Жанр: Любовные романы
Опасное окружение
...еко от нас.
Среди зелени гнездилось несколько хижин. Султан, тучный мужчина с широкой
улыбкой, сидевший в окружении слуг напротив большей из хижин, поднялся нам
навстречу с величавой грацией привыкшего повелевать человека. Он считал свою
сделку с капитаном весьма удачной и предвкушал роскошное пиршество в честь
такого знаменательного события. Похоже, на туземцев произвели необыкновенное
впечатление золотые волосы Гарта и моя перламутрово-белая кожа: они, окружив
нас, трогали наши волосы, лица, одежду.
Это место казалось мне раем, а о том, что султан продает людей в рабство —
своих пленников или тех из соплеменников, кто разгневал его, — я
забыла.
Вождь пригласил нас осмотреть деревню, которая представляла собой небольшое
скопление хижин вокруг общего кострища. Пока мы изучали первобытный быт
туземцев, один из людей султана привел новую рабыню, чтобы мы полюбовались
ею. Это была девушка, маленькая и черная, как ночь, с красивым и правильным
лицом и гладкими и красивыми ногами и руками. Один из матросов, прищелкнув
языком, тут же предложил султану кортик и пистолет. Султан, с сомнением
посмотрев на предложенный товар, покачал головой: за такую хорошую женщину
предложили маловато. Тогда другие матросы, охваченные возбуждением от мысли,
что и они могут приобрести себе собственную рабыню, сбросились, чтобы сообща
купить женщину. Султан принял предложение и передал девушку матросам,
которые, цокая языками, стали гладить ее, ласкать, совершенно не заботясь о
том, что бедняжка еле жива от страха.
Когда матросы со своей добычей удалились под деревья, султан поманил Гарта,
сделав ему недвусмысленный знак и указывая на меня. Я поняла: султан
пытается договориться с Гартом о приобретении белокожей рабыни. Неожиданно
раздался женский крик и довольный гогот матросов.
Я побежала на крик. Чуть в стороне от деревни, на песке, бессильно раскинув
руки и глядя в небо, лежала, скуля от страха, чернокожая рабыня, а один из
матросов — на ней.
Подоспевший Гарт удержал меня, схватив за руку.
— Не делай глупостей. Оставь их.
— Останови их, ты должен их остановить, — взмолилась я. — Это
ужасно, это жестоко. Прошу тебя!
— Ты хочешь быть следующей? Я ничего не смогу сделать, если они решат,
что хотят и тебя тоже.
Мужчины с рычанием взбирались на девушку один за другим. Гарт крепко держал
меня, зажав мне рот, чтобы я не кричала. Я сдавленно всхлипывала, не в силах
смотреть на эту жестокую сцену и в то же время не в силах отвести взгляд.
Султан и его люди удивленно взирали на устроенное белыми варварами
представление. Один из чернокожих покачал головой, в недоумении показывая
матросам жестами, что у девушки еще слишком узкие бедра, чтобы рожать
хороших детей.
В удивительно короткий срок матросы насытили свой голод и, застегнув штаны,
отошли от несчастной. Девушка лежала на спине, раскинув в стороны руки и
ноги. Она не шевелилась. Земля между ее ногами пропиталась кровью, глаза
пусто смотрели в небо. Я вырвалась из рук Гарта и подбежала к ней. Упав
рядом с несчастной на колени, я взяла ее руку, стараясь нащупать пульс.
— Она умерла. — В наступившей тишине голос мой прозвучал как
набат. Я повернулась к матросам: — Вы убили ее. Вы — скоты. Надеюсь, что вас
за это повесят.
Мужчины выглядели пристыженными и смущенными. Они настолько увлеклись своим
занятием, что забыли о моем присутствии. Я видела огоньки ненависти,
вспыхнувшие в их глазах: они не скоро забудут о том, что я была
свидетельницей преступления. Отвернувшись, я побежала к морю. Никогда еще я
не знала такого всепоглощающего ужаса, я не могла даже плакать.
Гарт нагнал меня.
— Весьма проникновенное выступление, — холодно произнес он. —
Ты все делаешь для того, чтобы нас убили!
— Почему ты их не остановил? — Я резко повернулась к нему. —
Ты мог остановить их, но не стал этого делать. Ты ничуть не лучше, чем они,
ты, грязное животное!
Глаза его были по-прежнему холодны.
