Жанр: Любовные романы
Шепот
...;— Это в самом деле безнадежно?
— Да. Он сказал мне, что единственная надежда, что все произойдет
быстро.
Если считать по календарю, все произошло быстро, в самом начале лета. Но тем
не менее казалось, что каждый день насчитывал вдвое больше часов, настолько
медленно тянулось время.
Однажды в выходные они попытались привезти Джози домой. Она стала такой
легкой, что Брюс, несший ее, почти взбежал по ступеням в дом. Он посадил ее
перед окном, откуда она смогла бы видеть деревья, и подставил ей под ноги
скамеечку. День был теплый, но она дрожала, и он накинул ей на хрупкие плечи
шаль.
Кот вскочил ей на колени, и она улыбнулась.
— Он меня не забыл. Я думала, он забудет.
— Забыть тебя? Конечно, нет, — сказал Брюс горячо.
Мы все играем, — подумала Линн. — Мы знаем, что не имеем права
показать слезы, поэтому мы громко и резко разговариваем, мы боимся минутного
молчания, суетимся и думаем, что мы нормальные
.
Пошел легкий дождик, так что летняя зелень затянулась серебристо-серой
дымкой. Джози попросила открыть окно.
— Послушай, — сказала она, — как дождь стучит по
листьям. — И она снова улыбнулась. — Это самый прекрасный день и
самое прекрасное время года.
В это же время в следующем году...
— думала Линн, и ей пришлось
отвернуться. Она принесла обед, легкую, простую пищу, куриное белое мясо с
травками. Джози съела немножко и положила вилку.
— Нет аппетита, — сказала она извиняющимся тоном и быстро
добавила: — Но, как всегда, твоя еда великолепная. Когда-нибудь ты должна
сделать что-нибудь грандиозное с твоим талантом. Ты должна попытаться.
Роберт ее поправил:
— У нее дома полны руки дел, правда, Линн?
— Я не знаю, — сказала Линн, думая о том, что кожа Джози, ее
прекрасная кожа, стала похожа на старую пожелтевшую газету.
— Нет, я знаю, — сказала Джози, настаивая на своем. Вечером она
попросила, чтобы ее отвезли обратно в госпиталь, и Брюс взял ее на руки.
Ее плоть опала, и глаза стали больше над обтянутыми кожей скулами, а зубы
казались очень длинными. Но все же в короткие приливы энергии улыбка по-
прежнему вносила гармонию в это измененное болезнью лицо. Очень часто
казалось, что лекарства развязали ее язык. Действительно, когда она была в
сознании, она это понимала.
— Вчера я что-то сказала, что, наверное, не должна была
говорить, — сказала она Линн однажды утром. — Я сейчас это очень
ясно вспомнила, не странно ли?
— Я ничего не помню, — заверила ее Линн, хотя она вспомнила, и к тому же весьма отчетливо.
— Это было, когда я показала тебе розы, которые принес Том Лоренс. Я
была так удивлена, я его не ждала. Мы не так хорошо тогда были с ним
знакомы.
— Ему нравится Брюс, в этом нет никакой тайны.
— Именно это ты мне вчера и ответила. А я сказала:
Нет, ему нравишься
ты, Линн
. Мы для него — способ встретиться с тобой, поскольку он, конечно
же, не может видеться с тобой, когда нет Роберта, и он не хочет видеться с
тобой, когда он здесь. Вот что я сказала, и это тебя расстроило.
— Вовсе нет. Почему это должно было меня расстроить, потому что это
просто глупость?
— Ты знаешь ответ. Но ты никогда не захотела бы мне сказать, что ты
думаешь о Томе. Ты бы никогда не стала со мной делиться тем, что тебя
действительно глубоко трогает. Ты слишком скрытная, Линн.
— Секреты, Джози? — спокойно спросила Линн. — А как же ты? Ты
уже шесть месяцев больна и не сказала мне ни слова об этом.
— Ну, с этим ты ничего не сможешь поделать! — И когда Линн
попыталась возразить, она вскричала: — Ты опять начинаешь меня ругать за
это!
Плаксивый тон, так не свойственный Джози, с ее ясной, быстрой манерой
говорить, был безнадежен и так же, как ее руки, лежавшие поверх одеяла,
беспомощен.
