Жанр: Любовные романы
Благословение
..., она такая. Романтичная в душе. Довольно-таки забавно для
лесбиянки, когда подумаешь об этом.
— Жестоко говорить так.
— Я не хотел, чтобы звучало жестоко. Просто это поразило меня.
— А она сможет дать нам достаточно?
— Дженни... я не смогу ничего взять от нее, неважно, много или мало.
Мои родители будут в ярости. Они разозлились, когда я сказал им.
— Почему? Если они не хотят помочь, я думала, они будут рады, если кто-
то еще сделает это вместо них.
— Это длинная история. Она имеет обыкновение вмешиваться. Мне об этом
вообще не следовало бы ничего говорить.
— Им или мне? Он вздохнул.
— Полагаю, всем.
Но ей он сказал, был достаточно честным, чтобы рассказать все, и она
смягчилась.
— Ох, Питер, что же нам делать?
Дворники на стекле вторили: делать, делать, делать. Он повернул ключ, и
дворники остановились.
— Что нам делать? — повторила она.
— Я не знаю. — Он смотрел на дождь.
Мрак заполнял автомобиль. Вспышка гнева и злости совсем обессилили ее. Если
бы она могла только уснуть, подумала она, уснуть и проснуться, и чтобы
ничего не было. И она тоже уставилась на мрачную, мокрую улицу. Стены домов,
смотревших друг на друга с обеих сторон, делали из улицы тоннель, длинный
темный тоннель без света в конце.
Питер прервал молчание.
— Если бы ты сделала аборт, то все было бы решено. У нее перед глазами
снова возникла та картина, что-что красное, цвета крови, острое стальное
жало и — конец. Она вздохнула.
— Ты просто боишься? — мягко спросил он.
— Боюсь ли боли? Ты же знаешь, что нет. Несколько лет назад у нее был
сложный перелом руки, и она стойко переносила боль, как ей сказали. Она
знала это. Кроме того, рождение ребенка едва ли менее болезненно.
— Что же тогда? Ты можешь объяснить мне?
— Я уже пыталась объяснить тебе, как могла.
— Это же всегда делается и делалось. Причем совершенно безопасно, хотя
бы и незаконно. Существуют безопасные места, компетентные доктора.
Она тихо повторила:
— Может, я так воспитана. Я не могу сделать этого. Мои родители
правоверные...
Теперь Питер перебил ее. Пришла его очередь разозлиться:
— Твои родители! Ты не смогла даже сказать им об этом! Ты испугалась
сказать им. В конце концов, я-то поговорил со своими.
— Я уже рассказала тебе об этом тоже.
Мама на кухне, раскладывая мороженое:
Все, чему мы учили тебя, выброшено,
как мусор
. Дженни снова охватила злость.
— Ты не хочешь понять. Я не могу даже говорить об этом со своими
родителями. Почему мы не поженимся, Питер? Мы справимся как-нибудь. Твой
отец поможет. Он не позволит нам умереть с голоду. Мои родители тоже что-
нибудь сделают...
— Мой отец предложит мне бросить колледж и идти работать.
— Он не сделает этого!
— Не сделает он? Да ты не знаешь его. У него принципы.
— Принципы! Ради чего же они?
— Я объясню тебе. Они скажут, если человек достаточно взрослый, чтобы
завести ребенка, то он достаточно взрослый, чтобы содержать его.
— И они сказали так, да? И ты поверил им?
— Ты должна признать, что в этом есть смысл.
— Смысл да, но не сердце. В этом нет сердца. Холодный, холодный
расчет, — сказала она, стиснув зубы. — Да, если бы у моего отца
был не кафетерий... Ты думаешь, я не заметила выражения лица твоей матери,
когда я сказала ей об этом? Лицо, как у акулы.
— Дженни, это слишком. Оставь мою маму в покое, пожалуйста.
Он старается сохранить лояльность после всего этого. Быть лояльным по
отношению к своей матери. Она почувствовала удушье.
— Как я могу оставить ее в покое, когда она распоряжается моей жизнью?
— Нет, наша жизнь — в наших руках, Дженни.
— Как ты можешь так говорить? Что они сделали с тобой, как они смогли
так хорошо обработать тебя? Ну, может, они и заставили тебя превратиться в
тряпку, но со мной это не получится, говорю тебе. Я не буду, не смогу, и им
не удастся заставить меня. И ты тоже не заставишь.
