Жанр: Любовные романы
Опасное окружение
...ачале я решила, что он хочет изнасиловать меня, чтобы
отпраздновать успешное предприятие, но позже увидела, что в глазах его
горела не похоть, а самая настоящая ненависть. Он опустил руку и, когда я
снова завопила, ударил меня всерьез. Я провалилась в ночь, и только вкус
крови во рту говорил, что я еще жива.
— Стерва, проклятая стерва, — шипел он, поднимая меня на ноги.
Меня качало.
— Почему... ты... не убил... — бормотала я заплетающимся языком.
— Ты удивилась, увидев меня? Мне не пришлось ехать в Хендерсон. Нашелся
сосед, готовый продать мне мула. Удача, ничего не скажешь. У тебя не было
времени, чтобы уйти далеко. Залезай на лошадь.
— Я...
— Залезай!
Он сгреб меня в охапку и забросил на седло, затем вскарабкался сам и свистом
подозвал собак, которые, утолив голод, смотрели на меня уже не так
кровожадно.
Дорога назад оказалась на удивление короткой, а ведь мне казалось, что я
успела пройти миль сто. На ферму мы приехали, когда почти стемнело. Только
здесь, во дворе, я почувствовала, что такое настоящий страх, от которого
липким потом покрывается тело. Я знала, что он не оставит мой поступок
безнаказанным. Он мог бы избить меня до смерти в лесу, но он этого не
сделал. Значит, он готовил что-нибудь похуже.
Хеннесси приказал испуганным рабам развести во дворе костер. Они поспешили
выполнить приказание: принесли несколько вязанок хвороста и немного дров.
Вскоре в самом сердце поселения запылал высокий костер, осветивший шаткие
строения розоватым светом, и длинные уродливые тени легли вокруг построек.
Сердце мое бешено забилось. Я в немом отчаянии озиралась вокруг, но Хеннесси
стоял рядом и, заметив мой отчаянный взгляд, положил мне на плечо тяжелую
руку.
Затем он одним движением сорвал с меня ветхое платье. Меня затрясло.
Хеннесси громко приказал всем рабам выйти и смотреть. Вскоре нас окружила
стена темных тел.
От стыда я опустила голову, хотя в лицах рабов не было ни осуждения, ни
интереса — только жалость и скорбь. Хеннесси связал мне руки и заставил
опуститься на колени.
— Прошу вас, — повторяла я, — прошу вас меня отпустить, я
больше никогда не попытаюсь убежать, клянусь.
Губы его сжались.
— Ты должна называть меня
господин
. Скажи, приказываю. Скажи:
Простите, господин
. Скажи, будь ты проклята!
Сжав мою шею огромными ручищами, он стал душить меня, и чем меньше
оставалось во мне жизни, тем ближе наклонялось ко мне его злобное лицо. Он
все повторял:
— Скажи, или, клянусь, я убью тебя прямо здесь и сейчас.
— Я... Мне жаль, — выдавила я.
— Господин! — ревел он.
Перед моим помутившимся взором все поплыло. Море черных лиц казалось мне
одной страшной ухмылкой, ухмылкой самого сатаны. Лицо моего мучителя
разрослось до неимоверных размеров, приобрело чудовищные, гротескные
очертания — воплощенное зло. Затем на меня навалилась чернота. Я поняла, что
умираю.
— Господин, — прохрипела я.
Он отпустил меня, и я упала на землю, жадно глотая воздух. Возле костра
суетились какие-то люди. Через некоторое время Хеннесси схватил меня за
волосы и притянул голову к коленям.
— Держите ее кто-нибудь, — рявкнул он. — Вы, Айра и Джесс,
хватайте за руки.
Они закинули мне руки за голову. Я обернулась, чтобы посмотреть, что
происходит, и увидела, как Хеннесси вытаскивает из огня раскаленный докрасна
кусок железа. Он нес его ко мне.
Я закричала так громко, будто от одного лишь крика душа моя унесется из
тела. Я продолжала кричать, когда услышала шипение и почувствовала запах
паленого мяса. А потом пришла боль, боль заполнила меня всю, закружила,
понесла и бросила в спасительное забвение.
Я очнулась от страшной боли, будто раскаленное железо все еще жгло меня. Я
попыталась заговорить, но слов не было, заплакать, но не было слез. Я
открыла глаза. Марта Хеннесси стояла надо мной, сжимая в руках стакан.
