Жанр: Любовные романы
Семейные тайны
...;— Мы тебя
побили.
Забудь про это. Даже просто думать о Джейке означало снова впускать его в
свою жизнь, а Бен этого не хотел. Ненависть отбирала слишком много душевной
энергии, а Бену не хотелось тратить ее на отца. Все воспоминания о Джейке
должны были остаться там, где лежало тело этого человека — в могиле. С
прошлым покончено.
Линдси вернется в дом, когда созреет, думал Бен, разворачивая машину в
направлении от моря — домой. Сестра — отличный фотограф, и это было видно по
журналу — там все пронизано душой и человеческим теплом. С таким природным
талантом она и в самом деле далеко может пойти.
— А ты, Уайтейкер? — спросил он, посмотрев на свое отражение в
зеркальце заднего вида. Черт возьми, когда же у него будет возможность
поставить свой собственный фильм? Он чувствовал, как от картины к картине
злоба и ярость все больше переполняют его. Выжимали, как губку, оставляли с
носом, а сами снимали сливки с того, что целиком было его заслугой. Чаша
терпения стремительно истощалась, ему приходилось черпать его из самых
глубоких колодцев души, все время ждать, наблюдать и совершенствовать,
совершенствовать, совершенствовать свое ремесло. И когда придет его время,
он будет знать, что делать. Он потребует права на постановку своей
собственной картины и предоставит решать тем, у кого деньги и власть. И если
они откажут, он удивит их всех. Он сделает все сам. Каждую свободную от
съемок минуту он теперь использовал на чтение сценариев, приходивших в
студию
слева
. Их авторы, не располагавшие агентами и адвокатами, мечтатели
и честолюбцы, горели желанием на нескольких десятках страниц во всем блеске
раскрыть свой талант. И где-то в бесконечном завале сценариев был тот
единственный, который он искал.
Бен оторвался от размышлений. Он вновь влился в поток транспорта, и дорога
поглотила внимание. Неожиданно он почувствовал себя усталым и выжатым, как
лимон. Как он и надеялся, поездка помогла сбросить напряжение, и образ
кровати манил и звал его.
Через двадцать минут Бен вошел в свои фешенебельные апартаменты на крыше
многоэтажки, сбросил с себя спортивную куртку и прикрыл дверь. Спустившись в
гостиную, расположенную тремя ступеньками ниже, он рассеянно посмотрел в
гигантские — от пола до потолка — окна, за которыми открывалась изумительная
панорама города. Нажатием кнопки можно опустить тяжелые портьеры на окна, но
Бен редко пользовался ее услугами, предпочитая держать окна незакрытыми.
Помещение было отделано хромом, стеклом и материалами угольно-черного цвета.
Оно поражало острыми углами и экстравагантными формами размещенных в нем
предметов, среди которых выделялась блестящая черного цвета скульптура
высотой чуть не в восемь футов под названием
Плачущая
.
Дизайнерские увлечения Бена не на шутку тревожили и шокировали мать, как и
многих женщин, которых он водил сюда. Вид был не особо умиротворяющим, тех,
кто был не в ладу с собой, он потрясал и вгонял в тревожное возбуждение. По
реакции входивших в дом людей Бен много мог узнать о них. В матери он открыл
женщину, слишком часто сталкивавшуюся с грубыми сторонами жизни и потому не
переносящую на дух эпатирующую резкость и угловатость его покоев. А вот
Линдси... Когда она первый раз навестила его здесь, то с ходу плюхнулась на
диван и тут же спросила, не найдется ли у него в серванте какой-нибудь
ерунды червячка заморить. Она была в прекрасном настроении, и Бен часто
ловил ее взгляд, задумчиво разглядывающий скульптуры, казалось, они были для
нее источником вдохновения.
По замыслу Бена, квартира выполняла определенное предназначение. Она
воплощала в себе необходимость быть начеку, никогда не расслабляться
полностью, как того требовала быстрая и безжалостная карьера ее хозяина. Тем
не менее, сознавая важность крепкого, восстанавливающего силы сна, спальню
Бен сделал на резком контрасте с прочими комнатами. Она была выполнена в
теплых землистых тонах, успокоительно действующих на усталое тело и душу.
Две комнаты для гостей опять сверкали хромом, стеклом и антрацитной
чернотой.