— Это глупый разговор. — Он завел мотор. — Ты вся
взвинченная, и нет смысла продолжать.
— Глупый, это верно. Отвези меня назад.
Ей хотелось ударить его. Неужели это Питер? Где же сила и спокойная
уверенность? Она взглянула на него, но мягкие манящие глаза цвета опала,
которые ей так нравились, были, вероятно, чересчур мягкими.
Слишком
хороший
, как сказала старая леди. Он был всего лишь испуганным
мальчишкой... Она тоже чувствовала себя потерянной.
Никто не проронил ни слова, пока они не доехали до студенческого городка.
Затем он положил руку ей на плечо.
— Дженни, успокойся. Мы оба расстроены. Вот почему мы ссоримся. Я
собираюсь позвонить отцу сегодня вечером и снова поговорить с ним.
Она отодвинулась от него и открыла дверь со своей стороны.
— Желаю удачи, — с горечью произнесла она.
— Не огорчайся. Мы что-нибудь придумаем. Пожалуйста. Верь в меня.
Она попыталась изобразить улыбку.
— Хорошо, я постараюсь.
— Я позвоню тебе после того, как переговорю с ним вечером, ладно?
— Нет, подожди до утра. С меня хватит. Я хочу спать и ни о чем не
думать в течение хотя бы нескольких часов.
— Хорошо. Тогда утром позвоню. И ты, Дженни, помни, что мы любим друг
друга.
Может, она была и несправедлива, думала Дженни, поднимаясь по лестнице. Все
это ужасно и для него. Она чувствовала себя такой уставшей, совершенно
разбитой.
Всю следующую неделю она молча плакала по ночам и просыпалась с тяжелой
головой, заставляя себя идти на занятия и учиться. Это было похоже на
ожидание поезда или самолета, который так сильно опаздывал, что уже начинали
думать, что, может, его и не будет вовсе. Питер был в таком же состоянии.
Каждый день он звонил своему отцу, которому нужно было в свою очередь
посоветоваться с кем-то еще.
— Со своим адвокатом, наверное, — сказал Питер. — Он никогда
и шага не ступит без адвоката.
Каждый день он ненадолго встречался с Дженни, всегда в каком-нибудь людном
месте, где они не могли даже коснуться друг друга. Да собственно они даже и
не пытались. Только их глаза взывали о помощи.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — интересовался он.
Она чувствовала себя прекрасно. Ее фигура никак не изменилась. Она,
вероятно, будет ходить до-конца срока беременности, и ничего не будет
заметно.
К концу второй недели Питер узнал кое-какие новости. Его отец договорился о
месте в респектабельном приюте для незамужних матерей. Это звучало как что-
то из девятнадцатого столетия. Дженни и понятия не имела, что такие места до
сих пор существуют. Но оказалось, что они есть, и девушка может анонимно
находиться там, за ней будут ухаживать вплоть до рождения ребенка, и, если
она пожелает, в любой момент может отдать его на усыновление.
— Как тебе это? — спросил Питер.
Они снова были в машине, правда, на этот раз они стояли возле зоопарка.
Женщина, проходившая мимо, пыталась успокоить плачущего в коляске ребенка, а
в это время малыш постарше дергал ее за юбку. Это видение промелькнуло перед
глазами Дженни и запечатлелось в ее памяти даже после того, как женщина
свернула за угол и скрылась из виду. Картинка была несколько смутной и
неясной, все кружилось в лучах света под молодыми зелеными листьями. Мать с
длинными волосами, свободно развевающимися на ветру, склонилась к ребенку;
круглая крепкая головка ребенка прижалась к красной юбке матери; это был
образ единения.
И она знала, что это был один из тех редких случайных образов, который она
сохранит в памяти, как сохранила лицо одной из самых красивых женщин,
которых она когда-либо видела, проезжая на автомобиле лет пять назад. Или
утро, когда тишину заснеженной улицы вдруг разорвал звон церковных
колоколов, и она стояла, замерев, пока не стих последний звук. Питер снова
спросил.
— Как тебе это?
Она едва могла открыть рот, такая огромная тяжесть и усталость навалилась на
нее.
— Я думаю.
