Жанр: Любовные романы
Опасное окружение
...о стоны из трюма не
прекращались ни днем, ни ночью. Я вставала под этот жалобный вой и засыпала
с ним. В конце концов мне стало казаться, что стонет и плачет сам корабль,
изливая свое неизбывное горе серым волнам и хмурому небу.
Я подозревала, что и на Гарта давит мрачная атмосфера на судне. Его обычная
улыбочка куда-то пропала, а вместо нее появилась скорбная складка между
бровями. Долгие часы он проводил где-то на корабле, как я предполагала, не в
обществе капитана Фоулера, и часто совсем не приходил ночевать. Когда я
пыталась вызвать его на разговор, он отвечал двумя-тремя короткими фразами.
Было ясно: он не хочет со мной связываться. Гарт держался холоднее и
отстраненнее со мной, чем обычно, и я стала тосковать по тем временам, когда
он злился и ругал меня. Я не могла вынести его равнодушия, и даже упреки
казались мне слаще, чем полное безразличие.
Команда была на грани бунта. Капитана Фоулера ненавидели все и несли службу
спустя рукава. Рабы слабели с катастрофической быстротой, и судовой врач
забил тревогу, настояв на том, чтобы капитан разрешил продлить пребывание
рабов на палубе. Фоулер согласился, и доктор выдвинул следующее требование:
ежедневно чистить трюм морской водой. Моряки больше всего ненавидели эту
работу.
В трюме началась эпидемия, и самые слабые рабы, старики и дети, умерли.
Вскоре болезнь настигла и команду. Большинство заболевших матросов
поправились, но юнга и еще несколько человек погибли, а человек двадцать
ослабели настолько, что не могли стоять на вахте.
Капитан был в ярости, граничащей с безумием. С каждым погибшим рабом
уплывали его деньги. Смерть и болезнь членов команды вынуждали здоровых
работать напряженнее, а за это матросы требовали дополнительной платы.
Фоулер пристально следил за командой и симулянтов публично сек остальным в
назидание. Порка приносила свои плоды: дисциплина на борту
Красавицы
Чарлстона
осталась железной.
В середине декабря, через пару недель после отплытия с Уидаха, мы попали в
жестокий шторм. Громадная волна слизала с палубы одну из драгоценных бочек с
пресной водой; грозой подожгло фок-мачту, и она наполовину сгорела.
Последнее обстоятельство значительно снизило нашу скорость. Капитан Фоулер
был зол на весь белый свет. В довершение всех неприятностей сломался насос,
и вода стала заливать трюм. Пока чинили насос и вычерпывали воду, несколько
десятков рабов, прикованных к нарам на дне трюма, захлебнулись.
Удача нам изменила. Череда несчастий держала всех в нервном напряжении.
Капитан словно осатанел. Каждый день кого-нибудь пороли. Однажды я видела,
как он выбросил за борт худенького чернокожего мальчика только за то, что
тот путался у него под ногами. Сердце мое кровоточило, но я заставила себя
спуститься в каюту. Гарт был прав: сейчас этот человек не остановится ни
перед чем, и я не рискнула протестовать.
Однажды после полудня, не в силах более выносить заточение, я вышла на
палубу. Капитан Фоулер наказывал плетью черного великана. Несчастный стоял,
прикованный за руки к грот-мачте. Я тихонько встала сзади молчаливой группы
матросов, наблюдавших за экзекуцией.
— Вот дает, — прошептал один другому, — ему уже всыпали
двадцать горячих, а он не издал ни звука и все еще на ногах.
— Он потерял много крови, — ответил другой, — но у этих
черных дубленая кожа. Они не так чувствуют боль.
Я поднялась на цыпочки и вытянула шею. Каждый удар отдавался во мне болью,
словно хлестали не его, а меня. Мужчины вокруг беззвучно шевелили губами,
отсчитывая удары: двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь...
Устав, капитан передал плеть боцману.
— Проучи-ка этого сукина сына, ему, видать, понравилось, —
приказал он, отходя к зрителям. — Сильнее!
Чернокожий гигант не издал ни звука. Тридцать. Тридцать один. Тридцать два.
Матросы стали шепотом делать ставки — под какой из плетей негр упадет.
— Окатите его водой! — бросил капитан.
Кто-то плеснул негру в лицо воды, несчастный застонал.
— Продолжай, — махнул рукой подручному Фоулер. — Я хочу
услышать, как этот ублюдок орет.