— Разве для тебя это открытие? Пойдем, я отвезу тебя на корабль.
— Они ответят за это? — спросила я, когда мы отчалили от берега; я
мечтала, чтобы их забили до смерти.
— Нет, — ответил Гарт, налегая на весла. — В конце концов она была их собственностью.
Рай обернулся адом. Я больше не выходила на берег, прячась в каюте, лишь бы
не встречаться с теми пятью матросами. Каждый из мужчин на корабле, я
чувствовала это, смотрел на меня с нескрываемой похотью. Они хотели меня и
ненавидели одновременно. Ненавидели только за то, что я была женщиной. Всего-
навсего женщиной! Но они не могли получить меня.
Мне трудно было понять, как может человек докатиться до такого зверства.
Жизнь я узнавала из книг Монтеня и Руссо и не могла привыкнуть к тому, что
людьми можно торговать так же спокойно и обыденно, как торгуют мясом на
рынке краснолицые дюжие мясники.
Красавица Чарлстона
была адом для меня, и
печатью дьявола был отмечен каждый из здесь находившихся. Понемногу и я
стала черстветь душой, спокойно спать под стоны, доносящиеся из трюма, стала
почти равнодушной к боли и страданиям.
Высоко над кораблем кружились чайки. Поманят крылом и улетят.
— Совсем не так, как в блестящем Париже, не так ли?
Гарт Мак-Клелланд подошел ко мне и встал рядом, глядя на море. Сгущались
сумерки, и палуба была почти безлюдна, поэтому я решилась выйти подышать
воздухом. Я ничего не сказала, только смахнула слезы с ресниц и плотно сжала
губы.
— И все же капитан Фоулер чем-то напоминает мне Бонапарта. Ты должна
чувствовать себя совсем, как дома.
— Как остроумно! — с горечью ответила я. — Ты бы, наверное, и
в инквизиции разглядел что-нибудь веселое.
Гарт, все с той же циничной улыбкой, с которой очень редко расставался,
пожал плечами.
— Я не в ответе за ваше присутствие на борту этого судна, мадам.
— Это вы так считаете, мистер Мак-Клелланд, — с нажимом произнесла
я. — Вы не в ответе за то, что происходит здесь, не в ответе и за то,
что случилось с той девушкой на берегу. Если бы меня здесь не было, вы бы
составили тем матросам компанию, не так ли?
— Вы льстите себе, если думаете, что можете удержать меня от того, чего
мне хочется, мадам.
— Не думаю, что вам вообще есть до меня какое-нибудь дело. Почему вы не
позволили капитану бросить меня в море?
— Возможно, потому, что с вами я надеялся сделать путешествие более
приятным. Бог видит, как я ошибся.
Я покраснела.
— Я ничего вам не должна, сударь. У меня нет по отношению к вам никаких
обязательств, ни супружеских, ни каких-нибудь еще.
— В самом деле? Вы вышли за меня по доброй воле и... — Встретив
мой взгляд, Мак-Клелланд осекся. — Советую вам вернуться в каюту, если
не хотите быть съеденной москитами.
Гарт набил трубку и, мимоходом взглянув на небо, зашагал прочь. Легкий
ветерок играл его волосами и густой бородой, успевшей отрасти за время
морского путешествия. Выбирая между потным подбородком и бритьем при качке,
заявил Гарт, он предпочитает первое. Впрочем, большинство мужчин на корабле
сделали тот же выбор. Арманд Валадон исчез. Вместо него возник американец,
называвший себя Гартом Мак-Клелландом, отказывавшийся хоть слово произнести
на французском. Дни напролет он проводил на палубе с матросами или обсуждал
с капитаном проблемы навигации. Он помогал управляться со снастями, пил
виски, разговаривал подчеркнуто грубо и курил в моем присутствии крепкий
табак. Ночи он большей частью проводил в каюте капитана, играя в карты;
приходил очень поздно, раздевался и молча ложился на койку. После первой
ночи он ко мне не прикасался.
Щеки мои до сих пор горят, когда я вспоминаю ту ночь. В первый же день меня
здорово укачало. На все лады склоняя свою несчастную судьбу, я отказывалась
от пищи и питья и к концу дня совершенно выбилась из сил.
Когда Гарт вышел из каюты, я улеглась на койке и под мерное качание корабля
вскоре уснула. Проснулась я от его взгляда. Он был совершенно голый и,
кажется, собирался нырнуть ко мне под одеяло.