Бен стащил с себя одежду и на скорую руку принял горячий душ, смывая с себя
последние следы общения с Глорией. Остаток ночи он хотел провести один, в
своей постели, размышляя о Линдси и о том, что будет дальше.
Но все, о чем он собирался думать, было моментально отброшено и позабыто,
стоило ему сладко растянуться в постели.
На следующее утро Линдси заказала в номер кофе, клубнику со сливками и
рогалик. Она ела в постели, откинувшись на мягкие подушки. Утренняя газета —
бесплатная услуга постояльцам гостиницы — лежала на подносе, но Линдси была
слишком занята: она вовсю ругала себя, и поэтому заголовки скакали перед
глазами, не доходя до сознания.
Ну почему, ну почему, вновь и вновь спрашивала она себя, угораздило ее
попасться на голос сексуального влечения и жалобные слова этого Дэна
О'Брайена? Святое небо! Чего ради она решила тащиться через весь город? Ради
того, чтобы послушать, как он будет читать роль из пьесы, о которой она не
имеет ни малейшего представления? Велика радость! Так почему это произошло?
Да потому что завороженная его магнетическим голосом, она готова была на
коленях приползти в этот театр, если бы он того потребовал!
Да-а-а, выдохнула она. Следовало бы объявить голос Дэна вне закона как
смертельно опасный вид оружия, а заодно уж и его невероятные голубые глаза,
волосы цвета вороньего крыла, его лицо, его тело, его всего в
совокупности!.. Он был так красив, его дикция была такой плавной и четкой;
наверное, теперь он думает о ней как о глупейшей и наивнейшей женщине на
Земле. Если бы он только знал — не дай Бог! — какой чудный трепет
пробегал по ее позвонкам, когда он говорил, что любит ее! Да он бы,
вероятно, по полу катался от смеха. Если б он знал, что она все еще ощущает
на губах прикосновение его губ — чур-чур, Господи, сохрани!
Линдси надкусила намазанный маслом слоеный рогалик и уставилась в потолок.
Она порылась в памяти, вспоминая всех мужчин, с которыми провела больше часа
во время своих блужданий по стране. С некоторыми все ограничилось беседой,
другие были настолько приятны, что она даже обедала с ними. С мужчиной из
Оклахомы она ездила на аукцион фермерского инвентаря, а с одним типом из
Нового Орлеана даже танцевала как-то вечером.
Но всегда и везде она была начеку. Она принимала ледяное выражение, не
допуская даже намека на нежелательное продолжение отношений, а когда решила,
что вечер окончен, то так оно и было, черт возьми! Она была женщиной,
которая держит себя в руках.
До вчерашнего вечера.
Линдси налила в чашку кофе из серебряного кофейника, положила сахару и пригубила дымящуюся жидкость.
Можно было бы уехать из Нью-Йорка, рассуждала она. Продать трейлер, за
постой которого приходится платить просто возмутительные деньги, и все
потому, что ночью она не горит желанием раскатывать вместе с лунатиками по
этому сумасшедшему городу. Прямо сегодня улететь к Бенни и — ну,
разумеется! — к матери и пасть в их любящие объятия. Похоронить свою
боль и ощущение предательства по отношению к живым и мертвым. И благосклонно
повернуть лицо навстречу блистательному будущему. Да, можно было бы взять и
уехать домой.
Но она знала, сидя в тишине роскошного номера, что пойдет в театр на
прослушивание роли и будет смотреть на Дэна О'Брайена.
Потому что он просил об этом.
Это было просто, как дважды два.
И эта простота делала все таким сложным и запутанным.
Линдси вздохнула. Она пойдет в театр, наденет самые линялые джинсы, видавший
виды свитер и самого затрапезного вида куртку. Она выйдет из такси за два
квартала до театра, остаток пути пройдет пешком, приметив на пути какую-
нибудь автобусную остановку, на которой якобы сошла. Она — свободный
фотограф, пробивающий себе дорогу, и должна вести себя сообразно своему
положению.
Она должна стать воплощением лжи.
И будет им.
Линдси переставила поднос с неоконченным завтраком на вторую половину
королевской — судя по ее размерам — кровати и откинула одеяло. Когда она
зашла в душ, то внезапно увидела себя — маленькая марионетка, которую Дэн
ведет на ниточках. И где-то в глубине души она испытала смутное
удовлетворение от того, что этот мужчина будет дергать за ниточки предельно
осторожно и деликатно.