Линн взорвалась:
— Неужели я настолько поглощена собой, моим малышом, моей собственной
жизнью, что не вижу, что происходит с тобой, Джози? Как я могла быть такой
слепой.
— Линн, дорогая, нет. У меня были хорошие времена и плохие. Я просто
всегда старалась, чтобы никто не видел, что мне иногда бывало худо. И уж кого-
кого, но не тебя можно обвинять в эгоцентризме. Для тебя было бы лучше, если
бы ты побольше о себе заботилась.
— А я и забочусь, — возразила Линн.
— Нет, ты не заботишься. Ты возвела стену вокруг себя. Даже твоя сестра
так думает. В действительности ты никого за нее не пускаешь. И ни один
человек не может терпеть то, что ты непрестанно терпишь. — Джози
повернулась в своей постели и, найдя более удобное положение, закончила: — И
вот почему я хотела бы, чтобы у тебя был мужчина вроде Тома. Я могла бы
спокойно умереть, зная, что с тобой хорошо обращаются. Что ты в
безопасности...
— Джози, Джози, у меня все в порядке. Я в безопасности, дорогая. И не
говори о том, что ты умрешь! — и не говори о Роберте...
— Нет, теперь я должна об этом говорить. Теперь как раз и надо об этом
говорить. Шесть месяцев тому назад это не было необходимым. А теперь
необходимо...
Линн оглядела стены, больничные, серые стены, наводящие уныние, которые,
если бы заговорили, поведали бы о тысячах скорбей и разлук. А теперь еще
одна. Очень тяжело было себе представить, что наступит день, когда она
позвонит Джози и получит ответ, что ее уже нет.
— Ты меня всегда поддерживала, — сказала она, едва сдерживаясь от
слез. — Всегда, когда я волновалась из-за Энни, а я за нее так
волнуюсь, ты меня всегда поддерживала. Ты несла на себе все мои невзгоды.
В болезненной улыбке Джози почувствовала горечь.
— Не все. Ты уклоняешься от правды о Роберте.
— О Роберте? — В голосе Линн послышалось легкое
предупреждение. — Но мы очень счастливы, Джози... Теперь все
замечательно.
— Нет, нет. — Голова Джози откинулась на подушку. — Ты
забыла, что я социальный работник. Я видела такие вещи, которые ты не можешь
себе представить. Я видела вещи как они есть. — Внезапно ее пальцы
вцепились в простыню, и ее тело изогнулось в судороге. — О, почему ты
не можешь быть честной со мной, ведь я так страдаю, ведь я должна умереть и
оставить Брюса! О, Боже, что за боль!
Сердце Линн бешено заколотилось.
— Я позову сиделку, — сказала она и бросилась прочь.
Даже теперь в полубреду, Джози продолжает прощупывать правду
, —
думала она по дороге домой. Джози и Хелен.
Слишком много горя, чтобы с ним справиться.
Медленное течение лета вызывало к жизни новые привычки. По настоянию
Роберта, Брюс приходил к ним почти каждый вечер обедать, а потом отправлялся
в больницу.
— Он потерял не меньше пятнадцати фунтов, — заметил Роберт. —
Мы не можем позволить, чтобы так продолжалось. Это наш дружеский долг. Он же
часть фирмы
Джи-эй-эй
, в конце концов.
Энни уехала в скаутский летний лагерь, и Линн сказала:
— Я рада, что она уехала. Ей будет трудно перенести... — И,
поглядев на Брюса, она осеклась.
Он закончил за нее.
— Когда все кончится? У нас с Энни был уже разговор об этом, и я думаю,
тебе не надо о ней беспокоиться. Она к этому подготовлена, — сказал он
твердо, — так же, как и я должен быть, — он улыбнулся, — но я
не подготовлен.
За столом все молчали, пока Эмили не произнесла серьезно:
— Все остальное на свете по сравнению с этим кажется мелким, правда?
Волна жары, обрушившись на пригород, набросилась на людей с такой силой,
будто пыталась выбить из них дух. Петуньи завяли на газонах, птицы замолкли.
Даже собаки, выбежав на минуту-другую наружу, тяжело дыша возвращались в
дом. А в доме с кондиционером воздух был спертым. Как будто бы сама погода
объединилась с жизненными обстоятельствами, чтобы удушить их всех.