— Не смейте ко мне прикасаться, — взвизгнула я, натягивая к
подбородку грубое одеяло. — Вы не смеете. Убирайтесь, грязное животное,
или я буду кричать.
Он вырвал одеяло у меня из рук.
— Я решил, — он наклонился ко мне, — на полную катушку
воспользоваться возможностями, которые ты сама мне предоставила.
Я почувствовала крепкий запах виски. Он был пьян. Никогда раньше я не видела
его пьяным.
— Поцелуй меня, Элиза. — Он прилег рядом и положил руку мне на
лицо. — Иди ко мне и поцелуй меня.
Он запустил руку в вырез рубашки и нащупал грудь, затем, перекатившись на
живот, закинул ногу. И тут во мне словно что-то взорвалось. Он мне был
омерзителен со своей любовью. Я лягалась, пиналась, кусалась, как пойманный
зверь. В конце концов он оставил меня.
Я глубоко вздохнула и только собралась выложить ему все, что о нем думаю,
как в дверь громко постучали. Гарт, надев брюки, вышел, а я прижалась к
стене, всхлипывая и размазывая по лицу слезы и пот.
В коридоре слышался приглушенный разговор, затем Гарт отчетливо произнес:
— Нет, ничего особенного. Вы когда-нибудь слышали, чтобы женщина
устраивала истерику не из-за пустяков?
Смех. Бормотание.
— Нет, благодарю, не надо. На этот раз обойдемся без девятихвостой
плетки. Если вы, конечно, не считаете, что она заслужила публичной порки.
Лично я так не считаю.
Бормотание. Смех. Бормотание.
— Совершенно с вами согласен. Спокойной ночи.
Дверь открылась и закрылась вновь. Я все еще плакала.
— Вы шли к этому весь день и наконец своего добились. Может быть,
сейчас вы утихомиритесь. Я выйду подышать, но на палубе я спать не намерен,
Элиза, и на полу — тоже. Мы разделим эту койку...
— Если вы еще раз подойдете ко мне, я убью вас, клянусь, —
предупредила я.
Гарт усмехнулся.
— Позвольте напомнить, что каюта — моя, а вы, мадам, здесь сбоку
припека.
— Как вы смеете! Вы бросили меня в этой вонючей дыре в Нанте! Вам дела
не было до того, что со мной станется. Вы прекрасно знаете, что я не могу
отсюда уйти, а потому вы просто обязаны уступить мне эту койку.
— Я, мадам, если что и должен вам, так это хорошую выволочку. И однажды
вы получите ее, будьте уверены.
Перекинув рубашку через плечо, Гарт вышел из комнаты. Решив обороняться, я
осмотрелась в поисках мебели, которой можно было бы забаррикадировать дверь.
Табуретки не годились — слишком легкие. Ну почему на корабле нет стульев?
Стол — то, что нужно. Надо придвинуть его к двери, чтобы ее невозможно было
открыть. С лихорадочной скоростью я принялась за работу. Наконец баррикады
были готовы, и я почувствовала себя в безопасности.
Я нырнула в постель, но даже глаз не успела закрыть, как в коридоре
послышались шаги Гарта. Он толкнул дверь. Моя баррикада держалась.
— Элиза, открой дверь, — устало сказал Гарт. — Сейчас же.
Я ничего не ответила, тихонько посмеиваясь над его тщетными попытками
проникнуть в каюту. Чтобы он там замерз на палубе!
Гарт навалился на дверь всем телом. Столешница чуть подалась назад. Пара
таких толчков — и дверь откроется.
— Элиза, — в его голосе звучали грозные нотки, — если ты
сейчас же не уберешь эту дрянь, я вышибу дверь.
— Давай, давай, — храбро ответила я, всем телом налегая на стол.
Гарт толкнул дверь раз, другой. На третий раз стол отлетел, а вместе с ним и
я.
— Укройся, — процедил он, — а то простудишься.
Он даже не смотрел в мою сторону, молча снимая одежду. Раздевшись, он лег на
койку.
— Немедленно вон, — заорала я. — Это моя кровать!
— Присоединяйся, если хочешь, — насмешливо предложил Гарт. —
Места хватит.
— Пошел к черту, — бросила я, устраиваясь на полу в
противоположном углу каюты.
Соломенный матрас не слишком удобное ложе, но по сравнению с ним голые доски
показались мне холодными и жесткими, как камень. Я вспомнила все его
издевательства: когда-нибудь он поплатится за все!