Экзекуция продолжалась. Ногти мои впились в ладони, но я молчала. Гарт был
прав. Довольно глупостей. Гораздо больше мужества требуется, чтобы смотреть
на все это и — ничего не предпринимать. Такова жизнь, таковы ее реалии, и
они — омерзительны.
Еще дважды раб терял сознание, и дважды его приводили в чувство. После
шестидесяти плетей капитан приказал остановиться. Спина чернокожего
представляла собой кровавое месиво, кровь текла по обнаженным ягодицам и
длинным ногам.
— Черт возьми, — пробурчал капитан, схватив негра за
волосы, — ублюдок еще в сознании. Давайте, ребята, приберитесь здесь
немного. Пару ведер морской воды, чтобы смыть грязь.
Я вздрогнула и закрыла глаза, зажав рукой рот, чтобы не закричать. Я
слышала, как загремели ведра, слышала, как их опускали в море и как
опрокидывали на спину несчастного, как он тихо застонал, когда едкая соль
попала на кровавую рану.
— В трюм его, — коротко приказал капитан. — Не будет больше
пытаться выпрыгнуть за борт. Если он и окажется в море, так только потому,
что я сам его туда кину. Все видели? — рявкнул Фоулер. Только сейчас я
заметила группу перепуганных насмерть невольников, наблюдавших пытку из
дальнего угла палубы. — Он все еще в сознании?
— Нет, кэп.
— Видит Бог, некоторых из этих животных нелегко бывает убить. Велите
доку присмотреть за ним. Я не знаю, стоит ли его сохранять, может, лучше —
сразу за борт, чтобы у других не возникало подобных мыслей.
Мне казалось, что смерть в волнах лучше той судьбы, что ожидала несчастных.
Капитан и матросы разбрелись, поскольку других развлечений не предвиделось,
а я подошла к израненному рабу, лежавшему в луже собственной крови. Это было
страшное, почти непристойное зрелище, словно он был не человеком из плоти и
крови, а порождением чьей-то извращенной фантазии. Но теперь я знала, что
даже самой буйной и жестокой фантазии порой не угнаться за обычной жизнью.
Доктор Хауторн опустился рядом со мной на колени.
— Он мертв? — устало спросил врач.
Доктор Хауторн, человек добрый и бесхарактерный, большую часть суток бывал
пьян, но он был единственным мужчиной на корабле, которого я не боялась.
— Я... я не знаю. Я не знаю, что мне делать.
— Дьявол, — пробормотал врач, прикладывая ухо к груди чернокожего
гиганта. — Мы можем хоть сейчас выкинуть его за борт. Парень потерял
уйму крови. Смотрите, вы испачкали платье.
— Это не страшно. Так он жив или умер?
— Пока не умер. Но это вопрос ближайших часов.
— А мы не можем его спасти? Прошу вас, доктор, давайте попробуем.
Врач грустно посмотрел на меня:
— Для чего его спасать? Вы думаете, жизнь рабов на плантациях лучше,
чем на этом треклятом корабле?
— Не знаю, — покачала я головой. — Но ведь он будет жив, не
так ли?
Врач со вздохом развел руками:
— Простите, мадам, но мне некуда его поместить. Если мы оставим его
здесь, он умрет через пару часов. Если перенесем в трюм, не доживет и до
утра.
— Мы отнесем его ко мне в каюту, — предложила я. — Я
позабочусь о несчастном.
— Но ваш муж...
— Не волнуйтесь, его я беру на себя.
— Но капитан рассвирепеет, вы же знаете.
— Мы ему ничего не скажем. Если несчастный умрет, что же... а если
выживет, может быть, я сама смогу его купить. И тогда капитан только
выиграет на этом деле.
Мы, как смогли, промыли и перевязали ужасные раны. Я разыскала Гарта. Мне
пришлось приложить все силы, чтобы уговорить его помочь нам. Наконец втроем
мы затащили беднягу в нашу каюту. Доктор отказался класть его на койку.
— Ему хорошо будет и на полу. Все равно к лучшему он не привык. Главное
— укрыть его от дождя и солнца. Скорее всего ночью у него будет жар.
Гарт молча смотрел, как мы с доктором устраиваем больного. Когда Хауторн
ушел, Гарт сухо сказал:
— Ты, конечно, не ждешь, что тебе это сойдет с рук.