— Умирать — это очень долго, — сказала Эмили.
И однажды за завтраком у Эмили нашлось нечто серьезное, о чем следовало
сообщить.
— Вас это поразит. Я боюсь об этом говорить, — начала она.
На нее внимательно смотрели глаза ее родителей.
— Я не знаю, с чего начать.
— Начни с начала, — нетерпеливо произнес Роберт.
Руки девушки вцепились в край стола, будто она нуждалась в опоре. Вокруг ее
глаз легли тени, как будто она не спала. Она сделала судорожное движение
горлом и заговорила:
— Я не собираюсь учиться в Йейльском университете.
Роберт встал, с шумом уронив свой стул, и кинул свою смятую салфетку в
тарелку.
— Что, что? Не собираешься учиться в Йейле?
— Я написала им. Я хочу учиться в Тулейне. Боже мой, у Роберта сейчас
будет удар, подумала Линн, в то время как у нее самой кровь запульсировала в
затылке. Она могла видеть, как жилы бьются у него на висках, и положила на
его руку свою, чтобы успокоить.
— Тулейн? Почему? — спросил он. — Конечно, это из-за южного
климата, не так ли? Тебе там больше нравится. О, конечно, должно быть
так. — И он сделал рукой в воздухе насмешливо-учтивый жест.
Эмили спокойно ответила:
— Нет, пап. Это потому что Харрис получил там стипендию. — И она
не мигая посмотрела ему в лицо.
Роберт встретил ее взгляд. Две пары спокойных глаз смотрели друг на друга.
Линн посмотрела в сторону девушки, испуганной, но в то же время твердой, и
перевела взгляд на взбешенного мужчину, потом снова на дочь. После всего
того, что было ей сказано родителями, после всех их разумных объяснений,
мягких, разумных советов. Неужели все это прошло мимо нее?
Как будто читая мысли Линн, Эмили сказала:
— Я вам не лгала — вы же об этом сейчас думаете? Я не видела его с тех
пор ни разу — с тех пор, как это случилось. Мы говорили по телефону. Ты же
знаешь об этом, мама.
— Что? — закричал Роберт. — Ты знала, что они разговаривают
по телефону, и позволяла это!
Его гнев, подобно потоку, отведенному в другое русло, теперь обрушился
ураганом на Линн. Она собралась с духом:
— Да, ну и что? Я в этом не видела никакого вреда. Его глаза были
холодны, и в то же время горели; холод обжигал, как сухой лед.
— Я думала, я имела в виду...
— Ты не думала и никогда не знала, что ты имела в виду. Это как раз
пример твоей полной неспособности разумно думать. Все это дело с самого
начала пошло неправильно. Я должен был сделать то, что собирался, отослать
ее в частную школу.
— В школу без телефонов?
— Это можно было бы устроить, — мрачно сказал Роберт. Он взял
смятую в ком салфетку и снова бросил ее в тарелку. Если бы салфетка была
тяжелой, тарелка разбилась бы вдребезги. — Черт побери, как мне удается
сохранить присутствие духа. У меня в голове тысячи проблем, а теперь и эта.
Если со мной случится удар, вам будет о чем поразмыслить наедине, вам обеим.
Это все...
— Нет, не вини маму, — сказала Эмили, перебив его. — Это
нечестно. Виновата я. Я приняла решение. Пап, мне девятнадцать. Пожалуйста,
дай мне самой решить что-нибудь в моей жизни. Я вовсе не хочу бросать тебе
вызов, я просто хочу быть счастливой. Мы не хотим разлучаться друг с другом
на четыре года. Нет, пожалуйста, выслушай меня, — сказала она
поспешно. — То, что произошло в прошлом году, не повторится. Я понимаю,
ты этого боишься. Мы будем очень осторожны, мы так будем заняты тем, чтобы
получить диплом, что этому будем уделять совсем мало времени в любом
случае... Роберт заорал:
— Я не желаю слышать о вашей сексуальной жизни.
— У нас целый год ничего не было. Я только хочу сказать...
— Я уже сказал, что мне неинтересно!
— Это отвратительно! — воскликнула Линн. Часы в столовой пробили
полчаса.