Утром, как только Гарт ушел, я заняла вакантное место на койке и проспала
весь день до вечера. С тех пор я часто спала днем, а потом всю ночь слушала
сонное посапывание Гарта. Если он задерживался у капитана, я наслаждалась
комфортом этой убогой кровати до его прихода, а затем неохотно отправлялась
коротать ночь на пол.
Всю первую неделю я кричала на него постоянно. Я жаловалась на невыносимые
условия на корабле, на несъедобную пищу.
— Может, мне повезет, и ты помрешь до того, как мы доберемся до
цели, — как-то раз в сердцах сказал Гарт.
— Ты думаешь, я не мечтаю умереть? Я молю об этом Бога постоянно! Ты
просто бессердечное чудовище, фальшивый дворянин!
— А ты — фальшивая леди, Элиза, — лениво ответил Гарт. — Что
же с того?
— Свинья! Ты ничем не лучше остальных на этом корабле, такой же скот,
как они. Я больше не могу с этим мириться. Ты должен приказать капитану
немедленно доставить меня во Францию. Я хочу сойти с этого корабля!
Гарт смотрел на меня с жалостью, которая только подогревала мой пыл, и
уходил из каюты. Он знал, что я не решусь следовать за ним на палубу. Я
чувствовала, как в моем присутствии затихают разговоры, видела, как смотрят
на меня мужчины, и — боялась их. Каждый из них дожидался своего часа, и даже
в каюте я чувствовала, как они выслеживают меня, не упуская случая
подглядеть за мной. Все они только и ждали сигнала, что уже можно, и тогда
они разом кинутся на меня.
Несколько раз я делала попытки выяснить, что Гарту, американцу, понадобилось
в нейтральной к Америке Франции.
— Не понимаю, — вздыхала я, — будь ты англичанином — тогда
дело другое.
— Твое понимание происходящего просто ослепляет, Элиза, — отвечал
он. — Можно подумать, что ты все твои юные годы провела в
дипломатической академии.
Я свирепела.
— Может быть, тебе платят англичане? Тогда все становится на свои
места.
— Может быть.
— Ты просто невыносима! Я начинаю думать, что ты устроила весь этот
маскарад просто ради смеха, а на самом деле ты обожаешь Наполеона, считая
его величайшим человеком всех времен и народов.
— По моему скромному разумению, — протянул Гарт, — Наполеон
не более чем выскочка с наклонностями диктатора, мечтающий о том, чтобы имя
его попало в книжки по истории. Однако ему не следует заглядываться на Новый
Свет, пока он еще не до конца разделался со Старым.
— Ага! Значит, ты признаешь, что шпионил!
— Вовсе нет. Я только высказал свое мнение. Кстати, я заметил, что твой
дядя тоже не питает особой любви к своему императору.
— Дядя Тео был знаком с Наполеоном Бонапартом еще с тех пор, как они с
моим отцом были кадетами. А когда Наполеон стал первым консулом, он сделал
отца генералом. Дядя Тео считал его слишком самонадеянным для своего
возраста. Но Наполеон говорил, что всех великих людей считали выскочками,
включая Александра Македонского и Цезаря. Дядя Тео так и не смог оправиться
после революции. Вот почему мы так бедны.
Гарт усмехнулся.
— Бедны, потому что Наполеон — выскочка?
— Нет, из-за революции, — нетерпеливо пояснила я. — Большая
часть владений Лесконфлеров была конфискована, но отец дяди Тео сумел
спрятать фамильные сокровища до лучших времен. Тео говорил, что Наполеон
пришел к власти, ступая по костям лучших и благороднейших семейств Франции.
Он, по мнению дядюшки, намеренно создал хаос в стране, так как понимал: тот,
кто восстановит спокойствие, будет считаться великим правителем.
— Твой дядя весьма разумный человек, — согласился Гарт.
— Совершенно верно. Но все же скажи: кто ты? Ведь я не смогу выдать
тебя сейчас, посреди океана. Почему ты не расскажешь мне правду?
Гарт безразлично пожал плечами.
— Потому что это не касается ни тебя, ни кого другого.
Я топала ногами, кричала, умоляла, но все тщетно, больше мне ничего не
удалось добиться. Он оказался крепким орешком.