Мысли вернулись в прежнее русло. Маленькая квартирка, которую можно
обставить очень дешево; постельные принадлежности можно даже привезти из ее
комнаты из дома; все, что им нужно тогда, — только стол и два стула для
обеда, стол и лампу для учебы, кроватку для ребенка и какую-нибудь картинку
с солнышком для уголка, где будет спать ребенок. Нужно так немного...
Но он не хотел.
Я полагаю, я могла бы заставить его, — подумала
она. — Это же делается довольно часто, Господи. Но жить так, сожалея...
Родить так ребенка... Ребенок обязательно почувствует это
.
— Ты уже подумала? — он взял ее за руку. — Твоя рука такая
холодная. Бедная Дженни. Ох, бедная Дженни.
Она начала плакать. Все это время она крепилась, лишь подушка в ее комнате
была мокрой от слез, но сейчас слезы вдруг полились рекой.
Он положил ее голову себе на плечо.
— Дорогая, дорогая, — шептал он, целуя ее волосы. — Прости
меня. Какая же я глупая скотина, что заставляю тебя пройти через все это.
Дженни, у нас еще будут дети, обещаю тебе. Ты станешь юристом, и у нас будет
дом. У нас будет все, что мы захотим. Так будет лучше для ребенка, дорогая,
разве ты не видишь? Находиться в чудесной семье — ведь так много супружеских
пар не могут иметь детей. И очень многие, постарше нас, хотят иметь ребенка,
готовы заботиться о нем. Мы просто еще не готовы, неужели ты не видишь?
Он сильнее прижал ее к себе, повторяя все снова и снова, как бы пытаясь
сделать более убедительным то, что он уже говорил ей много-много раз.
Чудесная семья, подумалось ей. Готовая обеспечить ребенка. Ведь это же не
убийство, правда? Это жизнь. Дать жизнь ребенку. Казалось, что теперь она
могла чувствовать движение жизни внутри своего тела, хотя об этом и нелепо
было говорить сейчас; пройдет несколько месяцев, прежде чем она сможет
почувствовать что-то. Но жизнь уже была там.
Постепенно всхлипывания прекратились, и у нее вырвался долгий глубокий
вздох.
— Думаю, так нужно сделать. Да. Усыновление, — прошептала она.
— Вот и договорились, — быстро подхватил Питер. — Ты должна
родить в начале ноября, как ты говорила. Ты можешь поехать туда, когда
сочтешь нужным. Я не знаю, как тебе объяснить это своим и почему ты не
вернешься сюда к началу семестра, но ты придумаешь что-нибудь.
— Да, я что-нибудь придумаю, — глухо отозвалась она.
— Может, ты сможешь сказать, что будешь изучать специальный курс или
что получила стипендию для совершенствования во французском или еще что-то.
Я не думаю — я имею в виду, знают ли твои родители что-нибудь о спецкурсах
или о чем-то еще в этом роде?
— Ты же знаешь, что нет.
— Тогда ты можешь уехать под этим предлогом?
— Да. Да.
— И, Дженни, ты вернешься сюда ко второй половине года. И мы снова
будем вместе.
Так они говорили. Шли последние экзамены, и их встречи были короткими и
мимолетными, они уверяли друг друга, что все шло как положено, все было
хорошо. Затем пришло расставание: Питер поехал домой в Джорджию, а Дженни в
Балтимор. Он собирался вернуться перед началом нового семестра, чтобы
увидеться с ней перед ее отъездом в Небраску.
Уже к концу лета, когда приближалось время родов, Дженни немного пополнела,
что очень обрадовало ее мать.
— Посмотри, как чудесно ты выглядишь, когда поправилась. Не садись
снова на диету, слышишь? — и она добавила: — Надеюсь, что ты делаешь
правильно, что меняешь обстановку. Я ничего не знаю о каких-то курсах при
колледже, но зато разбираюсь в мужчинах. Я хочу сказать, когда у тебя есть
такой друг, как Питер, то кажется безумием расстаться с ним. Я знаю, это
всего на несколько месяцев, но все же, — говорила она, пытаясь
застегнуть мини-юбку на Дженни, которая стала маловата ей в талии.
Отец оторвал взгляд от газеты.
— У Дженни еще будет десяток таких парней, влюбленных в нее, прежде чем
она выйдет замуж, не беспокойся.
В глазах отца она была чудом красоты. Она была самим совершенством. И она
мягко ответила.