— Но они собирались выбросить его за борт, Гарт. Я не могла спокойно
смотреть на это, просто не могла. Мне так хотелось сделать хоть что-нибудь.
— Капитан...
— Капитана я уговорю. Когда мы доберемся до места, я одолжу у тебя
немного денег и смогу выкупить Джозефа...
— Кого?
— Джозефа. Я назвала его Джозефом, в честь Джозефа Бонапарта, ты
знаешь, о ком я говорю. Он всегда был очень добр ко мне, и я думаю, что этот
Джозеф немного похож на того, ты не находишь?
Гарт критически осмотрел распростертого на полу негра.
— Если только губами. В остальном он вылитый Джером.
— Ты так считаешь? Ах, да ты меня дразнишь! Я не могу поверить, что ты
так бессердечен, Гарт! Ты притворяешься!
— Поверь в это, — тихо сказал Гарт. — Ради собственного
блага, поверь, Элиза, что я такой, каким ты меня представляешь.
К концу третьего дня Джозеф понемногу стал приходить в себя и даже попил
воды. Раны на спине стали заживать; заражения, кажется, удалось избежать. Он
открыл глаза и, увидев меня, испугался.
— Все хорошо, Джозеф, — успокоила я его, — ты здесь в
безопасности.
Он улыбнулся, будто поняв, о чем я говорю, и снова закрыл глаза. В этот
момент дверь каюты открылась.
— Ах ты стерва, ты еще и воровка!
— Как вы смеете заходить без стука, капитан? — ответила я. —
Разве вы забыли, как ведут себя джентльмены?
Глаза Фоулера маслено заблестели; он облизнул губы. Мне захотелось
спрятаться, только чтобы не видеть этих красных крысиных глазок.
— У вас есть кое-что, что принадлежит мне. И я пришел взять это.
Я тупо смотрела на него несколько мгновений, пока наконец не поняла, что
речь идет о Джозефе.
— Ну что вы, этот мужчина при смерти. Доктор отказался было его лечить,
и я попросила вместо того чтобы выбрасывать за борт, принести беднягу сюда.
Вот и все. Я просто не могла видеть, как он умирает. Вы можете забрать его,
когда он окрепнет, да и я могу купить его у вас, когда мы прибудем на
Ямайку.
Фоулер, поддев больного носком сапога, с насмешливым презрением сказал:
— Вижу, он вам понравился. Да будь я неладен, если позволю вам оставить
его при себе только потому, что этот ваш муженек не умеет держать в узде
свою бабенку. Я знаю, как обращаться с подобными стервами, и готов преподать
урок.
Я вскочила.
— Как вы смеете разговаривать со мной таким тоном? Убирайтесь отсюда
немедленно!
Я бросилась на него, завопив так, будто меня привязывают к гильотине.
Капитан отступил на шаг, приказав через плечо двум поджидавшим его матросам
забрать негра. Джозеф громко застонал, когда они выволакивали его из каюты.
Капитан довольно засмеялся.
— Наконец я услышал голос этого подонка. Я решил было, что он немой. И
все благодаря вам, мадам.
Взгляд Фоулера опять остановился на моей груди, он брезгливо сплюнул и вышел
из каюты следом за своими людьми. Забыв об осторожности, я кинулась к
капитану:
— Разве у вас совсем нет жалости? Разве человеческая душа для вас
ничто?
— Ничто, — повторил он хрипло, — разве только, если эта душа
живет в маленькой горячей бабенке. — И, обхватив меня за талию, он
присосался к моим губам.
Ничего более мерзкого, чем этот слюнявый поцелуй, я еще не испытывала. От
него несло табаком и виски. Я лягалась и извивалась, пока он не отпустил
меня.
— Так тебе не нравятся поцелуи настоящих мужчин, шлюха! Я заметил, что
твой недоделанный муж проводит ночи на палубе, любуясь звездами.
Фоулер снова сгреб меня и больно ущипнул за грудь.
— Я думаю, мне следует занять его место в твоей постели. Ему будет все
равно...
— Вы... вы негодяй!
Я плюнула ему в лицо. Мой голос, по всей видимости, сполна выразил то
отвращение, что я к нему чувствовала. Глазки его зажглись ненавистью. И тут
я испугалась, по-настоящему испугалась.
— Добрый день, капитан. Надеюсь, все обошлось без недоразумений?
Увидев Гарта, я вздохнула с облегчением.