— Выпейте, — ласково предложила она. — Это смягчит боль.
Марта и худая седая негритянка, старушка Анна, помогли мне сесть. Я выпила
немного бренди и только тогда осознала, что лежу на соломенном тюфяке в
каморке у Анны. Лицо Марты еще раз качнулось передо мной. Она опустилась
подле меня на колени. В глазах ее не было ненависти — одна лишь
безысходность.
— Вы уже несколько дней, как болеете, — сказала мне она. — У
вас была лихорадка. Мы думали, вы умираете.
Анна дотронулась до повязки у меня на спине. Я застонала и вцепилась в руку
Марты.
— Мы должны перебинтовать рану. Пожалуйста, потерпите. Он... он не
должен был этого делать. Он не имел права. Вы ведь даже не...
Марта понизила голос, и я заметила, что Анна перестала работать,
прислушиваясь.
— ... вы даже не негритянка, — шепотом закончила Марта. — Он
не человек, он мразь. Он взбесился, когда обнаружил, что вы сбежали. Он чуть
не убил меня. Думал, что я вам помогла. Боже, прости мне мои прегрешения.
Бог да простит всех нас и поможет нам всем.
Марта опустила голову и заплакала.
Я отвернулась. Ноша моей собственной беды была так велика, что я не могла
сострадать чужому несчастью.
— Я должна была предвидеть все, когда выходила за него замуж, —
надломленным голосом сказала Марта. — Он был упрямым и вспыльчивым, но
я думала, что он романтик. Он работал на ферме моего отца. Мы были людьми
обеспеченными, даже богатыми. Эдвард хотел доказать, что и он чего-то стоит.
Он заработал на одной махинации кое-какие деньги и вернулся за мной. Отец
ненавидел его. Мы с Эдвардом бежали. И с того момента, — вздохнула
она, — у нас не было ни одного счастливого мгновения. Он как-то сказал
мне, что не желает ни у кого ходить в должниках. Но он никогда не любил
меня, как я теперь понимаю. Он не мог поверить в то, что отец после смерти
не оставит нам ни пенни. Я думала, Эдвард сойдет с ума. Он рассчитывал на
деньги отца. В глубине души, — Марта печально улыбнулась, — я была
рада, что он так задет. Я успела его возненавидеть. Я ненавижу его сейчас.
После ухода Марты я сказала Анне:
— Ты поможешь мне бежать? Прикроешь меня? Я притворюсь больной. Он сюда
не ходит. Он никогда не узнает.
— Он заходит сюда каждый день, — хмуро возразила Анна. —
Смотрит на вас и ухмыляется, как дьявол. Вы хотите, чтобы нас всех
заклеймили, мисси? А сейчас ложитесь-ка и закройте глаза. Вы немного
помешались от боли и обиды, только и всего. Поспите, а я пока сварю супчику.
Не говорите больше о побеге. В следующий раз он наверняка вас убьет.
— Надеюсь, — сказала я. — Я так жить не могу. Уж лучше
умереть.
Я закрыла глаза. Капитан Фоулер достал меня из своих адских глубин. Таково
его возмездие. В Эдварде Хеннесси он нашел своего верного последователя.
Со временем рана затянулась. Я уже безболезненно могла дотронуться до шрама
рукой. Латинская буква
R
— от английского
Runaway
, что значит
Беглая
.
Итак, я заклеймлена на всю жизнь. Из-за Жоржетты и Арнольда. Из-за того, что
я любила Гарта Мак-Клелланда, а он меня предал. Я знала, что больше его не
увижу, и не жалела об этом. Он, он был первопричиной всех моих бед и
несчастий.
Пришла зима. Рабы большую часть времени проводили в хлипких хижинах,
безуспешно стараясь согреться. Мы с Анной грелись у нашего маленького очага,
растирая озябшие руки; заткнули щели в стенах под окнами и дверью ветхим
тряпьем, чтобы защититься от холодных северных и западных ветров. Ветер с
гор продувал хижину насквозь. К середине января землю покрыл толстый слой
снега. Вместе с холодами пришел и грипп. Он унес почти половину рабов и одну
из дочерей Хеннесси — маленькую Сару. Я подозревала, что потеря рабов
огорчила его куда больше, чем смерть собственного ребенка. Хозяин
отсутствовал на ферме неделями, ставил капканы и стрелял зверя, чтобы весной
привезти мех в Уилинг и продать на аукционе. Он мог не беспокоиться: зимой
никто из рабов и не помышлял о бегстве, понимая всю самоубийственность
затеи: в нашей одежде и обуви любой из нас уже через несколько часов
пребывания на улице превратится в ледышку, да и по сугробам далеко не
уйдешь.