— Да, мамочка и папа, не беспокойтесь обо мне. Со мной все хорошо.
Ее мать подняла глаза. Морщинки легли на лбу между бровями.
— А я беспокоюсь. Разве может мать не беспокоиться о своем ребенке? Ты
поймешь меня, когда заимеешь своего. — Она казалась постаревшей. —
Я люблю тебя, доченька.
Такой тяжелый ком в горле перехватил дыхание Дженни, что она отвернулась и
наклонилась над чемоданом.
— Я люблю тебя тоже, мама. Я люблю вас обоих.
Питер и Дженни встретились в Филадельфии за день до отлета ее самолета. Они
взяли напрокат еще один автомобиль и вечером поехали в тот же мотель у
шоссе, где в первый раз занимались любовью. В небольшом удаленном от дороги
ресторанчике они поужинали. Он держал дрожащей рукой бутерброд, потом
положил его на стол, так и не доев, словно не мог проглотить ни кусочка.
— Ты в порядке, Дженни?
— Со мной все отлично.
— Может, я лучше отдам тебе билеты и все бумаги сейчас, пока я не
задевал их куда-нибудь. Вот, положи их в свою сумочку. Здесь все, банковская
книжка и деньги. Этого вполне достаточно. За место в доме и за все уже
уплачено, так что тебе не нужно беспокоиться. Здесь все только для тебя.
Она посмотрела в чековую книжку. Пять тысяч долларов было положено на ее
имя.
— Смешно, — произнесла она, — здесь гораздо больше, чем мне
надо. Мне нужно всего пару платьев для беременных, и только. Я могу носить
свои старые кофточки, не застегивая нижнюю пуговицу.
Он смотрел в стену позади нее. Она смущала его. Одежда для беременных была
чем-то непонятным для него, который знал каждую часть ее тела.
Как он жутко молод, подумала она, чувствуя себя высокой, крепкой, зрелой и
гордой.
— Здесь больше, чем тебе понадобится, — сказал он, как бы не
замечая ее возражений. — Это одна из черт моего отца. Он очень щедрый и
всегда был таким.
Щедрый. Ни визита, ни письма, ни даже телефонного звонка, чтобы просто
показать, что он в курсе, знает, в конце концов, о ее существовании.
— У тебя есть наш адрес, конечно. Обращайся, если тебе что-то
понадобится. Все, что угодно.
— Я уже сказала, что мне ничего не нужно.
— Никогда нельзя знать наверняка. Я бы хотел, чтобы ты взяла больше, но
ты воспримешь это как оскорбление.
— И так оно и было бы. — Она выпрямила спину. — Ты не
принесешь мне еще стакан молока? Я еще не выпила свою сегодняшнюю норму.
Он покраснел.
— Конечно.
Оказывается, диета беременных тоже стесняла его. Странно. Ну, не так уж и
странно, если подумать, поняла она, взяв свой стакан молока. Она, в конце
концов, оказалась единственной, кому приходилось кормить это существо.
Именно в этот момент ребенок зашевелился в ней, повернулся, выпрямляя свои
ручки или ножки, устраиваясь поудобнее. Она улыбнулась.
Он перехватил улыбку.
— Что такое?
— Он пошевельнулся.
— О, я не знал.
— Да, они шевелятся. Это то, что называется
биение жизни
.
Он наклонил голову, чувствуя себя полным ничтожеством.
— У тебя еще ничего не видно, — заметил он через некоторое время.
— У меня маленький плод, сказал доктор.
— Это хорошо?
— Конечно, хорошо.
— Я рад.
— Мне нужно что-то на десерт.
— Конечно.
— Только фрукты. Печеное яблоко, если здесь есть. Он сидел и смотрел,
как она ела яблоко. Она думала, что запомнит этот момент, этот час, то, как
ветер ворвался в комнату вместе с ударом грома и приближающейся грозой, то,
как последний луч солнца высветил грязь на окнах... Какой-то человек встал и
взял булочку из стеклянной хлебницы. Это были филадельфийские хлебцы. Он
положил ноги на что-то похожее на саквояж коммивояжера. Она услышала его
вздох. Этот мужчина чем-то напоминал ей отца.
— С минуты на минуту разразится гроза, — сказал Питер. — Нам
лучше пойти в комнату до начала дождя.