— Господи помилуй, — сказал Роберт. — У меня осталось
пятнадцать минут, чтобы доехать до станции. Если повезет, по дороге меня
собьет грузовик, и вы обе сможете свободно идти ко всем чертям без моего
вмешательства. — Он взял свой дипломат и уже от дверей, повернувшись,
добавил: — Ты сказала, что ты написала в Йейль, не так ли?
— Да, я отказалась от своего места.
— Знаешь, я вот что тебе скажу. Я не собираюсь оплачивать твое ученье
где бы то ни было, кроме Йейля. Тебе это ясно, юная леди? Ты напиши им и
позвони либо съезди туда и уладь с ними, иначе ты никуда не поедешь. Я не
буду платить свои деньги за то, чтобы ты уехала и снова путалась с этим
парнем.
— Мы не будем... Я тебе сказала... Я обещаю. Я ведь сдержала свое
обещание, не так ли? Если бы только ты выслушал... — заплакала Эмили.
— Я тебе сказал: никакой платы за обучение. Надеюсь, тебе понятно. Тебе
понятно? Эмили молча кивнула.
— Замечательно. Ну и хватит об этом. Платы не будет. Ни пенни. Вот и
все. И это твоих рук дело. Теперь дай мне выйти отсюда.
Они стояли неподвижно, каждый за своим стулом, пока раздавался стук входных
дверей и звук отъезжающего автомобиля, скрип его колес по гравию у дома и за
поворотом.
Линн снова села, Эмили тоже. По-видимому, им надо было все обсудить, но Линн
была слишком расстроена, слишком взволнована, чтобы начать разговор. Эмили
сидела, опустив голову и рассеянно постукивая серебряной ложечкой по столу.
Звук этот был невыносим, и Линн не выдержала.
— Прекрати, — сказала она более спокойно. — Ну вот, ты снова
разожгла в доме пожар, не так ли?
Это было отвратительно со стороны Эмили. Отвратительно.
— Это все папа. Он неумолим, — ответила Эмили.
— Нет, он просто подавлен. И не пытайся увильнуть от истинной причины.
Отказаться от Йейля! После всех твоих усилий и наших надежд. Почему ты, по
крайней мере, не была откровенна? Мы бы снова все обсудили. Это в самом деле
— в самом деле неслыханно! Я тебе доверяла. А ты меня поставила в дурацкое
положение. Нет, что я говорю? Не во мне дело, и не в нас с твоим отцом. Мы
тут не имеем значения. Но ты? Что ты делаешь со своим будущим, ты, глупая,
глупая, капризная, безмозглая девчонка!
— Я не считаю себя глупой или безмозглой, мама. — Эмили говорила
серьезным и разумным тоном, несмотря на слезы, которые она не вытирала и
которые стекали из ее покрасневших глаз. — Мы хотим пожениться. Нет, не
сейчас. Мы знаем, что пока слишком рано. Но мы действительно этого хотим,
мама. Почему я об этом не говорила перед тем, как отказалась от Йейля?
Потому, что ты прекрасно знаешь, что папа отговорил бы меня от того, что я
сделала. Он такой властный, он всегда добивается того, чего хочет. О, как бы
я хотела, чтобы наша семья была такая, как семья Харриса!
Как это больно было слышать! Линн ничего так сильно не хотела, как устроить
жизнь своих детей таким образом, чтобы они могли о ней вспоминать, как о
счастливом детстве. И вот эта ее дочь, на лице и в душе которой она читала
ее самые сокровенные желания, мечтает, чтобы они были
как семья Харриса
!
— Да? А какие они? — без выражения спросила она Эмили.
— Ну, мы сказали им о своих чувствах. Они не в восторге от нашего
намерения вместе учиться в колледже, но они считают, что мы достаточно
взрослые, чтобы совершать ошибки самостоятельно. Его мать сказала, что мы
уже совершили одну ошибку, так что она может послужить нам предостережением
против другой. И она права. Ох, ты думаешь...
— Ты не знаешь, что я думаю, — с горечью произнесла Линн. Но это
не могло не вызывать в ней ощущение горечи — трудно выбирать чью-либо
сторону во вражде дочери и ее отца.
— Ну ладно, папа думает...
— Да, постарайся себе представить, что он думает. Он так тяжело
работает для всех нас.