Временами рабы собирались вместе. Мы разговаривали и пели. Я рассказала свою
историю, рассказала о Франции и о
Красавице Чарлстона
. Многие узнали
капитана Фоулера. Чернокожие слушатели качали головами, дивясь превратностям
судьбы, занесшей меня на эту забытую Богом ферму. Я в подробностях расписала
им красоты замка Лесконфлеров, свою привольную жизнь у Лафита. Рабы охали и
ахали, слушая рассказы о моих пиратских забавах. Лафит был для них настоящим
героем, как, впрочем, и для меня.
Я рассказала моим товарищам по несчастью и о восстании рабов на Гаити, о
том, как черные сбросили своих белых угнетателей. Этим рабам не пришлось
убегать, чтобы обрести свободу: они добыли ее для себя и своих детей сообща,
раз и навсегда, вырвали ее у белых хозяев, пусть ценой собственной жизни.
Когда я закончила рассказ о гаитянах, лица моих слушателей засветились
надеждой.
— Но их были сотни, — возразил Аира, — а нас осталось только
около двадцати.
Мечта о свободе гасла, стоило лишь подумать о Хеннесси, его собаках и
ружьях.
Я обвела взглядом собравшихся.
— Да что вы! — воскликнула я. — Он всего лишь человек! Он
один, а нас много! И такого негодяя, пожалуй, не сыскать. Почему вы так
трусливы?
Мои слова были встречены молчанием.
— Вы все знаете, на что он способен, — продолжала я. — Все
происходит у вас на глазах. Исаак не может ходить. Милли едва таскает ноги
от голода и болезни. Айра, помнишь, он сломал тебе руку. Просто так, для
забавы. А ты, Джесс, у тебя тоже клеймо, как и у меня. Разве в вас нет
ненависти? Я ненавижу его, ненавижу всеми фибрами души.
— Они убьют вас за то, что вы осмелились поднять руку на хозяина,
мисси. Я видел, как другие ребята болтались на деревьях: они убили хозяина и
убежали.
— Он не мой хозяин, — с нажимом произнесла я. — Я свободна,
что бы он ни сотворил с моей душой и телом. Слышите? Я все равно убегу рано
или поздно, клянусь.
Я подошла к окну. На дворе падал снег. Я была одинока в своей ненависти и
отчаянии. Один за другим рабы расходились по своим баракам. Когда мы
остались одни, Анна сказала:
— Эти разговоры не доведут до добра, мисси. Если хозяин узнает...
— Мне все равно, — запальчиво перебила я. — Неужели ты не
понимаешь? Что с вами происходит? Вы — как овцы, как ягнята, которых ведут
на бойню. Я убью его. Убью. И буду этим гордиться. И пусть меня повесят!
— Они вас не повесят, — тихо сказала Анна. — Вы — белая, а
белых они не вешают.
Мы посмотрели друг другу в глаза. Гнев мой погас.
— Прости, Анна, — сказала я. — Не знаю, что на меня нашло.
— Вы просто никогда не были рабыней, мисси, — сказала Анна. —
Вам труднее, вы знаете, что такое свобода.
Зима свирепствовала. Холод и мрак сковали наши души. Казалось, весна уже
никогда не наступит. Хеннесси наведывался в бараки каждый день, когда был
дома, просто для того, чтобы пересчитать нас по головам. Он ни разу не
сказал мне ни слова, и я была ему за это благодарна, однако временами он
отсылал Анну и насиловал меня. Я придумала для себя игру и всякий раз, когда
он использовал меня, представляла его смерть, и это помогало мне выжить.
В декабре Анна приходила к хозяевам присмотреть за младенцем.
— Он очень слабенький, — рассказывала она мне. — У Марты ни
капли молока, а коровье мальчик не пьет. Он не доживет до весны.
Потеряв ребенка, Марта едва не лишилась рассудка. Даже до наших бараков
доносились ее траурные причитания и плач.
Весной Эдвард Хеннесси не повез меха в Уилинг, а продал заезжему торговцу.
Все с большей неохотой он покидал дом. Я стала замечать за ним странности.
Настроение его менялось ежечасно, он отдавал приказания, которые
противоречили друг другу, и наказывал, когда мы не подчинялись.