— Еще какие недоразумения, — ответил капитан, отпуская
меня. — Больше того, неприятности, мистер Мак-Клелланд. Эта ваша девка
приносит одни неприятности. Вы удивляете меня, Мак-Клелланд. Как может такой
разумный парень, как вы, оставлять жену наедине с этим грубым животным,
рабом. Он провел с ней две ночи, пока вы любовались звездами.
Гарт рассмеялся и добродушно заметил:
— Ну в самом деле, капитан, мужчина едва ли был в состоянии...
Больше я ничего не хотела слышать. Я забежала в каюту и захлопнула за собой
дверь. Закрыв лицо руками, я несколько раз глубоко вдохнула, стараясь
подавить тошноту и гнев.
— Что случилось? — спросил Гарт, заходя в комнату.
— Он... Он ворвался сюда и забрал Джозефа, а когда и попробовала его
урезонить...
— Могу представить, как ты это делала, — сухо заметил Гарт. —
В следующий раз будет еще хуже. Я предупреждал тебя, но ты продолжаешь гнуть
свое. — Он говорил спокойно, но я чувствовала еле сдерживаемый
гнев. — На этот раз я оказался дураком. Нельзя было разрешать тебе
приносить в каюту этого негра.
— Ты не смеешь мне указывать, — набросилась я на Гарта. — Кто
ты такой, чтобы разрешать мне что-то или запрещать! Я устала от тебя, Гарт
Мак-Клелланд! Если бы я не забрала его сюда, он бы умер. Сейчас он, может,
еще и выживет. Этот Фоулер — чудовище! С каким удовольствием я убила бы его!
И ты не лучше. Меня тошнит от вас обоих.
Я попыталась протиснуться мимо него к двери. Гарт преградил мне путь.
— Куда ты собралась?
— На свежий воздух! Твоя трусость смердит.
— Послушай, Элиза...
Я отступила на шаг и посмотрела ему в глаза.
— Нет, ты меня послушай. Я не собираюсь сидеть здесь взаперти больше ни
единой минуты. Я сама смогу защитить себя от этого омерзительного человека.
Лучше, чем делал это ты. Больше я не боюсь ни его, ни тебя. Я ненавижу тебя
и ненавижу этот корабль. Не было ни единого дня, когда бы я не мечтала
ослепнуть, оглохнуть и умереть. С меня довольно, понял? Довольно! Крики и
стоны, стоны и крики, день за днем... Сердце мое рвется на куски, а мы,
люди, считающие себя цивилизованными, сидим и ничего не делаем. Я виновата
только в том, что старалась помочь одному из несчастных. И запомни — если
мне представится возможность, я сделаю это вновь. Пусти меня!
К моему удивлению, Гарт отошел от двери и встал у иллюминатора, глядя на
волны.
— Неужели ты думаешь, Элиза, что у меня не чешутся кулаки от желания
расквасить его тупую морду? Давай уходи. Убирайся отсюда. Мне плевать, что с
тобой будет. Убирайся!
Меня точно пригвоздили к месту. Я смотрела в его непостижимые глаза и
старалась проникнуть в его душу. Корабль накренился на один борт, и я
схватилась за стол, чтобы удержаться на ногах. Казалось, стоны из трюма
заставляют судно качаться от горя. Я зажала руками уши, но жалобный вой
продолжал звучать в моем мозгу.
— Господи, — пробормотала я, — сделай так, чтобы они
замолчали. Ради Бога, Гарт, сделай что-нибудь.
Гарт подошел ко мне и опустил мои руки. Стоны стали громче. Он удерживал мои
руки, больно вонзаясь пальцами в плоть, и чем сильнее я старалась
высвободиться, тем крепче он меня держал. В глазах его вспыхнул огонь.
— Уступи мне, Элиза.
— Никогда, — задыхаясь, ответила я, — никогда, покуда живу!
— Мертвая, ты мне не нужна, — сказал он грубо.
Руки его нежно заскользили по моему телу, губы приблизились к моим губам.
Знакомая истома овладела мной, я чувствовала, как он расстегнул корсаж,
развязал ленты рубашки, как обнажил грудь, бережно и нежно лаская ее.
— Ты так красива, — пробормотал он, — такая нежная, такая
милая.
Я старалась превозмочь растущий прилив желания, но с тем же успехом можно
пытаться остановить мощный, неукротимый бег морских волн. Со стоном я упала
в его сильные объятия, подставив жгучим поцелуям лицо, шею и грудь. Я больше
не могла с ним бороться. Не могла и не хотела. Решимость мою разрушил
медленный огонь, зародившийся в глубинах моего существа. Я знала, что этот
огонь, сейчас едва тлеющий, будет разгораться, пока не поглотит меня
целиком, превратив в горящую свечу.