— Он работает для своего собственного удовольствия, мама. У тебя вообще
на все один ответ: папа
тяжело работает
. Отец Харриса тоже тяжело
работает. Ты думаешь, жизнь полицейского легка? — Слова Эмили
прозвучали очень громко. — И не думай, что они так уж спешат, чтобы
Харрис на мне женился. Они слишком заботятся о своем сыне, чтобы желать ему
жениться на девушке из семьи, которая его не хочет. Они довольны, что мы
собираемся подождать. Но они понимают, что мы не хотим разлучаться. Разве
это плохо? Плохо?
Да, очень плохо, что эта ловкая девочка сыграла с нами такую плохую шутку.
— Это все пустые рассуждения, — сказала Линн, — потому что
без денег ты не сможешь попасть в Тулейн или куда-нибудь еще. — При
этом ее голос слегка дрогнул от сдерживаемого рыдания. — Так что и
колледж, и медицинский факультет для тебя теперь недостижимы.
— А ты не хочешь дать мне денег, мама?
— Денег? А у меня их нет.
— Да, он действительно это сделал, — произнесла Эмили,
одновременно спрашивая и констатируя факт.
— Ты знаешь, что это так.
— Ты дашь мне денег, мама, даже если ты и не одобряешь?
— Я тебе только что сказала, у меня их нет. У меня и цента собственного
нет.
— Ни цента? Ничего! — удивленно повторила Эмили.
— А у меня никогда их и не было. Твой отец дает все, что мне
необходимо, или что я хочу.
Эмили обдумывала ее слова. И Линн, которая слишком хорошо умела различать
малейшие нюансы выражения лица своей дочери, безошибочно уловила презрение и
почувствовала себя униженной.
Может быть, тетя Хелен? По крайней мере, на первый семестр.
— Не говори глупости. Тетя Хелен не может этого себе позволить.
Это было неправдой. Последнее время у Дарвина дела шли хорошо, настолько
хорошо, что они купили более просторный дом в более зажиточном предместье
города. Но она не собирается выставлять свое грязное белье напоказ.
— Если бы у меня были деньги на первый семестр, я уверена, что смогла
бы получить студенческий заем. И найду работу. Я согласна на любую работу,
которую смогу найти.
— Не так-то легко получить заем. Когда они узнают о положении и доходах
твоего отца, ты никогда его не получишь.
— Ох, мама, что же мне делать?
— Если бы я была на твоем месте, я бы снова согласилась на Йейль и была
бы благодарна.
— Но видишь ли — я не могу! Уже слишком поздно. Они уже отдали мое
место кому-то из списка ожидающих.
Глупая, глупая девочка... Это сокрушительное разочарование, это несчастье
сделали Линн жестокой.
— Итак, ты сожгла мосты, так что, я полагаю, это конец всего.
Эмили встала.
— Значит, ты ничего не можешь мне сказать.
— Что я могу тебе сказать? За исключением того, — добавила она,
понимая, что это жестоко с ее стороны, — что сейчас я собираюсь
навестить умирающую женщину. Если хочешь, можешь пойти со мной.
— Нет, я поднимаюсь к себе наверх.
Линн сидела, закрыв лицо руками. Она сердилась на Эмили, и в то же время
чувствовала горе своей дочери настолько сильно, словно она испытывала
физические страдания. Я думаю, размышляла она, я смогла бы приползти на
животе к Хелен. Мне придется вынести ее саркастические вопросы:
Что я
слышу? Роберт отказывается?
А что, если Хелен откажет? Она должна думать об
образовании своих собственных детей; один из ее сыновей перешел в последний
класс. Без сомнения, новый дом заложен; не может быть, чтобы Дарвин слишком
много зарабатывал... Ее мысли прояснились. Может быть, если только убедить
Роберта, что она поедет не туда, куда едет этот мальчик, он заплатит за
обучение в каком-нибудь другом месте. Но нет, он не станет платить; он
привык к мысли, что его одаренная дочь будет учиться в Йейле. Роберт никогда
не менял своих решений.
Она встала из-за стола и подошла к окну. Во дворе ходила Юдора и пела, вешая
белье на веревку. Юдора считала, что белые вещи должны сушиться на солнце.
Бобби сидел в манеже. Завалившись назад, он пытался снова выпрямиться, как
бы гордясь своей новоприобретенной способностью взирать на мир под другим
углом. Юдора наклонилась над ним, чтобы поговорить. Зрелище было очень
приятное. Оно было благотворно. Благотворно. Подходящее слово.