Пока на удивление чистое такси везло Линдси через город, ей пришло в голову,
что она совершенно не представляет, что это такое — мир театра.
Когда ей было шесть лет, Джейк взял ее на съемки в студию, где снимал
очередной фильм.
Сначала ее захватили яркие огни и суматошное движение вокруг, но тут Джейк
потребовал тишины, и начали снимать сцену между главными героями — мужчиной
и женщиной.
Линдси ошеломленно смотрела, как героиня рыдала, умоляя героя не покидать
ее. Герой отталкивал ее, заявляя, что никогда не вернется к ней. Когда
женщина упала на колени и закрыла лицо руками, по щекам Линдси потекли
слезы.
Но потом кто-то крикнул
Стоп!
, и героиня преспокойно встала на ноги и
спросила, не прибыл ли фургончик с закусью, и пообещала удавиться за стакан
кофе и бутерброд.
Линдси была потрясена, расстроена и ужасно смущена. Как могут люди включать
и выключать в себе те или иные чувства, поражалась она. Что же выходит: у
взрослых в голове есть специальные кнопки, нажимая на которые можно
заставить смеяться, или плакать, или гневно орать? А что, если эти кнопки
заклинит? Что же тогда — ее мать и отец на всю жизнь останутся злыми?
Когда она поделилась своими страхами с Джейком, тот всласть нахохотался, а
после объяснил, что эти люди — актеры. Но для шестилетней Линдси это было
неудовлетворительным объяснением. Как различить, кто актер, а кто —
настоящий? Отец приходит в эту студию каждый день. Где гарантия, что он
однажды не превратится в одного из этих людей — в актера? Когда он смеется
вместе с ней — это искренне или он притворяется? Как узнать, правда это или
нет?
Линдси пожаловалась на живот, и в лимузине Джейка была отправлена домой, и
ей больше не пришлось видеть этого притворства. Больше она в студии не
появлялась. Она смотрела окончательные варианты картин отца, и то лишь
потому, что этому событию всегда посвящался званый вечер. Джейк устраивал
частный просмотр в домашнем кинотеатре, и допускалась на эти пышно
обставленные приемы только самая избранная публика.
Когда Линдси отослали в Швейцарию, ей в силу малолетства не дозволялось
ходить с друзьями в кино, и единственные картины, которые она могла
смотреть, были те, что делал отец. Она приучила себя погружаться в
происходящее на экране и постепенно вытеснила из памяти детское воспоминание
о людях, которые включали и выключали чувства, чтобы затем показывать их
записанными на кинопленку. С годами она смогла оценить талант отца, его
способность выжать максимум из тех, с кем работал. Линдси не испытывала
желания смотреть фильмы других режиссеров, потому что в глубине души ей надо
было знать, что Джейк к этому причастен, что он заранее определил, что
хорошо и что плохо, где нужно плакать, а где смеяться или гневаться —
разумеется, всегда по его команде. Потрясение, пережитое ею в шесть лет,
вроде бы позабылось, но полностью избавиться от него она так и не смогла.
И ей было теперь так странно представлять себя сидящей в театре: она будет
смотреть пьесу, и кто-то будет нажимать на ее эмоциональные кнопки, и в тот
момент, когда готова будет залиться слезами, где-то за кулисами актер
спросит про кофе и бутерброд.
И тем не менее она сейчас в компании сумасшедшего лихача-таксиста несется
через весь город, чтобы отправиться в театр.
Взросление, подумала Линдси, это не прогулка на пикнике. Обладание
богатством — не гарантия того, что тебе будут подарены судьбой розовые очки,
которые заслонят от лицезрения голой правды жизни.
Линдси тихо засмеялась. Жизнь, дарованная случайно, может раздавить своей
тяжестью избранника. Но не ее — Линдси Уайтейкер-Уайт. Она намерена взять от
жизни все, что та может предложить, и не позволит призракам из прошлого
определить ее судьбу.
А как же быть с Дэном? С маской, которую она надевала ради него? Это не,
продлится долго. Скорее она уедет из Нью-Йорка и никогда больше не увидит
Дэна. Ложь, которая сопровождала ее сейчас, была безобидной. Благодаря ей
она сможет увидеть его, смеяться с ним от всей души, наслаждаться его
присутствием. И потом она тоже что-то дает Дэну, присутствуя рядом с ним в
тот момент, который ему, с его эксцентричным артистическим воображением,
кажется самым важным в жизни.