Временами на него накатывала ярость, иногда он погружался в мрачную
меланхолию. Он становился все более подозрителен и мелочен, ходил вонючий,
небритый и вечно пьяный.
Когда земля оттаяла, настала пора посевной. Однажды после полудня, разбивая
каменистую землю мотыгой и кляня Хеннесси при каждом взмахе, я заметила, что
всего в десяти шагах от меня работает Марта. Жена хозяина или рабыня, белая
или черная — Хеннесси не делал различий. Он не щадил ни тел наших, ни
рассудка, ни душ.
— Я вам сочувствую, — сказала я, повинуясь внезапному душевному
порыву, — из-за ребенка.
— Сочувствуете? — переспросила она, подслеповато моргая. — Не
надо. Ему лучше там. Хотела бы я уйти вместе с ним.
— Так не может продолжаться, — сказала я. — Что-то должно
произойти, и жизнь изменится.
— Вы так думаете? — Голос Марты был глух и безжизнен. — Я
жила этой верой десять лет. Каждый день я говорила себе, что Бог должен
положить конец моим страданиям. Но напрасно. Конец наступит только со
смертью, не раньше.
Но конец наступил. Это случилось в июне. Боб, негритянский паренек,
купленный Хеннесси на деньги, вырученные за мех, попытался убежать. Хеннесси
пустил следом собак и привел его несколькими часами позже. Он привязал раба
к забору поблизости от наших бараков, там, где начиналось поле. Всех нас
выгнали смотреть на экзекуцию. Мы собрались в плотное молчаливое кольцо.
Хеннесси вынес из дома огромную плеть, которой загоняют быков. Из-за пояса у
него торчал пистолет.
Солнце палило, не было ни ветерка, тишину нарушали лишь учащенное дыхание
юноши да негромкий топот наших босых ног, переминающихся в пыли. Марта тоже
была здесь, но Дженни она предусмотрительно заперла в доме.
Хеннесси замахнулся и со свистом опустил бич на обнаженную спину негра. На
месте удара появилась кровавая полоса. И в это мгновение что-то сместилось
во времени и пространстве. Хеннесси занес плеть, и вместо чернобородого
грязного фермера я увидела капитана Фоулера. Люди, невольные зрители
экзекуции, из чернокожих рабов превратились в очерствелых моряков, матросов
Красавицы Чарлстона
. И били не Боба, нет, били раба, которого я позже
нарекла Джозефом.
При втором ударе Фоулера из моего горла вырвался крик.
— Мерзавец, — завизжала я, — дьявол, кровожадное чудовище!
Он повернул ко мне лицо на долю секунды. Его глаза горели, как красные
уголья, он рявкнул, приказывая мне замолчать. В этом лице не осталось ничего
человеческого — одна лишь животная ярость.
Анна положила руку мне на плечо.
— Т-с-с, хотите быть следующей?
Я потеряла чувство реальности, уже не понимая, где я — на
Красавице
Чарлстона
или на ферме в глухих лесах.
Очередной вопль жертвы послужил для меня сигналом к действию. Я вырвалась из
рук испуганной Анны и встала между хозяином и рабом.
— Прекрати! — закричала я, хватаясь за бич. Хеннесси презрительно
смерил меня взглядом и одним движением отшвырнул прочь, словно докучливое
насекомое. Вмиг я очутилась на земле. Надо мной раздался дьявольский смех,
свистнула плеть, я откатилась в сторону, и удар лишь поднял пыль рядом со
мной.
— Не лезь, девка, — предупредил хозяин, — не то и тебя
выпорю.
И снова он опустил кнут на спину бедняги. Крики парнишки слабели. Спина его
превратилась в сплошное кровавое месиво.
Я вновь бросилась на Хеннесси, но на этот раз, когда он отшвырнул меня, в
руках у меня был его пистолет. Я упала на землю.
— Ты подохнешь, стерва, — просипел он. — Я долго ждал этого
часа.
Я подняла пистолет и не целясь выстрелила.
В центре его опаленного порохом лба показалась красная дырочка. Кровь
заполнила отверстие, вздулась красным пузырем и струйкой потекла по лицу.
Раздался чей-то истошный крик, Хеннесси закачался и рухнул на пропитанную
кровью землю у ног своего раба.
