дразнил. Я думал, что смогу вывести вас из вашего
настроения, но был неправ. Чего я действительно хочу, так это радоваться
вместе с вами, Линн. Вы наконец близки к завершению этого этапа вашей жизни,
вы становитесь сильнее и движетесь к чему-то лучшему.
— Я двигаюсь к концу этого этапа, это верно.
Но что касается остального, я не уверена. — Она посмотрела на
часы. — Мне пора ехать. Я люблю приходить домой к тому времени, когда
Энни возвращается из школы.
— Как у Энни дела?
— Ну, я обеспокоена. Я всегда чувствую себя встревоженной. Но по
крайней мере эксцессов больше не было. Слава Богу, никаких побегов из дома.
Она выглядит вполне спокойной. И Роберт с ней хорошо обходится. На самом
деле, он так устает и так занят, так погружен в свои дела с продвижением по
службе последние несколько недель, что у него очень мало времени остается на
нее или кого-нибудь еще.
И даже на секс, — подумала она про себя, — и я не знаю, что я
буду делать, если он сделает попытку?
Она глубоко сидела в кресле, и, чтобы встать, ей пришлось сделать усилие,
вытянув руки вперед. Том потянул ее вперед и, не отпуская ее руки, напомнил
ей:
— Я хочу, чтобы вы достигли всего, что в ваших силах. Послушайте меня.
Вы слишком хороший человек, чтобы быть несчастной.
Затем он сжал ее лицо между своих ладоней и нежно поцеловал ее в лоб.
— Вы милая женщина. Очень, очень привлекательная. Роберт тоже это
знает. Вот почему он был так взбешен, когда пришел сюда и увидел, что вы
танцуете той ночью.
— Я с трудом могу думать. У меня кружится голова, — прошептала
она.
— Конечно. Езжайте домой, Линн, и позвоните мне, когда я вам
понадоблюсь. Но чем раньше вы уйдете от него, тем лучше, это мое мнение. Не
ждите слишком долго.
В состоянии растущего замешательства она отправилась домой. Что она
испытывает к Тому? А что он чувствует к ней? Теперь уже дважды ее стремление
получить поддержку и утешение привели к осложнению — в случае Брюса более
чем к
осложнению
!
И тогда, когда она ехала среди осеннего листопада, у нее возникли другие
мысли, а среди них и воспоминание, которое заставило ее разжать крепко
сжатые губы и слабо улыбнуться.
— Я бы хотела, чтобы ты вышла замуж за Тома, — сказала однажды
Энни, когда она поссорилась с Робертом. — Конечно, ты должна была бы
выйти замуж за дядю Брюса, если бы у него уже не была тетя Джози.
Это были детские глупости, но тем не менее в них было, для женщины в том
положении, в котором она находилась, некоторое чувство защищенности, когда
она знала, что по крайней мере два человека в этом огромном чужом мире
находят ее Привлекательной, и она не вступит в этот мир совершенно
невооруженной.
И она спрашивала себя, мог ли кто-нибудь вообразить в начале этого короткого
лета, куда они все придут в конце его. В день выпускной церемонии Эмили
находилась на прямом пути в Иейльский университет, или, по крайней мере, так
казалось; Джози, смеясь, поздравляла ее, а теперь она была мертва; Роберт и
Линн, муж с женой, сидели вместе и держались за руки.
Рано придя домой, Роберт объяснил:
— Я решил закончить сегодня раньше работу и пойти купить чемоданы. У
нас их не хватает. Я подумал, может быть, мы купим пару дорожных сундуков,
чтобы послать их вперед морем. Как ты думаешь?
Очень странно, что он мог смотреть на нее и говорить об обыденных вещах и не
видеть происшедшую в ней перемену.
— У нас много времени, — ответила она.
— Хорошо, но не следует оставлять все на последнюю минуту.
Через некоторое время позвонила Эмили:
— Мама, я только что вернулась с лекции по социологии, и какова была ее
тема, как ты думаешь? Женщины, с которыми плохо обращаются. — Ее голос
был серьезным и взволнованным. — Ох, мама! Чего же ты ждешь? Вывод
такой: они никогда не меняются. Это твоя жизнь, единственная, которая у тебя
есть, ради Бога. И если ты продолжаешь оставаться из-за нас, — я так
думаю, — то ты неправа. У меня кошмары, я вижу твои руки в шрамах и
синяки на лице. Ты хочешь, чтобы Энни тоже разобралась, что к чему?