— Приехали, леди, — сказал таксист. — Мы в двух кварталах от
театра, адрес которого вы мне дали.
— Отлично, — сказала Линдси. Наклонившись через сиденье, она
расплатилась, потом вышла из такси и побрела по тротуару.
Чтобы идти в ногу с идущими рядом пешеходами, Линдси ускорила шаг и
наклонила голову, пряча ее от пронизывающего насквозь холодного ветра.
Теперь она была всего лишь одной из многих, и мысль об этом позабавила ее.
Она спешила, не привлекая ничьих взглядов — одинокая капля в людском море.
Но как же меняется это море душ при переезде из одной части страны в другую!
Линдси сверила адрес обшарпанного здания с тем, что был записан у нее в
книжке, и, не замедляя шага, пошла дальше, поправив сумку на плече.
Фотоаппарат был засунут на самое дно холщовой сумки и всегда наготове на тот
случай, когда срочно потребуется снять то, что грех пропустить.
А потом она увидела его.
Высокий, большой, темноволосый, он стоял перед театром, подняв плечи от
ветра. Он всматривался в лица проходящих, выискивая в людском потоке ее
лицо. Ее лицо.
— Дэн! — закричала Линдси и бросилась к нему. Лицо его озарилось
улыбкой, способной — мелькнуло в голове у Линдси — согреть в самый холодный
день. Он распахнул руки ей навстречу, и она, ни секунды не колеблясь,
безотчетно повинуясь порыву бешено стучавшего сердца, окунулась в его
объятия. Ее обволокли тепло и сила, и она прильнула к их источнику,
растворяясь в них.
Затем она откинула голову назад, улыбнулась и увидела, что его улыбку
сменило выражение, непонятное ей. Ее собственная улыбка потухла.
— Ты пришла, — сказал он, и его глубокий, густой голос казался
слегка надтреснутым. — Боже, Линдси Уайт, ты пришла.
И затем его рот слился с ее.
Это был не прежний, мягкий и осторожный поцелуй, он был крепок и
требователен. Язык Дэна, раздвинув ее губы, проник глубже. Линдси встретила
его язык своим, и — холодный ветер, люди, спешащие мимо них по
тротуару, — все было позабыто. Остался вкус языка Дэна, сила и жар его
тела, страстная напряженность которого, возрастая с каждой секундой, грозила
взорвать ее изнутри.
Дэн приподнял голову, затем зарылся в ее шелковистые волосы, с дрожью вдыхая
их запах. Дэн медленно отступил, и глаза их встретились.
— Ты пришла, — сказал он снова.
— Пришла, — сказала она, улыбаясь.
Он накрыл ее плечи рукой и направился к двери.
— Погоди-ка, — сказала Линдси и вытащила камеру из сумки. —
Улыбаемся! — сказала она. Она проворно сновала вокруг него, фотоаппарат
беспрерывно щелкал, кадр шел за кадром.
Дэн засмеялся, широко развел руки и картинно откинул голову.
— Почему не вылетает птичка? — спросил он. — Я так ее люблю.
Линдси не могла не рассмеяться вместе с ним и вдруг, посмотрев в небо,
подумала, что их смех — такой прекрасный, свободный и немыслимо живой, не
мог не быть чем-то материальным. Качая головой и удивляясь собственной
глупости, она последовала в здание через открытую Дэном дверь. Они оказались
в маленьком холле с тремя запертыми двустворчатыми дверьми в стене напротив.
— Как тут тихо, — прошептала Линдси.
— Точно. Теперь послушай, Линдси. Тебе нужно получить кратенькую
информацию о том, что я буду играть. Это будет кульминационная сцена из
третьего акта пьесы. Парнишка вернулся домой из Вьетнама и узнал-таки, что
за время его отсутствия жена завела любовника. Он идет на улицу, долго
разговаривает с ночными звездами, спрашивает, их ли мерцание он видел
однажды в джунглях. Затем рассказывает им, что он там выделывал, весь этот
кошмар, а дальше — о том, что узнал о жене. Улавливаешь?
— Да, — закивала Линдси. — Все это звучит ужасно грустно.