Обстановка в доме не была благотворной. Стоя внизу лестницы, она могла
видеть закрытую дверь комнаты Эмили и представить себе, что за закрытой
дверью Эмили лежит лицом вниз на кровати в полном отчаянии. Половиной своей
души она жаждала подняться наверх и утешить ее, погладить по вздрагивающим
плечам. Слабое утешение! — кричала в ней другая половина, охваченная
гневом.
Она схватила свои ключи от машины и направилась в сторону клиники. В зеркале
заднего вида она репетировала бесстрастное выражение лица — только с таким
лицом можно находиться у постели умирающего, — конечно же, никаких слез
и никакой торжественной серьезности.
И все же ее решимость ей изменила. В этот день Джози на короткое время была
в сознании. Брюс рассказывал ей что-то о новой кошке, когда вошла Линн.
— Я разозлилась на себя, — начала она с порога. — Чертовски
жарко, и я приготовила для тебя шербет из свежей малины. Он даже на вид
холодный, и я думаю, он бы тебе понравился, но я уехала и забыла его. Моя
голова... — И она стукнула себя рукой по голове.
Джози смотрела на нее вопросительно.
— Итак? В чем дело? Ты никогда ничего не забываешь, особенно того, что
связано со мной! Что такое?
— О, правда, ничего особенного.
Но она была переполнена; трудно было сдерживать свое огорчение.
— Скажи нам, — попросила Джози.
И Линн рассказала. Когда она кончила свой рассказ, Брюс и Джози были мрачны.
— В ней есть упорство, это хорошо, — сказала Джози. — Это
достойно восхищения.
Линн вздохнула:
— В этом она похожа на Роберта.
— Нет, — поправила ее Джози, — похожа сама на себя.
Было ясно, что ей не хотелось, чтобы Эмили была похожа на Роберта. А теперь
Линн придется его защищать.
— Эмили ввела нас в заблуждение относительно того, что у нее все
кончено с Харрисом. Она лгала нам.
— Я не припомню, чтобы она когда-нибудь говорила, что у нее
все
кончено
с Харрисом, — спокойно заметил Брюс. — Она сказала, что
не будет с ним встречаться весь год, и она так и поступила.
— Тогда это ложь по умолчанию, не правда ли?
— Если бы ты была на год старше, чем Эмили теперь, и кто-нибудь велел
бы тебе держаться подальше от Роберта следующие четыре года, и, вероятно, ты
бы его из-за этого потеряла, что, ты бы послушалась? — спросил Брюс.
При этих словах она опустила свой взгляд.
— Нет, — сказала она, а затем, придя в себя, возразила: — но это
совсем другое дело. Роберт был старше. Он был мужчиной.
— Ерунда, — сказала Джози. Голос ее был усталым, но это слово она
произнесла решительно. — Ерунда. — Она приподнялась на
подушках. — Если я когда-нибудь и видела настоящего мужчину, то я его
видела в молодом Харрисе.
— Но ведь Йейль, — жалобно произнесла Линн. — Отказаться от
этого! Роберт совершенно раздавлен. — Она умоляюще посмотрела на нее: —
Неужели ты этого не понимаешь?
— А Эмили, — сказала Джози, — это ведь важнее всего.
Брюс сдвинул брови.
— Да, я могу понять Роберта. Она должна была сказать тебе, она должна
была быть искренней, но она это скрыла от тебя. Она испугалась
откровенности, и это тоже надо понять.
— Ты оставила ее наедине с ее горем, — возразила Джози. —
Предоставила ей самой собирать осколки.
Так спокойно и мягко она выразила Линн свое неодобрение.
— Она необыкновенная девушка, — сказала Джози проявив некоторый
энтузиазм. — И кому, как не Роберту это понимать. Я тысячи раз слышала,
как он об этом говорил. Он хочет все у нее отнять — ее шанс учиться на
медицинском факультете, и все остальное, ради жалкого удовлетворения сказать
ей позже:
Я тебя предупреждал. Ты не послушалась, вот и заплатила за это,
заплатила всей своей оставшейся жизнью
.
Боже, как она ненавидела Роберта! Ненависть прид
...Закладка в соц.сетях