— Я сказала тебе, что собираюсь это сделать, — ответила
Линн. — И если у тебя создалось впечатление, что я остаюсь из-за тебя,
то ты ошибаешься.
Я оставалась так долго с ним, потому что любила его, Эмили.
Обе молчали, пока Эмили прерывающимся голосом, отчего Линн решила, что она
плачет, не сказала:
— Мой папа, мой папа...
После нового молчания Линн наконец ответила:
— Дорогая, я позабочусь обо всех нас.
— Не обо мне. Не беспокойся обо мне, но об Энни и Бобби.
— Хорошо, дорогая, я не буду беспокоиться о тебе. Девятнадцать лет, и
она в самом деле думает, что больше ни в ком не нуждается.
— Ты виделась с дядей Брюсом? Как он?
Она боялась встретиться лицом к лицу с Брюсом. Это было бы неловко и
странно... Она почувствовала бы себя виноватой.
— Несколько последних дней не видела. Он неплохо справляется, —
ответила она.
— Передай ему от меня привет.
Когда она повесила трубку, Линн села и в темноте следила, как сгущаются
сумерки. Сверху, из комнаты Бобби, слышалось пение Энни. Бобби, в восторге
от такого внимания к себе, стоял, держась за решетку кроватки, и
подпрыгивал. Высокий голосок Энни был еще детским, поэтому ее песенка
казалась особенно трогательной.
Так должен чувствовать себя жонглер, — подумала Линн, — когда он
выступает на сцене, чтобы начать представление. Уронишь один шар, и все
упадут друг за другом
.
— Но я не уроню, — сказала она вслух.
Юдора ожидала ее в гараже, когда Линн вернулась домой, купив бакалейных
товаров.
— Миссис Фергюсон! Миссис Фергюсон, — позвала она, прежде чем
успел заглохнуть мотор. — Они хотят, чтобы вы приехали в школу, кто-то
позвонил по поводу Энни, — нет, нет, она не заболела, они сказали,
чтобы вы не пугались, им надо поговорить с вами, только и всего.
Все внутри у нее оборвалось, но тем не менее она смогла говорить с необычным
спокойствием.
— Они сказали, что с ней все в порядке?
— О, да. Они не стали бы врать, миссис Фергюсон. Хотя, возможно, стали
бы... Возможно, они хотели осторожно преподнести дурную новость...
Но Энни сидела в кабинете директора, когда Линн вбежала туда. Первое, что ей
бросилось в глаза, было заплаканное лицо и разорванная спереди блузка.
Мистер Сиропулос начал:
— У нас сегодня некоторые трудности, миссис Фергюсон, драка на школьном
дворе во время перемены, и мне пришлось позвонить вам. К тому же, Энни
отказывается ехать домой в школьном автобусе.
Поборов первый страх, Линн села рядом с дочерью. Да, ты выглядишь, будто
побывала в драке. Что ты можешь об этом мне сказать?
Энни покачала головой, и Линн вздохнула.
— Ты не хочешь возвращаться домой в автобусе вместе с той девочкой, не
правда ли? Я предполагаю, что это девочка.
Энни сжала губы.
— Не запирайся, — сказала Линн, по-прежнему говоря мягким
голосом. — Мы с мистером Сиропулосом только хотим тебе помочь.
Расскажи, что случилось.
Энни еще крепче сжала губы и сидела, уставившись в пол. Директор произнес с
легким нетерпением:
— Ответь своей матери.
Линн встала и твердо взяла Энни за плечо.
— Это смешно, Энни. Ты слишком взрослая, чтобы так упрямиться.
— Кажется, сказал директор, — что кто-то из девочек сказал Энни
что-то обидное. Она ударила одну из них в лицо, и завязалась драка, пока
мистеру Девису не удалось их разнять.
Линн повторила в смятении:
— Она ударила девочку в лицо?
— Да. С девочкой все в порядке, но, конечно, мы не можем допустить
подобного поведения. Кроме того, это непохоже на Энни. Совсем на вас
непохоже, Энни, — сказал он, на этот раз любезно.
Линн было стыдно, и стыд сделал ее непреклонной.
— Это ужасно, Энни, — упрекнула она дочь. — Настолько
вспылить, что бы тебе ни сказали, это ужасно.