— Что есть, то есть, ангел мой, такова жизнь. Итак. Я буду
представлять, что ты — это звезды. Я буду говорить с тобой. Я не смогу тебя
видеть, но буду знать, что ты — там. Ты — мое средоточие. И только ты будешь
для меня существовать. Идет?
— Идет. Ты нервничаешь?
— Не то слово. Мне нужно во что бы то ни стало получить эту роль. Она
моя, я это ощущаю всей кожей.
— Покажи им, где раки зимуют, О'Брайен. — Она провела своими
губами по его губам. — Сломай руку, или ногу, или что там тебе
предписано по роли.
— Оставь эти глупости, — сказал он, ухмыльнувшись. — Я все
устрою так, что роль будет моей.
Одна из деревянных дверей открылась, и оттуда высунулась голова.
— О'Брайен?
— Точно.
— Ваша очередь. Поторопите свою задницу.
— Просто очаровательно, — пробормотала Линдси.
Дэн быстро поцеловал ее и бережно усадил на последнее сиденье в заднем ряду,
а сам пошел по проходу, расстегивая на ходу куртку.
Когда глаза привыкли к темноте, Линдси огляделась. Потом сняла куртку и
положила сумку на пол — ей показалось, что она находится в холодной и сырой
пещере. По спине поползла дрожь. Единственное пятно света было где-то
вдалеке — на сцене.
Не нравится ей это место, подумала Линдси. Не хочется ей приходить сюда, в
мир притворства, где не было ничего реального, настоящего, во что можно было
бы поверить. Господи, нет, она не может оставаться здесь, в этой ужасной
темноте, которая, казалось, обвивалась вокруг нее, высасывая воздух из
легких.
— О'Брайен! — прогремел голос. Линдси подпрыгнула в кресле. —
Валяй. Гони свой кусок. Мы не можем убивать на тебя целый день, малыш.
Дэн вступил в круг света, и Линдси окаменела на своем сиденье. Он был весь в
черном: черные брюки, черный свитер, темные волосы, поблескивающие на манер
вороньего крыла. Звук ее сердца заполнил все на свете, и она судорожно
стиснула руки на коленях, каждая мышца тела напряглась.
— Я готов, — сказал Дэн.
— Тогда начинай, — раздался голос из темноты.
Дэн вышел из круга света, затем снова появился в нем, сделал несколько
медленных шагов, остановился. Он посмотрел вверх, как бы на небо, затем
перевел взгляд на зрительный зал. Их разделяли ряды сидений и гнетущая
темнота, но Линдси почувствовала, как их глаза встретились. Она ощущала
напряженность, с которой он смотрел на нее, и очнулась от щемящей боли в
груди: оказалось, она задержала дыхание. Линдси соскользнула на край сиденья
и вцепилась в спинку переднего кресла, не замечая боли в пальцах.
Ее глаза были прикованы к Дэну.
И вот он заговорил.
Он изливал все свои горести звездам, которыми была она. Линдси забыла про
темноту, холод исчез, театра больше не существовало. Были Дэн и слова,
которые он говорил ей, звеневшие от муки и отчаяния. Он протянул к ней руки,
уронил и вновь продолжил говорить срывающимся от переполнявших его чувств
голосом, рассказывая про ужасы, свидетелем которых был, о всем том, что
потерял.
Слезы текли по лицу Линдси, горячий комок застрял в горле. Не сознавая, что
делает, она встала и начала медленно приближаться к нему по проходу. Слезы
лились потоком, падали на воротник, на свитер, пока она шла.
— Господи, за что? — сказал Дэн со стоном. Он воздел сжатые кулаки
к небу.
А потом установилась тишина.
Дэн уронил руки и тряхнул головой, словно выходя из транса, и в этот момент
Линдси подошла к первому ряду. Она всхлипнула, и звук этот показался криком
в тишине зала. Дэн вздрогнул и пристально посмотрел на нее.
— Смотрите, — сказал один из мужчин в первом ряду. — Смотрите
на нее.
— Черт меня побери, — сказал другой голос.
— Дэн? — прошептала Линдси.
— О, Боже, — сказал Дэн. Он подбежал к краю сцены, спрыгнул в
проход и, приблизившись, прижал к себе. — Ну-ну-ну, — сказал он,
баюкая ее. — Не плачь. Все в порядке, Линдси, посмотри на меня. Это
только роль, роль, которую я играл, вспомни, что я тебе говорил.