Я поднялась и подошла к своему, теперь уже мертвому мучителю. Ненависть
ушла. Я не чувствовала ни жалости, ни раскаяния. Скривив рот, я плюнула в
лицо мертвеца и недоверчиво оглядела молчаливую толпу. Встретившись с Мартой
взглядом, я прочла в ее глазах прощение всех моих грехов. Затем я швырнула
пистолет в пыль и, раздвинув толпу, пошла к лесу, ни разу не оглянувшись. Я
не посмотрела назад и тогда, когда послышались истерические крики и выстрелы
и запах дыма защекотал ноздри. Рабы, наверное, жгли постройки и стреляли
собак в припадке слепой ненависти.
Глава 16
ГЕНЕРАЛ Оставив позади табачные плантации, я пустилась бежать. Свобода! Мне не
хотелось думать о том, какую цену я заплатила за нее. Главное — никто не
будет преследовать меня. Собаки мертвы, как и их хозяин.
Вдруг из-за деревьев вышел огромный черный детина и преградил мне путь.
Испуганно вскрикнув, я бросилась наутек.
— Мисс Элиза, — позвал он.
Негр догнал меня и обхватил сзади за талию. Я пиналась и вырывалась, но он
не отпускал.
— Эй, не пинайтесь так, мисси, — со смехом сказал он. — Не
хотите же вы сказать, что меня не знаете?
Он отпустил меня. Я отступила на шаг и уставилась на него, не веря своим
глазам.
— Вы... Джозеф! Но... Этого не может быть!
— Да, мэм, Джозеф Мак-Клелланд, к вашим услугам.
Ноги мои подкосились. Я присела на бревно.
— Джозеф, дорогой, ты все знаешь?
— Я видел, — сказал он. — Наблюдал из-за амбара. Иду своей
дорогой в Ричмонд и тут вижу, собралась толпа вокруг черного паренька. А
потом смотрю и не верю своим глазам — вы, да еще стреляете. Вот я и побежал
за вами следом.
Я закрыла лицо и простонала.
— Я даже не думала, что у меня получится... вот так его пристрелить. Я
так долго мечтала об этом. А теперь... когда моя мечта сбылась, я не знаю,
что я чувствую. Знаю только, что убийство — грех.
— Вы спасли сразу две жизни: вашу собственную и этого черного парня. А
может, и больше. Ваш Хеннесси имел репутацию подлеца, мисси. Однако нам надо
отсюда выбираться. Эти рабы одурели от ненависти и взбунтовались, а
зачинщицей назовут вас. Белые с соседних плантаций будут искать вас: надо же
им кого-нибудь повесить в назидание.
— Он... Он заклеймил меня, Джозеф, — заплакала я. — У меня на
спине клеймо беглой рабыни. Если его увидят, меня снова могут обратить в
рабство. Господи, — простонала я, — неужели это никогда не
кончится? Я не могу, не могу!
— Я слышал от рабов, что у Хеннесси в рабынях белая женщина, —
сказал Джозеф, покачав головой. — Но ни за что не подумал бы, что это
вы! Пути Господни воистину неисповедимы. Я знал кое-что о вас от Гарта.
— От Гарта? Не понимаю.
— Из его писем. Он писал, что нашел вас. Я был очень рад об этом
услышать. Вообще-то я был уверен, что этот капитан вас убьет.
— Ему это почти удалось. Гарт писал тебе письма?
— И деньги отправлял, — засмеялся Джозеф. — Для выполнения
моей миссии. Я теперь человек Господа, мисси, и тружусь ради освобождения
рабов.
— Ты назвал себя Мак-Клелланд. Гарт что, усыновил тебя?
— В некотором роде. Он сказал, что в этой стране принято, чтобы у
человека было имя и фамилия. После того как мы бежали с
Эврики
, Гарт дал
мне денег и помог добраться до своих друзей в Филадельфии. Они оказались
людьми очень добрыми и отнеслись ко мне как к родному сыну. Ричард Хедли
рассказал мне о Боге и о том, что Господь всех любит одинаково. Научил меня
читать и писать. Я ведь даже говорить на английском не мог. Сейчас мне с
трудом верится, что на борту
Эврики
нам приходилось объясняться с Гартом
жестами. Но и Гарт многому меня научил. Мы пробыли на том корабле примерно
год, но, я думаю, он рассказал вам обо всем. Они били его, и морили голодом,
и чуть было не заморили насмерть. Но Гарт держался молодцом. Им так и не
удалось его сломать. Когда он слег, у него начался жар, и он говорил со мной
часы напролет, а я не понял ни слова. Только ваше имя — Элиза. Это было
единственное слово, которое я понимал.