На это девочка, сжав свои маленькие кулачки, снова вспылила:
— Ты не знаешь, что они сказали! Они смеялись надо мной. Они все
смеялись надо мной.
— Из-за чего, из-за чего? — спросили с удивлением мать и директор.
— Они сказали:
Твой отец все время бьет твою мать, и все об этом
знают. Твой отец бьет твою мать
, — простонала Энни. — Они
смеялись надо мной!
Мистер Сиропулос на мгновенье взглянул на Линн и отвернулся.
— Разумеется, это неправда, — твердо сказала Линн.
— Я сказала им, что это ложь, мама, я сказала им, но они не захотели
слушать. Сьюзен сказала, что она слышала, как ее мама говорила ее папе. Они
не дали мне сказать, поэтому я ударила Сьюзен, потому что она была самая
злая, и я все равно ее ненавижу.
Линн достала из сумочки носовой платок и дрожащей рукой вытерла Энни лицо и
сказала, по-прежнему твердо:
— Дети — люди — иногда говорят ужасные вещи, которые не соответствуют
истине, Энни. И я могу понять, почему ты рассердилась. Но все равно, ты не
должна была бить Сьюзен. Как вы думаете, что с этим следует делать, мистер
Сиропулос?
С минуту он раздумывал.
— Может быть, завтра вы и Сьюзен, а может быть, и несколько других
девочек, встретитесь здесь, у меня в кабинете, и извинитесь друг перед
другом — они за те вещи, которые сказали, а вы за драку. Мы вместе поговорим
о мире, как они это делают в ООН. В этой школе мы не должны говорить или
действовать грубо. Как вы к этому относитесь, миссис Фергюсон?
— Очень хорошая идея. Очень справедливо. —
Главное, как можно
скорее отсюда убраться
. — А теперь мы лучше поедем домой. Пошли, Энни.
Спасибо, мистер Сиропулос. Мне очень жаль, что это случилось. Но я думаю, вы
должны быть привычны к подобным маленьким огорчениям.
— Да, да, такие вещи иногда сопутствуют процессу взросления, к
сожалению, — сказал директор, довольный, что это дело заканчивается так
быстро, и придержал дверь перед ними. — Она такая хорошая
девочка, — пробормотал он Линн, когда они выходили. — Не
беспокойтесь. Все уляжется.
— Сьюзен, — вслух размышляла Линн, когда они ехали в
машине. — Какая Сьюзен? Может быть, я знаю ее мать по родительскому
активу?
— Она ужасная. Она думает, что она прекрасна, но это не так. У нее
прыщи. Ее тетя живет через дорогу.
— Напротив нас?
— Миссис Стивенс, — сказала Энни нетерпеливо. — Миссис
Стивенс из дома напротив.
Быстро сопоставив факты, Линн нахмурилась. Но ведь лейтенант Уэбер сказал
Стивенсам в ту ночь, что ничего страшного...
— Она боится собак, глупая. Я напущу на нее Джульетту, чтобы испугать
ее, когда она следующий раз зайдет к нам.
Был необходим какой-нибудь естественный, легкий ответ, и Линн рассмеялась:
— Я в самом деле не верю, что кто-нибудь боится нашу неуклюжую, ушастую
Джульетту.
— Ты неправа. Она до смерти ее испугалась, когда Джульетта увязалась за
Юдорой к Стивенсам. Она заорала, и Юдора была вынуждена держать Джульетту за
ошейник.
— О? Юдора ходит к Стивенсам?
— Не к ним. К той женщине, которая убирает дом Стивенсов, она лучшая
подруга Юдоры.
Не здесь ли связь? Или это только Уэберы, а может быть, и то, и другое? Ее
поразило, что в ней не возникло озлобления против того, кто распускает эти
новости, кем бы он ни оказался. Люди всегда сплетничают, это вполне
естественно. Она сама довольно часто это делала.
Внезапно раздался поразительный вопрос:
— Но, мама, неужели папа когда-нибудь...
— Когда-нибудь что?
— Делал то, что сказала Сьюзен, — пробормотала Энни.
— Разумеется, нет. Как ты можешь спрашивать?
— Потому что иногда он становится таким сердитым.
— Это не имеет ни малейшего отношения к тому, что сказала Сьюзен.