— Пусть дадут свет в зале, — крикнул один из мужчин.
Вокруг вспыхнул свет. Линдси заморгала, затем ее глаза в ужасе расширились.
Она вырвалась из рук Дэна и, побледнев, огляделась.
— Господи! Я прошу меня простить, мне очень жаль, — торопливо
сказала она, стирая со щек слезы. — Я не заметила, как пришла сюда,
и... О, пожалуйста, — обратилась она к двум мужчинам, поднявшимся со
своих мест. — Дэн тут ни при чем. Не вините его. Я не знаю, что это
такое со мной. Я просто... Ему было плохо, и я... Извините, мне так жаль...
— Все в порядке, Линдси, — сказал Дэн, обнимая ее за плечи. —
Ну-ну. Ты у меня ведь умница. Я здесь, я рядом.
— Ну, О'Брайен, — сказал один из мужчин, пробираясь в
проход, — пусть ваш агент звонит и обговаривает условия.
— Что? — спросил Дэн, бессмысленно глядя на мужчину.
— Черт! Вы чуть не вышибли из меня слезу, — сказал тот, — а
ведь при мне эту роль исполняли минимум десять раз. Видимо, ваша дама не
видела вас раньше в этой роли?
— Нет, не видела, — сказал Дэн.
— И вы сразили ее под корень. Итак, О'Брайен — роль ваша!
— И это без дураков, — сказал другой мужчина, присоединяясь к
ним. — Ты меня вывернул наизнанку, малыш. У тебя наверняка было в
прошлом что-то схожее с этим парнем, но так преподнести все это сейчас?
Знай, что если меня снова начнут мучить кошмары о Вьетнаме, я подам на тебя
в суд. Ты здорово сыграл, О'Брайен. Чертовски здорово! Будь здесь в восемь
утра через три дня, и приготовься работать как черт. Мы открываем сезон
через месяц. Мои поздравления.
— Спасибо, да, спасибо, — сказал Дэн, наконец-то улыбнувшись. Он
пожал руки каждому из присутствовавших. — Спасибо. Вы не пожалеете,
обещаю.
— Скажите вашему агенту, что я хочу связаться с ним сегодня. Ну, а
теперь убирайтесь отсюда. Нам еще работать и работать. Сводите свою даму в
хороший ресторан, О'Брайен. Она того заслужила. Ступайте.
— Да, да, мы уходим, ни секунды задержки, — сказал Дэн, хватая
куртку. — Пошли, Линдси.
— А? Что? — спросила она, смотря на него стеклянными глазами.
— Победа, ангел мой! — сказал Дэн. — Ну, пошли.
Он взял ее за руку и повел по проходу.
Линдси плохо помнила, как они выходили из театра. Она обнаружила только, что
стоит на тротуаре, в руках — куртка и сумка, а секундой позже ее бережно
целует Дэн О'Брайен. Глаза ее широко раскрылись, и Дэн, ухмыльнувшись,
легонько встряхнул ее за плечи.
— Линдси, приди в себя, милая, — сказал он. — Ты где-то в
четвертом измерении?
Линдси захлопала глазами.
— А? О-о! О-о! Дэн, мне так совестно. Я...
Он быстро поцеловал ее.
— Слушай меня, красивая глупышка! Я получил роль! Линдси! Мы вместе
добились этого. Я играл для тебя, и это сработало. Я знал, что так будет,
что все на этот раз пойдет иначе. Я чувствовал...
— Да, роль твоя. Они ведь, кажется, сказали об этом? Боже, я так
счастлива за тебя. Ты был чудесен! Я так боялась, что все испортила. Я не
заметила, как встала на ноги и пошла, клянусь тебе. Просто вдруг я оказалась
там, перед сценой, мне нужно было успокоить тебя.
— Боже, Линдси, я так люблю тебя, так люблю! — Он взял из ее рук
куртку и подал ей. — Вот, оденься, а то простудишься. А теперь мне
нужно заехать к себе на квартиру, позвонить агенту, маме... всему миру, черт
возьми!
Линдси накинула куртку и прижала к груди сумку. Дэн трещал, как заведенный,
и, притиснув ее к себе своей лапищей, повел по тротуару.
Линдси через плечо оглянулась на театр и насупилась. Ее била дрожь, и
температура окружающей ср
...Закладка в соц.сетях