С закрытыми глазами я ждала, пока Гарт разденет меня. Дюйм за дюймом он
пробегал пальцами мое тело. Наша жажда была взаимной; я ощущала, как мощный
поток чувственности, исходящий от каждого из нас, сливаясь в один, накрывает
нас и несет куда-то. Он скинул с себя одежду и провел моими руками по своему
телу. Я снова восхитилась чудесной крепостью его мышц, рук, спины, ягодиц.
Погрузив пальцы в густое золото его волос, я поцеловала его.
Я отдалась ему без стеснения, с радостью, без борьбы. Его твердый клинок
пронзил меня, но эта боль оказалась приятной, волнующей до дрожи. Больше не
было ни криков рабов, ни похотливого капитана, ни оголодавших мужчин,
находившихся всего лишь в нескольких футах от нас. Я позволила Гарту увести
меня в темные пещеры любви, туда, где правило балом наслаждение, где
забывались боль и горечь.
Когда мы, опустошенные, лежали в объятиях друг друга, Гарт, потрепав меня по
голове, сказал:
— Больше ни одной ночи на полу, дикая кошка. Мы и так растратили впустую слишком много времени.
Ослепление страсти прошло, передышка закончилась. Ко мне вернулись слух и
зрение, и снова я слышала стоны рабов. Приподнявшись на локте, я заглянула
ему в лицо. Я сердилась на себя за то, что так тянулась к нему, но знала,
что сейчас не смогу ему отказать ни в чем. Он приобрел надо мной власть. Я
отодвинулась подальше.
— Я ненавижу тебя. Больше, чем раньше. Ничего не изменилось между нами,
ничего!
Гарт потрепал меня по щеке.
— Вот тут ты не права, Элиза. Все изменилось.
С этими словами он отвернулся и уснул.
Глава 5
ЖОЗЕ ФОУЛЕР Красавица Чарлстона
попала в шторм, который даже не всем бывалым морякам
доводилось пережить. Нас швыряло по волнам, как щепку. Человеческий груз в
трюме выл от ужаса. Матросы еле успевали вычерпывать воду из трюма. Мы
находились в теплых широтах, но ветер хлестал ледяными иглами, словно несся
из самого ада. Даже ко всему привычные моряки не могли выстоять на палубе
долго, а рабы, не ведавшие других температур, кроме тропических, страдали от
холода едва ли не сильнее, чем от качки.
Меня швыряло по каюте, словно горошину в пустом ведре. Я не могла найти ни
одного устойчивого предмета, за который можно было ухватиться не то что
руками, а хотя бы взглядом. Во время редких затиший я, свернувшись
клубочком, лежала на койке, измотанная морской болезнью.
— Что с тобой происходит, Элиза? — спрашивал Гарт, когда я,
прижимая руки к желудку, плакала от очередного приступа. — Ты всегда
держалась молодцом, а сейчас совсем раскисла.
— Спасибо за сочувствие, милостивый государь! — с бессильной
злостью отвечала я. — Иногда ваша доброта переходит всякие пределы.
Господи, ну почему ты не даешь мне умереть? Убей меня, Гарт, и положи конец
моим страданиям.
Гарт, черствый человек, только посмеивался.
— Ничего, все пройдет. Завтра море успокоится. Я возьму тебя на палубу,
и солнышко вернет твоим щечкам румянец.
— Уходи немедленно. Ты отказываешь мне даже в том, чтобы я страдала в
одиночестве. Господи, — стонала я при очередном крене корабля. Стол
ездил от одной стены к другой, табуретки катались по полу, как бильярдные
шары, но Гарт со своей обычной усмешкой стоял надо мной, твердо и
несокрушимо. — Убери отсюда свою мерзкую рожу, — взвыла я, —
глядя на тебя, мне делается во сто раз хуже.
Он засмеялся и вышел, а я, вцепившись в койку, чтобы не упасть, как только
его не обзывала.
Шторм утих ночью, и наутро я вышла на палубу, чтобы подышать свежим
воздухом. Море все еще немного волновалось, и, когда я взглянула вверх на
качающиеся мачты, меня затошнило. Я подбежала к борту. Появился Гарт.