Там стояла кровать, широкая и для троих, с темно-зеленым покрывалом.
Телевизор был напротив кровати. Его темный пустой глаз смотрел на эту
облезлую комнату. Она не казалась такой грязной в первый раз. Так, наверное,
и должно было быть.
Все, что мы видели тогда, все, что мы чувствовали, — подумала
Дженни, — было вызвано горячим желанием и торопливостью. Не имело
значения, где мы находились. Он расстегнул мое платье, мое красное,
шерстяное, совсем недавно купленное. Он снял мои туфли и расстегнул мой
лифчик. Я все помню, как упала одежда и как я стояла там, ощущая гордость
из-за того, как он смотрел на меня. Я помню все
.
— Включить телевизор? Ты что-нибудь хочешь посмотреть? — спросил
он теперь.
— Необязательно. Только если ты хочешь.
— Ну, еще слишком рано, чтобы ложиться спать.
— Я приму горячий душ. Я вдруг замерзла.
— Лето ведь уже кончается.
Странно было, что такие простые предложения могли выразить чувства, которые,
казалось, должны были бурлить в них.
То, что между ними было, куда-то ушло. По крайней мере, для нее. Куда она
ушла, любовь? Заледенела. Значит ли это, что она может воскреснуть вновь?
Вытянувшись на кровати в махровом халате, Дженни смотрела постановку по
телевизору. Это был один из великолепных английских спектаклей с
замечательными актерами и потрясающими декорациями — лужайки, поля,
старинные каменные дома с портретами, огонь под тяжелой резной каминной
полкой и большие черные охотничьи собаки, вытянувшиеся возле огня. Все
добротное и надежное. Неужели люди могут чувствовать себя растерянными и
одинокими в таких местах?
Частично ее внимание было сосредоточено на пьесе, а частично — на Питере.
Яркий свет телевизионного экрана освещал темную комнату и отражался на его
лице. Она снова подумала: как он молод. Слишком молод, чтобы противостоять
своей семье. Я чувствую себя старше, чем он. Почему? Неужели женщина всегда
оказывается старше? Столько вопросов без ответов! Какая разница. Все идет
так, как идет. Мы то, что мы есть. Он под влиянием своей семьи. Но тогда и я
тоже, только по другим причинам. Это 1969 год, и люди, ну такие, как мы,
совершают поступки, о каких и помыслить нельзя было всего лет десять назад.
Может быть, те люди, которые делают все то, что хотят делать, и делают без
страха и стыда, выросли в так называемых
либеральных
семьях, где их так
воспитывали. Я не знаю. Во всяком случае, больше таких, как мы, а не как
они. О других больше пишут.
Пьеса кончилась.
— Великолепно, — сказал Питер. — Англичане знают, как ставить
спектакли, правда? — И он добавил: — Когда-нибудь мы с тобой поедем в
Англию. Тебе она понравится, озерный край, торфяные болота.
В кровати он обнял ее, и она знала, что он ждет ответной реакции.
Она положила голову к нему на грудь. Несколько холодных слезинок скользнуло
вниз по ее вискам, и все. Не только сожаление, но и желание пропало в ней. И
лишь оцепенение осталось. Это все от нервного напряжения. Беременные
женщины, читала она, чувствуют желание так же сильно, как и раньше. Но все
это в нормальных обстоятельствах. Если у них есть общее будущее, если они
остаются вместе со своими мужьями, живут вместе.
Ее снова начало трясти. Он погладил ее волосы.
— Дженни, Дженни, все будет хорошо. Ты вернешься, и все будет по-
прежнему.
Он уже говорил это так много раз! И она верила, хотела верить. Сейчас она
вдруг поняла, что уже никогда не будет по-прежнему. Она не могла сказать,
как она узнала, что все кончено и прошло. Неужели он действительно верил,
что они поедут в Англию, или что-нибудь еще будут делать вместе? И она
чувствовала, что он верил, потому что хотел верить в это.
Но, когда что-то умирает, нельзя продлевать боль. Страх поразил то, что у
них было. Пусть уходит с миром.
Он обнимал ее. Они держали друг друга в объятиях. Скоро они заснули.
Утром он отвез ее в аэропорт. Спускаясь вниз к самолету после прощального
объятия, она оглянулась. Его губы говорили: я напишу. Он ободряюще помахал
рукой. Она знала, что никогда больше не увидит его.