Наш корабль стоял у берегов Африки примерно два месяца. Наконец капитан
счел, что у него достаточно невольников. Обещанные султаном несколько сотен
рабов прибыли за пару дней до отплытия и были переправлены в и так уже
переполненный трюм.
Гарт запретил мне и близко подходить к люку, ведущему в трюм, но как-то раз
стоны снизу чуть не свели меня с ума, и я решилась посмотреть своими глазами
на то, что там происходит. Обычно люк охранялся, но на этот раз поблизости
никого не было. Я не без труда отодвинула тяжелую крышку и спустила вниз
короткую лестницу.
В нос мне ударила жуткая вонь, послышались звон цепей, мольбы и стоны. Глаза
мои понемногу привыкли к темноте, и я разглядела Преисподнюю, в которой
оказалась. Я медленно шла в узком проходе между нагромождениями человеческих
тел справа и слева от меня. Невольники теснились на нарах, словно уродцы в
каком-то чудовищном магазине, не в силах не то что встать — даже
повернуться. Там, где едва хватало места для одного, помещались пять
человек. Женщин и мужчин держали отдельно, и, поскольку женщины меньше
мужчин, их
умяли
на нарах еще плотнее. Один раз в день несчастных
небольшими группами выводили на палубу подышать воздухом и поесть. Рабов
кормили насильно, словно гусей, приговоренных к закланию. Эти короткие
прогулки были единственным просветом в их страшной жизни, оставшиеся
двадцать три с половиной часа в сутки они должны были лежать в вонючем
трюме, задыхаясь и медленно умирая.
Я медленно шла по этому коридору смерти, чувствуя, как ком поднимается в
горле. Только сейчас я заметила, что иду по вонючей грязи, которая была не
чем иным, как человеческими экскрементами. Нога моя наступила на что-то,
похожее на балку или брус. Нагнувшись, я нащупала человеческую ногу,
окоченевшую и холодную. Слабо заплакал младенец.
Капитан сказал, что взял на борт четыреста чернокожих. Четыреста человек в
помещении размером с библиотеку дяди Тео. Еще он сказал, что и две сотни
принесут достаточно выгоды. Это чудовище запланировало гибель половины от
голода, тесноты и болезней. Каждый день матросы сбрасывали в море новые
трупы.
Стон, звучавший громче других, достиг моих ушей. Не сразу я узнала свой
голос. Я поняла, что если не уйду из этого ада немедленно, то сойду с ума. Я
повернула назад и, шлепая по вонючей трясине, бросилась к выходу, повторяя
молитвы, те самые молитвы, что не произносила с тех пор, как была ребенком.
И вдруг я услышала, как захлопнулась крышка люка. Я оказалась в полной
темноте. Нащупав лестницу, я полезла наверх, но корабль качало, я потеряла
равновесие и полетела вниз, на груды тел. Ко мне потянулись руки, несчастные
хватали меня за одежду, за лицо, молили о спасении, о воздухе, о свете, о
свободе. Я отчаянно закричала, стараясь нащупать лестницу. Наконец я
добралась до люка и принялась стучать, сбивая костяшки пальцев о грубое дно
крышки.
Наконец мне открыли, и грубые руки вытащили меня наверх.
— Как вам понравилось в трюме, мадам? — ехидно поинтересовался
капитан Фоулер. — Я уже решил было посадить вас на цепь с остальными,
раз они вам так нравятся. Несносная баба, повсюду сующая нос! — И он
грубо отшвырнул меня.
Я упала, но знакомые сильные руки помогли мне подняться.
— Пойдем, Элиза. Нам пора в каюту.
Я взглянула Гарту в лицо.
— Ужасно, ужасно, — бормотала я как безумная. — Хуже, чем с
животными, Гарт. Они живут как свиньи в клетке, только хуже, много хуже.
Кошмар.
— Ради Бога, Мак-Клелланд, если я еще раз увижу эту стерву поблизости,
я выпорю вас обоих. Чтобы я ее не видел, понял? В следующий раз я брошу ее в
трюм и буду держать там до самой Ямайки.
— Пойдем, Элиза. — И Гарт потащил меня за собой. В каюте он раздел
меня донага и вымыл с головы до ног горячей водой с грубым мылом. Я стояла,
поеживаясь, посреди комнаты, пока он скреб мою кожу и намыливал голову,
изгоняя тлетворный запах разложения с волос и тела.