— Получше? — спросил он без всяких признаков сочувствия. — Ты
сегодня ночью здорово хулиганила. Совсем мне спать не дала.
— Плохо. — Я вытерла рот платком. — Почему бы тебе не пойти
спать в другое место?
— Как же, Элиза? — удивился Гарт. — Ты же знаешь, что лучшее
место на земле рядом с тобой. Разве я могу бросить тебя в несчастье?
— Чтобы ты свалился с этой мачты и сломал свою поганую шею, — с
чувством сказала я. — Нет ничего приятнее, чем увидеть тебя с
переломанными костями. Чтобы ноги твои отгрызли акулы, чтобы...
Он подкрался ко мне сзади и поцеловал в шею. Дрожь удовольствия прокатилась
по моей спине.
— Смерть — это очень грустно, Элиза, — засмеялся он. Я гневно
вспыхнула и выскользнула из его рук.
— Я ежечасно молюсь о смерти. Твоей или моей, все равно. В любом случае
я буду от тебя свободна.
Я спустилась в каюту. Там пахло потом и рвотой. Открыв окошко, я вытряхнула
постели, затем принесла ведро с морской водой и принялась скрести пол.
— Познакомьтесь, мадемуазель Элиза Лесконфлер, — бормотала я себе
под нос, оттирая с пола грязь, — поденщица, шлюха, авантюристка.
Рожденная в благородном семействе, воспитанная в лучших школах Франции и
Англии, свет очей двора и самого императора! О, как я его ненавижу! Бог
видит, как я его ненавижу!
И снова к горлу подкатила тошнота. Что со мной? Я хорошо переносила море, но
с недавних пор... Может быть, я умираю, успокоила я себя. Не важно. Смерть
все равно лучше того убожества, в котором я вынуждена жить.
Вычистив каюту, я принялась за стирку. Одежда моя была в ужасном состоянии:
дорожный костюм износился, да и белье протерлось. Однажды я попросила Гарта
найти мне иглу. Он исполнил мою просьбу, а потом со смехом потребовал
вознаграждения. Сейчас я уже привыкла управляться с иглой, а первый раз...
Гарт вошел, когда я шила. Хмуро глянув на него, я вернулась к своему
занятию.
— Хорошо, что ты прибралась, — заметил он, — здесь уже начало
попахивать.
Я прикусила губу, чтобы не накричать на него. Гарт присел за стол напротив.
— Какому-то счастливчику достанется такая прекрасная женушка, —
сказал он, разглядывая меня. — Может, ты еще и готовить умеешь?
Я вскинула подбородок.
— Разумеется, не умею.
— Ах, простите, — поспешил извиниться Гарт. — Я не думал, что
мои слова будут восприняты как оскорбление. Интересно, что с тобой делать,
когда мы доберемся до Америки. Ты, вероятно, могла бы стать гувернанткой в
доме какого-нибудь плантатора, может быть, даже выскочишь замуж. Хотя
англичане весьма разборчивы в смысле жен. Тебе лучше податься не в Вест-
Индию, а на север, в Штаты, там народ демократичнее. Половина жителей
Луизианы происходит от французских девчонок, осужденных в своей стране за
незаконное ремесло, да только кто в этом признается! Я уверен, что тебе
удастся отыскать какого-нибудь увальня, готового ради твоей красоты простить
дурной нрав и змеиный язык.
— У меня прекрасный характер! — возмутилась я и чуть было не
отшвырнула рваную юбку, но сдержалась, прилежно продолжая шить. Мне не
хотелось, чтобы он понял, насколько я задета. — Ты тоже не
подарок, — добавила я более ровно.
— Я бы взял тебя к себе в дом, — продолжал Гарт, — но, к
сожалению, не могу позволить себе иметь слуг. Все, что у меня есть, —
маленькая хижина в заболоченной бухте, ну, такие места зовут у нас
луизианскими топями, излюбленное место аллигаторов. Они выползают прямо к
порогу в сезон дождей. Насекомые у нас тоже довольно докучливые. Москиты
величиной с мышь, а змей так много, что из них делают занавески, чтобы не
тратиться на лишние двери.
Я знала, он дразнит меня, но невольно поежилась.
— Нет, — подытожил Гарт, — тебе не понравится в Луизиане. Ты
слишком испорчена цивилизацией, чтобы полюбить девственную природу. Но ты,
конечно же, сможешь устроиться в Новом Орлеане. Девушка с т
...Закладка в соц.сетях