Дом, принадлежавший раньше какому-то богачу из Джорджии, был огромным, с
просторными флигелями. Комната Дженни была одной из лучших, односпальная
комната с видом на море из осенних деревьев, дубов и кленов, красных и
золотых. Одно окно выходило на боковую дорогу, так что она могла видеть
прибытие и отъезд девочек — и некоторые из них действительно были девочками
не старше четырнадцати лет, которые, как и она сама, приехали сюда укрыться.
Она видела
линкольны
,
кадиллаки
и
мерседесы
, хорошо одетых родителей и
дорогой багаж. Место здесь, должно быть, Дорого стоит. Но тогда родители
Питера действительно оказались великодушными, не так ли?
В первую ночь ее охватило чувство такого одиночества, что она только усилием
воли заставила себя убрать руку с телефона. Она начала набирать номер
телефона своего дома. Ей казалось, что она слышала свой крик:
Мама! Папа!
Помогите мне, я хочу рассказать вам правду!
А потом вдруг вспомнила о
папином давлении, его почках, деньгах, оплате за аренду магазина; как же они
будут содержать его, если он заболеет и не сможет работать... И она поняла,
что должна пройти через это одна.
Но одного твердого намерения оказалось недостаточно. Она проснулась в то
первое утро и увидела, что все вокруг затянуто серыми плотными облаками,
которые не пропускают солнечный свет. Ей хотелось остаться в кровати,
укрывшись с головой одеялом, но все же пришлось заставить себя встать. Где
то мужество, которое поддерживало ее до этого дня? Ей было все время
холодно, и мучили непонятные, трудно поддающиеся определению страхи. В
будущем была пустота. Кем будет Дженни после рождения ребенка? Каким
человеком, с какими целями?
Паутина мрака все еще висела над ней, Дженни тем временем шла по уже
проторенной многими дорожке.
Это было хорошее место, люди были добрыми. Никто не задавал ей вопросов.
Некоторые из молодых женщин, ожидающие ребенка, хотели рассказать ей о себе,
другие хранили молчание. Имея возможность наблюдать за всеми в столовой,
Дженни поняла, что у них у всех схожие истории и в то же время совершенно
разные. Своего рода вариации на тему.
Питер писал ей. Письма были полны советов заботиться о себе; они были
подписаны буквой X; такими же безликими были и сами письма. В ответ она
писала какие-то банальности.
Место красивое, пища хорошая, все хорошо, со
мной все в порядке
. И к этим словам нечего было добавить. Когда пришло
четвертое или пятое письмо, она не смогла заставить себя ответить на него.
Во время второй недели ее направили на встречу с адвокатом. Миссис Берт
оказалась весьма целеустремленной молодой женщиной, масса дипломов висела
над ее столом. После первого визита, который имел, в основном, практические
цели — доктор, дата рождения и предполагаемое усыновление, — Дженни
решилась на исповедь.
— Это ужасно с моей стороны не отвечать на его письма? Это кажется
таким бесполезным. — И она добавила: — Я не понимаю, что случилось,
куда делась любовь? Я хотела провести с ним всю свою оставшуюся жизнь. Я
могла бы умереть ради него. А сейчас... — Она закрыла лицо руками.
— Плачь, если хочешь, — сказала миссис Берт. Но глаза Дженни были
совершенно сухими.
— Я больше не плачу. Я все выплакала. Это хуже. Я чувствую себя так,
словно совсем ничего не происходит. Я даже перестала думать о ребенке, я так
старалась хорошо питаться, чтобы он был здоровым. Теперь я не ощущаю голода,
и я даже не пытаюсь есть.
— Может быть, ничто другое не имеет значения для тебя именно сейчас,
кроме тебя самой. — Голос был мягким и в то же время весьма
решительным. — Ты сама и есть все, что у тебя есть на самом деле,
знаешь ли ты это, Дженни? Наше
я
— это все, что есть у каждого из нас.
Поэтому, если
я
исчезает, распадаясь на части, тогда у нас не остается
ничего, что можно отдать кому-нибудь другому. И если ты не хочешь писать или
говорить с кем-нибудь, это твое право, твой выбор, и ты не должна испытывать
чувства вины.
Дженни подняла голову. Может быть
...Закладка в соц.сетях