— Ну почему ты не можешь противостоять ему? — повторяла я сквозь
слезы. — Почему ты всегда на его стороне? Тебе надо спуститься в трюм,
Гарт, и посмотреть самому, что сделал этот негодяй Фоулер. То, что он
сотворил, позорит человеческий род! Я представить не могла, что человек
может так обходиться с себе подобными!
— Попридержи язык, Элиза, — оборвал меня Гарт. — Во имя всего
святого, ты можешь помолчать?
Мгновение я смотрела на него молча, а потом разразилась потоком слез. Гарт
достал мою ночную рубашку и помог просунуть руки в рукава.
— Если ты сейчас же не успокоишься, я вынужден буду тебя ударить.
— Ты... ты не посмеешь!
— Твое упрямство может стоить жизни нам обоим.
— Врешь, — бросила я ему в лицо. — Мы пассажиры, оплатившие
проезд, разве не так? Он... Он ничего с нами не сделает. Не посмеет.
Гарт покачал головой.
— Ты так... молода, — произнес он устало. — Разве сегодняшний
случай ничему тебя не научил? Неужели ты не понимаешь, что человек,
торгующий людьми, как вещами, способен на все? Неужели ты всерьез думаешь,
что те несколько несчастных монет, которые он получил, остановят его, если
он вздумает избавиться от нас? Подумай, Элиза. Рассуждай как женщина, а не
как наивное дитя. Наш капитан занят опасным промыслом, и сам он человек
опасный.
— Ты тоже опасный человек. И все-таки я выжила.
— Выжила, — вздохнув, согласился Гарт. — Так почему бы тебе
не взглянуть на то, что происходит, как на очередное испытание твоей воли и
мужества? Ты должна пережить и это путешествие, и капитана Фоулера. Держись
подальше от трюма и от капитана. Это упрямый и невежественный человек. Он
действительно верит, что женщина на корабле приносит несчастье, и в
определенном смысле он прав. Ты представляешь, что делает с сотней мужчин на
борту присутствие единственной женщины? Ты не знаешь, о чем они думают,
глядя на вас? Не понимаешь, что бы они с тобой сделали, будь у них хоть один
шанс? Вспомни ту несчастную девочку в Даоми, Элиза. Она умерла, потому что
матросы целых шесть недель кряду изводились от желания, глядя на красивую
женщину и не имея возможности коснуться ее.
— Ты обвиняешь меня в ее смерти?
— Я только еще раз хочу предупредить тебя, Элиза: держи себя в узде. Я
не шучу и не дразню тебя. Держись подальше от капитана и не впутывайся в его
отношения с рабами.
— Ты боишься его? Ты просто трус, как я и подозревала!
Гарт сжал губы.
— Я не трус, Элиза, но я и не безрассудный дурак. В отличие от тебя.
Мой тебе совет: взрослей побыстрее. Отбрось нелепые представления о
человеческой порядочности и принимай действительность такой, как есть.
— Когда мне понадобится твой совет, я у тебя попрошу, — ядовито
заметила я.
— Как тебе угодно. Только больше не приходи ко мне плакать от
разочарований и обид. Тебе не стоило смотреть на то, что происходит в трюме.
Об этом ты должна была догадаться сама, да и вычищать трюм ты не
собираешься. Я не святой и не подвижник, да и ты не из их числа. Забудь о
том, что видела. Забудь рабов. Все забудь.
— Никогда! — запальчиво ответила я. — Я никогда не забуду их
и никогда не прощу тебе жестокосердие. Я не святая и не подвижница, но я —
человек, и сердце мое истекает кровью при виде человеческих страданий. Я не
могу поверить, что ты ничего не чувствуешь: ни злости, ни гнева, ни скорби.
Что ты за человек, Гарт Мак-Клелланд?
Гарт собрал в кучу мою одежду, бросил ее в таз и пошел к двери.
— Куда ты с этим собрался?
— Выброшу это барахло за борт.
— Нет! У меня так мало вещей и одни-единственные туфли. Прошу тебя, не
делай этого. Я сама все вычищу, Гарт.
Гарт поставил таз с вещами на пол.
— Как пожелает моя госпожа. Может быть, домашние дела отвлекут тебя от
приносящей одни проблемы благотворительности.
С этим он вышел.
Я упала на койку и закрыла руками лицо. Ужас захлестнул меня; я словно
предчувствовала: худшее ждет впереди. И я оказалась права.
Следующие несколько дней прошли без происшествий. Н
...Закладка в соц.сетях