Никакого.
— Ты в этом уверена, мама?
— Вполне уверена, Энни.
Энни громко вздохнула с облегчением. И Линн должна была спросить себя, как
она объяснит развод, когда он произойдет, как она сможет его объяснить, не
рассказывая всей ужасающей правды: частично, может быть, но самое плохое
надо скрыть.
Ладно, когда настанет время, а оно быстро приближалось, какой-то инстинкт,
без сомнения, подскажет ей путь, успокоила она себя. Но теперь она могла
чувствовать только глубокую усталость.
ГЛАВА 6
Когда Роберт часом позже пришел домой, ребенка уже вытирали после ежедневной
вечерней ванны. Стоя около ванны, Линн почувствовала за своей спиной его
присутствие, но не повернулась, давно прошло время любезных приветствий, и
она ждала, когда он заговорит первым, а уж после этого она вежливо отвечала.
— Я уже дома, — сказал он.
Новые интонации в его голосе заставили ее взглянуть на него, и она увидела,
что на нем лица нет. Он расстегнул пуговицу на воротничке и ослабил узел
галстука, он, Роберт Фергюсон, позволил себе в таком распущенном виде ехать
в пригородном поезде!
— В чем дело? — воскликнула она.
— Ты этому не поверишь, — сказал он.
— Я поверю, если ты мне скажешь.
— Попроси Энни, чтобы она уложила Бобби. Она не будет против. И пойдем
наверх. Мне необходимо выпить.
Он заболел, подумала она, вот в чем дело. Ему сообщили, что у него рак или
что он скоро ослепнет. Жалость побудила ее вздрогнуть, и по коже пробежал
озноб.
— Полная чертовщина. Выбросили, — произнес он, как будто
разговаривал сам с собой.
Бутылка звякнула на серебряном подносе. Он сел.
— Ну, Линн, у меня новость.
Дженерал Америкэн Эпплайенс
и я
расстались. Все кончено. Насовсем.
— Насовсем? — повторила она, как эхо, его последнее слово, которое
пока для нее не имело смысла.
— Я не получил повышение и поэтому я уволился. Вот почему я опоздал. Я
освобождал свой стол.
Я не понимаю, — сказала она. Он встал и прошел к длинному окну в
эркере, выходящему на дорогу и зажженный фонарь у въезда на территорию
Стивенсов. Он повернулся кругом, как часовой на дежурстве, и прошел через
всю комнату к противоположному окну и остановился у него, глядя на темную
лужайку и за ней на еще более темные заросли на холмах. Когда он снова
повернулся к Линн, она увидела, что в его глазах блестят слезы. Затем он сел
и принялся быстро и сбивчиво говорить.
— Да, освобождал свой письменный стол. Двадцать три года моей жизни. И
ты знаешь, как я узнал эту новость? В лифте, когда возвращался в офис. В
конце дня. Меня не было там целый день. С поезда поехал сразу на встречу.
Пара юношей разговаривали между собой, — клерки или рассыльные, они
даже меня не узнали. Они говорили про Будапешт и про то, что туда едет Брюс
Леман, чтобы возглавить тамошний офис. Это звучало дико. Я на это даже не
обратил внимания, это меня только позабавило. И вдруг меня вызывает Уоррен.
Он показал мне факс, от Монакко, и я вижу, что это правда. И я все равно не
могу в это поверить.
Роберт закрыл лицо руками. Он упирался локтями в колени, и его голова упала
вниз. Она смотрела на этого убитого горем человека, казалось, такого
неуместного в этой богато обставленной спальне, как был бы нищий бродяга на
белой мраморной лестнице.
— Я сказал ему, что, должно быть, произошла какая-нибудь досадная
ошибка, что все знают, что это место было обещано мне. Почему Леман? Это
лишено смысла. Я сказал, что хотел бы поговорить с Монакко. Итак, Уоррен
позвонил в Калифорнию, но мы не дозвонились до Монакко. Я попросил Уоррена
рассказать мне все, что он об этом знает. Я не собираюсь проводить бессонную
ночь, пытаясь догадаться, в чем дело. Черт! В любом случае у меня будет
бессонная ночь.
И снова Роберт встал и начал ходить по комнате из конца в конец. У каминной
полки он остановился, чтобы поправить фарфоровые фигурки, которые Юд
...Закладка в соц.сетях