Я только головой качала.
— Он ни разу не рассказывал мне об этом. Отделался общими фразами, как обычно. Как вы спаслись?
— Как... Не могли же они держать нас в цепях, если хотели использовать
как рабочую силу, правильно? Когда мы были у берегов Кингстона, Гарт устроил
на корабле пожар. Во время переполоха мы прыгнули в воду и поплыли к берегу.
Они повсюду искали нас, но найти так и не смогли. Некая леди, знакомая
Гарта, сутки прятала нас у себя в спальне.
— Уверена, что Гарт не был против, — сказала я.
— Разумеется, нет! — заразительно рассмеялся Джозеф, и я впервые
за много месяцев улыбнулась. — В тот же день поздно ночью нам
посчастливилось отыскать контрабандистов, взявшихся доставить нас на Кубу, а
затем на другом судне мы переправились в Новый Орлеан.
— А
Эврика
затонула?
— Нашла пристанище на дне океана. Аминь! — развел руками Джозеф.
— Как и
Красавица Чарлстона
, — сказала я.
Я рассказала Джозефу о своих мучениях на корабле Фоулера и о приключениях с
пиратами Лафита.
— Лафит спас меня тогда, а ты спас меня сейчас, Джозеф. Я должна была
пристрелить Хеннесси — он был настоящим выродком. Таким же выродком, как...
— Не надо о грустном, — прервал меня Джозеф. — Давайте
уходить отсюда. Соседи уже, должно быть, увидели дым. Если они поймают вас,
то, несомненно, повесят.
— Нет, не повесят! Я — белая женщина.
Джозеф подсадил меня в седло.
— Вы были рабыней, мисс Элиза. И вы совершили самое страшное для раба
преступление — убили своего господина. А теперь вперед. У нас еще будет
время поговорить. Чем дальше мы уедем от этого логова дьявола, тем лучше.
Он устроился позади меня, и мы поскакали прочь от мест, где мне довелось
испытать столько унижений и боли. Целый год провела я в аду и сейчас была
наконец свободна, но так и не могла до конца поверить в это. Клеймо беглой
рабыни останется у меня на всю жизнь, и мне еще надо будет доказать, что я
рождена свободной. А если даже мне удастся это, меня все равно повесят за
убийство и подстрекательство к мятежу. В этой стране никому нет дела до
того, сколь жесток к своим рабам хозяин. Здесь он — царь и бог в своих
владениях и волен распоряжаться вверенными ему жизнями, как
заблагорассудится.
Мы ехали на восток, избегая городов, ферм и селений. Джозеф знал, что если
белые люди увидят нас вместе, они заподозрят неладное. А разыгрывать белую
хозяйку и черного раба нам было трудно: сейчас я очень слабо напоминала
леди, а Джозеф, в элегантном и добротном наряде, состоящем из черной куртки,
черных брюк и белой рубашки с крахмальным воротничком, в до блеска
начищенных ботинках, если бы не черный цвет кожи, вполне сошел бы за
преуспевающего плантатора.
Мы направлялись в Филадельфию, к другу и покровителю Джозефа Ричарду Хедли,
который сможет помочь мне вернуться во Францию. Я сказала Джозефу, что не
хочу возвращаться в Новый Орлеан, в город, ставший свидетелем и моего
величайшего триумфа, и столь же сокрушительного падения.
— Вы не хотите еще раз взглянуть на жену Гарта и этого парня,
Арнольда? — спросил меня Джозеф.
Я сжала кулаки и опустила глаза.
— Нет, Джозеф, — сказала я мрачно. — Я не отвечаю за себя. Я
могу их убить, я знаю наверняка, что убила бы.
— Часто трудно сказать заранее, на что ты способен, — философски
заметил Джозеф.
— Я — наполовину корсиканка, Джозеф, а корсиканцы умеют мстить. Мой
дядя Тео любил говорить, что мы — дикари, а я рада называться дикаркой, если
это подразумевает мужество мстить предателям и обидчикам. Но вторая моя
половина знает, что месть порочна, и я понимаю, что позже пожалею о
содеянном. Я не убийца по натуре. Сейчас мне хочется одного — оказаться
дома, вернуться туда, где я была счастлива. С тех пор как я встретила Гарта,
я забыла, что такое счастье.
—
...Закладка в соц.сетях
